жаме́ вю

«В искусстве, как и в жизни, всё вoзможно при условии, что оно основано на любви»

Марк Шагал

Всё начиналось и заканчивалось Хогвартсом. Гермиона пришла к выводу, что почти не помнит своей жизни до появления в магическом мире. Как сильно она бы ни старалась вспомнить своё детство, у неё никак не получалось, а если и получалось, то смутными, ничего из себя не представляющими отрывками. Она не помнила имена друзей, соседей, не понимала, чем занималась до попадания в магический мир. Это нормально – не иметь чёткого представления о своём детстве, но нормальным ли было не помнить его? Существовала ли она вовсе? Словно заблудший в поисках попаданец, она никак не могла отследить свои шаги до определённого момента путешествия. Запрыгнув в воронку непрекращающихся событий, где Гарри стал её ориентиром, она не могла из неё выпрыгнуть, а когда её оттуда достали, Гермиона поняла, что осталась ни с чем. Пока её друзья решали свою судьбу, она медленно тонула, задавая себе одни и те же вопросы, словно заезженная пластинка. Кто я? Кому я принадлежу? Куда мне идти? Вокруг был целый мир, неизведанный мир, столько дорог и столько возможностей, но всё, на что Гермиона была способна, это хлопать глазами, словно потерявшийся ребёнок. Поэтому, когда ей представился шанс, она собрала чемодан, села на поезд и уехала туда, где, как казалось, был её дом. Потому что всё, что начиналось в Хогвартсе, там и закончится.

***

Как много времени прошло с того момента, когда она сидела за партой в последний раз? Может быть, пару минут, может быть, пару лет. Гермиона не могла с точностью указать на данный промежуток времени. Если бы не знакомые лица, она бы и вовсе не узнала то место, где провела бесчисленное количество дней. Магически отреставрированный и перестроенный, Хогвартс словно насмехался над ней. Как жаль, что нельзя так поступить с людьми, правда, Грейнджер? Тебя нельзя починить так же быстро. Сидя за партами, на которых больше не было старых чернильных пятен, ученики первым делом принялись за порчу нового имущества. Невилл одарил древесину щедрой порцией слюны, пока спал на истории магии. Джинни, не жалея нового пера, с особым старанием соскребала слишком неподобающую для школы надпись. «Я обязана оставить наследие Фреда и Джорджа», объясняла она. Замок противился изменениями почти так же, как и они, делая всё, чтобы вернуть стенам предыдущее ощущение дома. Ученики то и дело застревали на лестницах, которые всё чаще работали неисправно. Опоздания на уроки стали чем-то обыденным, как и жалобы директору на новшества. Все реагировали на проделки лестниц по-разному: первокурсники – с ужасом, третьекурсники – с азартом, старшие курсы – с пониманием. Книги в библиотеках стали одаривать всех пинками по голове. Портреты –капризничать. Привидения жаловались, обсуждая друг с другом, а если повезёт, и с учениками, как реставрация Хогвартса повлияла на его магию. Кровавый Барон особенно негодовал из-за нового расположения портретов – путь до Сэра Кэдогана оказался слишком долгим, несмотря на его способность проходить сквозь стены. Гермиона смотрела из окна башни на Чёрное озеро, прислоняясь лбом к стеклу. Я дома? Дома?

***

В первый раз Гермиона увидела её сидящей на подоконнике. Время близилось к вечеру, а Луна выгнала её из комнаты, объясняя тем, что новый расклад Таро из книги «1000 и 1 способ познать себя» следует проводить в полном одиночестве. Гермиона бродила по окрестностям замка, укутавшись в тёплую толстовку. Пэнси Паркинсон сидела, прижав ноги к груди. Её тело слегка подрагивало, но не так сильно, как руки. Те, казалось, ходили ходуном, пытаясь обнимать колени. Опустив взгляд на пол, та больше походила на испуганное животное. Пэнси не заметила её даже тогда, когда Гермиона уставилась на неё. Она продолжала сидеть, не замечая ничего вокруг. Инициатива наказуема, подумала про себя Гермиона, но не сдвинулась с места. Она размышляла о том, что если бы позволила дать себе слабину, то выглядела бы точно также. Подкравшись к ней, Гермиона позволила себе присесть на корточки, попытаться встретиться с ней взглядом. В глазах девушки не оказалось ничего. Гермионе приходилось смотреть в глаза трупам, и в их взгляде читалось больше эмоций, чем в данной ситуации. Внутри начала зарождаться паника. – Паркинсон? – начала она шёпотом. Больше смысла было в диалоге со стеной. Вокруг них проходили ученики, не замечая состояния девушки. Гермиона медленно протянула к ней руку. Одно касание, больше похожее на дуновение воздуха, пробудило Пэнси ото сна. Пустые, зелёные глаза, словно два зеркала, уставились на неё. Пэнси сделала один, потом два вдоха, и опустила ноги. – Ты в порядке? – так же тихо спросила Гермиона, стараясь не спугнуть зверя перед собой. – Ничего… Ничего не помню, – прошептала Пэнси. Гермиона встала, пытаясь решить, что делать дальше. Ещё год назад она бы оставила её здесь, погибать в ловушках своей памяти. Пытаясь вспомнить, видела ли она вообще девушку за эти три недели учёбы, она заметила, что ответ больше склоняется к негативному. Раньше Пэнси можно было заметить из любого конца коридора. Либо её осанку, прямую, уверенную, заставляющую думать о том, что только она в праве командовать порядком, либо её взгляд, направленный ни на что и на всё вокруг. Её голос, громкий, глубинный, который убедил бы любого даже в абсолютнейшей нелепице. И вот, что осталось от неё? Грейнджер не была уверена, что осталось хоть что-то. Руки, аккуратно лежащие на подоконнике, сжались в кулаки. Гермиона осторожно присела рядом с ней. – Что ты не помнишь? – поинтересовалась она, будто они обсуждали погоду. Пэнси долго молчала, позволяя Гермионе слушать её вдохи и выдохи. – Куда я иду… – медленно начала она, – зачем… Как туда дойти? Гермиона повернулась, изучая то, как Пэнси кусает губы. Ей было интересно, говорит девушка метафорически, или её воспоминания действительно окружались физическими рамками. – Ты помнишь, где ты? – спросила Гермиона, и тут же пожалела, когда встретилась взглядом с Пэнси. Растерянность, замешательство, страх. – Не бойся, мы тут вдвоём. Тот комфорт, что она предлагала, был незначительным, но он заставил Пэнси опустить плечи и задуматься. – Какой сейчас месяц? – спросила Пэнси. Гермиона проглотила весь ужас данного вопроса, понимая, какого ответа боится девушка больше всего. – Сентябрь. Пэнси кивнула, продолжая молчать и шумно дышать. Гермиона смотрела на неё, пока девушка медленно собирала себя по кусочкам. Дрожь в её руках прекращалась, взгляд медленно становился осознанным. Как она не расплакалась, было только загадкой. Глядя на лицо Пэнси, Гермиона потеряла счёт времени. Когда Паркинсон посмотрела на неё в следующий раз, она уже стояла перед ней будто ничего не случилось, не оставляя ни единого следа от прошедшего ранее. Ноги Гермионы покрылись мурашками из-за сидения на холодной поверхности. Пэнси была бледная, словно смерть. Самым большим сюрпризом было брошенное напоследок «спасибо», такое искреннее и горькое, что заставило сердце Гермионы болеть.

***

Октябрь принёс ей передышку и облегчение. Листья опускались на землю, красные и жёлтые, Гермионе снова хотелось разговаривать и смеяться. Она снова начала читать, проводя почти все вечера в комфорте своего верного пристанища – библиотеки. Её пальцы, как и раньше, были покрыты пятнами от чернил, теперь чаще из-за писем Гарри и Рона. Они не писали часто по просьбе Гермионы, но из-за этого ритуал открытия заветных конвертов стал ещё ценнее. По выходным Невилл, Джинни и Луна заставляли её выбираться в Хогсмид и напиваться сливочным пивом, а иногда даже огневиски. Они всегда начинали втроём, но в конце вечера им приходилось сдвигать несколько столов, чтобы уместить весь седьмой курс. В Большом Зале её взгляд падал на слизеринский стол, и она наблюдала жадно, внимательно, недостаточно незаметно для того, чтобы её взгляд не ловила одна пара глаз. Пэнси Паркинсон уверенно восстала из мёртвых, словно тот случай в коридоре разбудил её. С прежней ухмылкой на лице и теперешней болью она смотрелась особенно трагично. Смелая, побеждённая, никем и никогда не разгаданная. Гермиона, словно под Непреложным обетом, хранила то воспоминание, снова и снова слыша голос Пэнси: куда я иду? Зачем? Как туда дойти? Пэнси смотрела на неё сквозь накрашенные тушью ресницы, её брови были чаще всего нахмурены, а губы – кроваво-красными. Она держала взгляд умело, с вызовом, словно шепча ей на ухо: не твоё собачье дело.

***

Во второй раз она сначала услышала запах сигарет, и только потом увидела её. Погода уже не позволяла выходить на улицу вечером без мантии, но Пэнси стояла на мосту в одной блузке и юбке. Ветер игрался с её волосами и одеждой, но девушка стояла практически неподвижно, словно мраморная статуя. Единственное действие – пальцы, отряхивающие пепел с сигареты. Она обернулась, почувствовав присутствие чужого человека, но не ушла. Пэнси редко можно было застать одной. Теперь она любила и умела прятаться. Любопытство подтолкнуло Гермиону подойти ближе. Стать рядом с ней. Вдохнуть запах её духов. Кто и что пробудило в Гермионе такой интерес? Гермиона даже не знала, о чём с ней разговаривать. Они никогда не были приятелями, знакомыми, друзьями. Она половину школьных лет терпела её издевательства, на которые ей, честно говоря, было наплевать. А потом Пэнси стала невидимкой, перестала быть проблемой. Стала тенью, которая иногда стремительно пробегала в коридорах замка. Не приглянешься — не заметишь. Гермиона глянула на протянутую руку с сигаретой. На лице девушки читались приглашение и интрига. Протянув оливковую ветвь, Пэнси терпеливо ждала, пока Гермиона вдыхала в себя никотин. – Ты в порядке? – спросила она, передавая Пэнси сигарету. – Пойдёт, – прохрипела та, стряхивая пепел. – Переживаешь? – Ты меня напугала. Пэнси тяжело вздохнула, доставая из пачки новую сигарету. У Гермионы появилось ощущение, что она почти ни с кем не разговаривает о том, что с ней происходит. – Я плохо помню о том, что я тебе наговорила, – сказала Пэнси, доставая палочку, чтобы прикурить. – Наговорила это громко сказано, – Гермиона не успела прикусить язык, чтобы не задать этот вопрос, – что с тобой происходит? – ПТСР, – ответила она. – Ухудшилось с тех пор, как я приехала сюда. Гермиона смотрела на то, как ветер поднимал и опускал листья, кружил их над замком. Воздух предупреждал о предстоящей грозе. Именно в этот момент ей почему-то стало очень одиноко. Это заставило её посмотреть на Пэнси, которая уже докурила вторую сигарету и стояла, облокотившись на перила. Разговор совсем не клеился. – Мне стало лучше, – сказала Гермиона, совсем не поверив в свои слова. – Я тоже так думала, – хмыкнула Паркинсон, – а потом приступы участились. Случайно прикоснувшись рукой к пальцам девушки, она чуть не охнула. Холодные, как этот вечер, и как она сама. – У тебя есть кто-то, кто заботится о тебе во время приступов? Гермионе не нужно было видеть Пэнси, чтобы понять, что этот вопрос задел её. – Не бери на себя слишком много, Грейнджер, – она повернулась, и теперь они стояли лицом к лицу. Румянец, который можно было спутать со здоровым, на самом деле был от ветра. Пэнси ухмылялась. – Тебя тронь – и сломаешься. Пэнси ушла, оставив за собой пронизывающую пустоту темноты и запах сигарет. Гермиона стояла там пока не перестала чувствовать пальцы на ногах. Подтянув чулки повыше, она ушла в гостиную, а ветер продолжал играться с листьями.

***

На Хэллоуин она в первый раз за учебный год подумала о родителях. Ничего особенного не произошло – Молли отправила Джинни зачарованные шоколадные тыквы, которые первые две минуты после открытия пели песню о ведьмах. Осознание далось Гермионе трудно. Вот так, за завтраком, она сидела, сжимая край отполированного стола, и пыталась сдержать слёзы. Когда она в последний раз плакала? Эту дату было сложно забыть – второго мая. Больше ни капли. Словно больше не осталось, не хватит больше ни на день. В этот момент казалось, что никто и никогда не испытывал тяжести той ноши, что несёт она. Гермиона была готова встать и выбежать из Большого Зала, а потом переплыть океан, лишь бы взглянуть в глаза матери ещё раз. Если бы это помогло, она бы так и сделала, а потом вернулась и проделала тот же путь ради отца. Фраза, брошенная целителем разума тёплым июльским вечером, снова и снова ранила её сердце осколками. Простите, мисс Грейнджер, но тут уже ничем не поможешь. Магический потенциал Гермионы сыграл для неё самой злую шутку. Да эти же чёртовы тыквы миссис Уизли пели для неё две минуты назад. Но всё равно они казались чужими. Джинни аккуратно коснулась её ноги. Прикосновение заставило вздрогнуть. – Гермиона, ты пойдёшь с нами в «Три метлы»? – спросила та, потягивая кофе. Извиняющийся взгляд Луны, сидящей напротив, и её мягкая улыбка каким-то образом успокоили Гермиону. – Ну не отказывайся, это в буквальном смысле наш профессиональный праздник, – протянула Парвати, – тем более, кто хочет сидеть в Большом зале, когда мы уже отпросились у МакГоннагалл. – Я и не отказываюсь, – фыркнула Гермиона. Парвати и Падма наградили её смиренным взглядом. – Надо написать Гарри, – шепнула ей на ухо Джинни, – он наверняка навестит Годриковую впадину. Иногда Гермионе приходилось напоминать себе о том, что она не единственная, кто теряет близких людей. Не единственная в мире, кто скорбит и кому приходится сражаться ради того, чтобы продолжать жить. – Обязательно напишем, – отвечает она, и кладёт голову на плечо Джинни.

***

В «Трёх мётлах» не хватает воздуха, места и трезвых волшебников. В какой-то момент времени они начали трансфигурировать ложки в стулья, открывать окна для прохлады, использовать заклинания для того, чтобы в шуме бара расслышать даже сидящего рядом человека. Даже после десяти вечера пятикурсники и шестикурсники не собирались уходить, громко ругаясь со взрослыми волшебниками и волшебницами. После трёх бокалов сливочного пива и двух бокалов смородинового рома, Гермиона почувствовала себя лучше. Стиснутая между Невиллом и Терри Бутом, она думает о том, как давно ей не было настолько тепло. Она так увлеклась разговором с какой-то ведьмой, которую пару раз видела в коридорах, но никогда не знала, что почти не заметила знакомых лиц со Слизерина, пока не увидела лицо Драко Малфоя, сидящего прямо перед ней. В первые за час она решилась посмотреть по сторонам, замечая, что за их столом тоже стало слишком тесно. – Грейнджер, у тебя глаза стеклянные, – дразнит её Малфой, гаденько ухмыляясь, – небось, двоится всё вокруг? – Вот когда будет троиться, тогда и поговорим, – фыркает она, потянувшись за напитком для подтверждения. Рядом с Малфоем пустеет стул, а рядом с бокалом огневиски валяется пачка знакомых сигарет. Ровно через пять секунд, словно из воздуха, появляется Пэнси. Гермиона может только гадать, как она не заметила то лицо, что постоянно ищет в коридорах. Паркинсон кладёт голову на ладонь, откровенно изучая её. Красные губы медленно вытягиваются в что-то наподобие улыбки. – Как давно ты тут сидишь? – спрашивает Гермиона. – Ровно два бокала, – Паркинсон допивает и громко стукает стеклом, – уже три. Малфой встаёт, забирая два пустых стакана, и идёт к бару. Адвокат дьявола сменил вахту. Адреналин, подпитанный алкоголем, заставляет Гермиону встать и сесть на его место. Пока она протискивается между столом и стеной, Пэнси отодвигает для неё стул. – Ты в порядке? – спрашивает она как только садится. Пэнси закатывает глаза и жалобно стонет в ответ. – Ты меня уже задолбала этим вопросом. Я сижу в баре, пью огневиски, и, пока ты не заметила моё присутствие, хорошо проводила время, подслушивая, как ты сплетничаешь с Амели. – О, – улыбается Гермиона, – так вот как её зовут. На заднем фоне заливисто смеётся Джинни, играя в зачарованные карты с кучерявым когтевранцем и Блейзом Забини. Малфой возвращается с двумя бокалами огневиски и пилит её взглядом. – Грейнджер, это моё место. Гермиона театрально осматривает стул, приходя к выводу: – Тут нигде не написано, что это твоё место. – Ты хочешь сидеть рядом с Пэнси? – поднимает он свою аккуратную бровь. Паркинсон так же внимательно ждёт её ответа. – Очень хочу, – чётко отвечает она, опираясь на спинку стула, – тем более Невилл хочет поговорить с тобой о чём-то. Сидящий напротив Невилл внезапно бледнеет. Малфой с серой миной садится на прежнее место Гермионы, протягивая бокал Пэнси. Та искоса смотрит на неё пьяным взглядом. – И что это было? – Я хочу быть с тобой, – отвечает Гермиона, не замечая двусмысленности своих слов. – Как только я подхожу к тебе, ты убегаешь. – Это инстинкт самосохранения, – смеётся Пэнси, играясь с бокалом. – Думаю, наоборот. Гермионе понадобилось два месяца, чтобы разглядеть, насколько она красива. Если бы кто-то оказался на месте Гермионы сейчас – в этой близости с Пэнси Паркинсон – тот бы ни за что не отвёл взгляд. Лицо Пэнси было наделено какой-то особенной формой магнетизма. Она никогда бы не могла подумать, что самой совершённой красотой будет наделена Пэнси. – Ты накрасилась, – говорит Паркинсон. Гермиона позволяет себе предположить, что та тоже сейчас изучала её. – Хочу быть как ты, – признаётся Грейнджер. – Не хватает слизеринского галстука и красной помады, а в общем ты двигаешься в правильном направлении. Если брать тот грустный взгляд, с которым ты ходишь по замку, когда думаешь, что никто не видит, то мы вообще близнецы. – Я имела ввиду то, как ты до сих пор контролируешь ситуацию. Никто в этой комнате не знает о том, через что ты проходишь, а если им и скажешь, то никто не поверит, – объясняет она. Они замолкают, позволяя друг другу передохнуть. В этом была вся она – знает всё и обо всех, не прикладывая к этому почти никаких усилий. Строгая в своей отстранённости, осторожная в своей наблюдательности, непокорная в своей слабости. Гермиона не вздрагивает, когда чувствует, как рука Пэнси ложится на внутреннюю часть её бедра, сжимая нежную кожу. Этот физический контакт почти такой же желанный, как и запретный. Прикоснись ко мне, позволь мне положить голову в изгиб твоей шеи, вдохнуть запах ванили, смешанный с табаком, и сделай меня своей. Они продолжают сидеть и разговаривать, пока бар пустеет, а их друзья напиваются и трезвеют, и всё это время Гермиона думает лишь о том, каким образом одно прикосновение смогло забрать всю её боль.

***

Ближе к середине ноября выпадает первый снег. Она бы и не заметила этого, если бы не услышала радостные крики малышни за окном. В детстве даже первый снег приносит счастье. Снег образуется, когда микроскопические капли воды в облаках притягиваются к пылевым частицам и замерзают. Снег означает, что скоро наступит зима, дневные и ночные температуры упадут, долгота дня уменьшится, все отправятся домой на Рождество и наступит новый календарный год. Наступит весна, потом лето, осень, и снова пойдёт снег. И так по кругу. Её друзья закончат Хогвартс, и Гермиона искренне за них порадуется, возможно, они напьются в честь того, что их детство официально закончится. Потом они найдут работу, скорее всего, нудную и нелюбимую, но она будет надеяться, что всё-таки любимую и интересную. Некоторые поженятся, а потом разведутся из-за несовпадения характеров и жизненных целей. Многие не разведутся, а продолжат страдать из-за страха или ожидания всё исправить, который так и не оправдается. Всё и все будут жить дальше. Круговорот никогда не остановится. Зима-весна-лето-осень. Люди будут умирать, люди будут рождаться. А она останется здесь. – Мисс Грейнджер, вы плохо себя чувствуете? – слышится голос Слизнорта. Подняв взгляд от котла, она почувствовала на себя тяжесть всеобщего внимания. Она так и стояла, держа в одной руке нож, а в другой – корень валерьяны. Щёки ту же секунду покрылись румянцем. – Всё хорошо, профессор, – пробормотала она, – извините. – Что же, ребятки? – Слизнорт продолжил заглядывать в чужие котлы. – Все за работу, «Напиток живой смерти» сам себя не приготовит. Как я уже говорил… А малышня за окном продолжала смеяться.

***

Скрип пера, запах пергамента, смешки и перешёптывания учеников вокруг, шелест пыльных страниц, волнения из-за предстоящих экзаменов, пролитый на эссе кофе, мерцание свечей, постукивания чернильниц о парту – незаменимые атрибуты библиотеки Хогвартса. Атмосфера окутывает в какой-то особенный транс, недосягаемый для других помещений где-либо в мире. Если бы Гермионе предложили, она бы осталась здесь навсегда, даже не затем, чтобы проглатывать знания на страницах книг, а для того, чтобы оставаться в этом спокойном, безмятежном настроении. Она никогда никому не признается, что в библиотеке спиться лучше всего. Все эти шевеления и звуки вокруг как-то благоприятно влияют на подсознание, другого объяснения тут не найти. В один момент она работала над эссе по древним рунам – предметом, который попросту нельзя игнорировать, а в другой склонилась над пергаментом лишь на пару секунд, но веки потяжелели настолько, что отказаться от блаженной дрёмы стало слишком трудно. Грейнджер даже начала видеть сон. Она не могла вспомнить, когда это происходило в последний раз – на место сновидениям пришла темнота, словно ей в чай снова и снова подливали зелье сна без сновидений. Сейчас же Гермиона видела море, шумное и неспокойное, но продолжала идти по скалам, пока волны сбивали её с ног. Она почти решила нырнуть в буйство волн, но этому помешало чьё-то назойливое касание. Пока она медленно возвращалась из мира грёз, кто-то поглаживал её по голове, приятно играясь с волосами. Гермиона не хотела открывать глаза, в ненастойчивых касаниях она вспоминала то, как её часто будила мама. Рука, которая служила ей подушкой, затекла. Приоткрыв глаза, она встретилась с мерцанием свечей, а потом с приятной зеленью. Пэнси сидела, подперев рукой лицо, а другой продолжала гладить её по голове. Во взгляде можно было разглядеть нежность, но Гермиона решила, что заспанные глаза подвели её. Она вернулась в темноту, боясь спугнуть Паркинсон, и позволила себе ещё чуть-чуть побыть эгоисткой. – Вот уж некогда не думала, что застану тебя здесь спящей, – удивила её Пэнси, заговорив первой, – несите колдокамеру, Рита Скитер не готова для такой сенсации. – Если ты продолжишь гладить меня по голове, я специально попозирую для фото, – попыталась улыбнуться Гермиона, но губы еще не слушались. Паркинсон фыркнула, но продолжила действие, и Гермиона наслаждалась этим до тех пор, пока её рука окончательно не онемела. Когда она приняла более вертикальное положение и оглянулась, то поняла, что библиотека почти опустела. Она не могла спать настолько долго. – Ты пропустила ужин, – подтвердила её догадки девушка. – И ты пошла меня искать? – Драко предположил, что ты умерла за столом, – ухмыльнулась она, схватив её эссе, – я пришла за телом. Но ты сопела так громко… Не уверена, что трупы умеют сопеть. Пэнси изучала её академические успехи, пока Гермиона потягивалась и потирала глаза. Уже, наверное, позже девяти. Тело немного било ознобом, как всегда бывает после сна. – Я давно так не высыпалась, – Гермиона начала собирать сумку под присмотром Паркинсон. – Мне покараулить твой сон? Можем уговорить мадам Пинс устроить ночёвку, – издевалась она. – А кто твой сон будет караулить? – Было бы что караулить, – фыркнула она, – я плохо сплю. – Тогда завтра встречаемся здесь после ужина и спим, – невинно предложила Гермиона. Пэнси громко рассмеялась, пока Грейнджер медленно заливалась краской. – Ну раз ты сама предложила… Гермиона закатила глаза и всучила ей три тома по рунам. Паркинсон продолжала ухмыляться, пока они шли между проходами, расставляя книги. – Я не это имела ввиду, – защищалась она, пока фолианты поочерёдно занимали своё место на полках. Гермиона пропустила тот момент, когда их неловкие шаги друг к другу прекратились, и она смогла комфортно ощущать себя в компании Пэнси. Только сейчас она заметила, что во взгляде девушки присутствовали искры, которых она уже давно не видела. Ей так шло выглядеть живой и счастливой: с ухмылкой, здоровым румянцем, который, всё же, был из-за слишком тёплого свитера. Может быть, ей стоило больше выставлять себя дурой, чтобы эта версия возвращалась почаще. – Я и не надеялась. Зрительный контакт был слишком дорог, чтобы отвести взгляд. Когда последняя книга заняла своё место, Пэнси подошла ближе и аккуратно дотронулась до её щеки. Такое касание парализовало и привело в чувство одновременно. Она аккуратно гладила кожу немного выше скулы, словно утешая её. – У тебя чернила отпечатались, – прошептала Пэнси. Глаза жадно изучали черты лица Гермионы, пока не остановились на губах. Они никогда не обсуждали это. Думать даже о дружбе было слишком комично, слишком нереально, но теперь Гермиона жалела о том, что потратила так много времени сохраняя дистанцию. Все говорят, что запретный плод сладок, но кто решает, что именно он запретный? Пэнси задрожала, когда их носы коснулись, а потом поцеловала её. Это было настолько нежно, что сердце Гермионы сжалось, а глаза непроизвольно заслезились. Руки сами нашли талию девушки, притягивая ближе, – инстинкты, которых Гермиона не замечала раньше ни с кем другим. Вот как это должно было ощущаться всё это время. Правильно, неспешно, прокладывая путь ближе и ближе, не смотря на неуверенность и страх. Их языки встретились, а руки Пэнси пробрались в кудри, осторожно потягивая у корней. Гермиона охнула, а тело мгновенно покрылось мурашками. Она боялась, что совсем скоро воздух закончится, и ей придётся снова встретиться с напуганным взглядом Паркинсон. Грейнджер думала, что скоро Пэнси наиграется, её смех прозвучит по библиотеке, и она посмотрит на неё со смесью жалости и высокомерия, но ничто не могло подготовить Гермиону к тому желанию, с которым ей предстояло встретиться. Пэнси не сжалилась над ней, а начала наступать, пока бедра Гермионы не стукнулись обо что-то твёрдое. Жажда заняла место осторожности, и Паркинсон забирала то, что хотела, как она всегда привыкла поступать. Гермиона осмелела и начала покусывать нижнюю губу девушки, пока руки гуляли под юбкой, сжимая кожу прямо там, где заканчивался слизеринский зелёный. От ногтей на колготках наверняка останутся стрелки – Гермиона не пыталась посягать на её собственность, лишь надеялась, что, когда этот момент слабости закончится, Пэнси будет что вспомнить. – Мисс Грейнджер, мисс Паркинсон, – голос библиотекарши заставил их отпрыгнуть друг от друга. Если она выглядела так же помято, как и Пэнси, они были в большой-большой беде. Стыд мгновенно заменил возбуждение. – Я немедленно назначаю вам отработку, а теперь выметайтесь отсюда. Пэнси поправила юбку и быстрым шагом ретировалась из-под взгляда разъярённой мадам Пинс. Гермиона последовала за ней, игнорируя осуждающий и слегка удивлённый видок библиотекарши. Очевидно, что завтра среди учителей будут гулять не самые приличные слухи. Почему-то сейчас Грейнджер это совсем не волновало, тело налилось приятным свинцом, а голова кружилась. Как они могли не услышать звук каблуков? Когда она вышла на коридор, Паркинсон стояла, опёршись о стену с крайне довольным видом. Подойдя к Гермионе, она застегнула две верхние пуговицы на её рубашке и снова погладила по щеке. – Как-нибудь повторим, – прошептала она и убежала. Гермиона вернулась в комнату и, не раздевшись, упала на кровать. Как только её голова коснулась подушки, она вернулась к морю и скалам.