Пашка

Ему было пятнадцать, когда его родители погибли. Он — сын самых-самых в посёлке охотников (на той неделе отец кабана завалил!) — прибежал домой с ягодой похвастаться, что нашёл красную чернику аккурат возле их хаты! Всю ночь ел! Вкусно! …Их лица навеки отпечатались в его памяти. Мать смотрит будто бы в упор пустыми немигающими глазами, окоченевшая, лёжа на животе и задрав голову, будто её держали за волосы. Отец широко распахнутыми глазами глядит в потолок. Будто умер от страха. Нет, от дикого, невозможного ужаса. Что могло так напугать охотника, всю жизнь прожившего в деревне у Западного леса, где медведи высотой с гору (шкура одного из них висит в спальне — свадебный подарок матери)?.. И на лицах — ни кровинки. Тела как из мрамора (заморский купец как-то привозил такой булыжник — жуть какой холодный и крепкий!) — холодные, бледные и застывшие навеки. …На вопль мальчишки сбежались соседи, увидали тела Эгулэ да Хармы и сынишку их, Палуса, мальца совсем, перепачканного в красной чернике с ног до головы, и их лица стали как из того же мрамора сделанные. С тех пор в деревне Палуса сторониться начали. Глядели хмуро в лицо да в спину и молчали в ответ на что угодно. На сожжение родителей и то насилу пустили, когда малец плакать начал. На сожжении тоже молчал и плакал. И не понимал, что за круги вокруг него да вокруг костра шаман ихний чертит. Худо становилось парнишке с каждым днём сильнее с того дня. Не мог он взять в толк, что за хворь: тело трясёт, шатает, в голове как телега ездит, мутится всё, а горячки нет. Напротив, холодный он какой-то. Шаман, стоило Палусу к нему сунуться, обережный знак сотворил да в избе заперся. Так его и лихорадило, пока дядька Харм, наконец, не окликнул: — Что, ломит тебя? — Ч-чегось? — аж шарахнулся малец. — Дык ты, поди ж, и не знаешь ничего, — полуудивлённо сказал дядька. Потом посмотрел на Палуса и вытаращился: — И впрямь, не знаешь! — Чего не знаю, дядька Харм? — а самого аж чуть не бить в припадке каком начало от тряски тела. Как этих, припадочных. И в ушах как рой диких ос зажужжал страшно. — А что с родителями твоими сталось. — Так мне шаман сказал, мол, змея с гор в корзинку мамке заползла да покусала насмерть. — Дятел старый… И ты поверил этому трусу? — Палус вытаращился в ответ. — Бледный твоих родителей взял. — Хтось? — Бледный, — хмуро сказал дядька Харм. — Нечисть пришлая. Забредают сюды кали-неколи. Мы их в копья обережные шамановы да факелы берём, шаман круг раз в седмицу наново от них чертит, от те твари к нам редко и суются. А тут, видать, совсем уж бледному худо стало, раз столько черники его погаными соками покраснело. — Ч-чего? — Палус никак не мог понять дядьку, а тот продолжал: — Кровь нашу, людскую, они сосут да нас тем и губят. Мы для них — что для нас олень. Насухо выпивают. А кто крови ихней напьётся — сам таким же станет, коль его опосля убить, — и выжидательно уставился на мальца. В упор. — И-и-и… чегось? — не понял тот. — От их крови любая ягода краснеет. А ты ту чернику ел. Красную. Весь измазался. Как раз подле дома-то вашего и росла. Куст мы выкорчевали да землю шаман очистил, а ты нажрался уже втригорла, дурень, — припечатал дядька Харм. И тут до Палуса дошло! — Нет, я не как… ЭТО! — заорал он, что есть мочи. — Пока нет, но скоро станешь. Оттого и худо тебе теперь. Кровь твоя на ихнюю поганую меняется. — А… А ежели никто меня не убьёт? — с надеждой спросил Палус. — Сам помрёшь вскорости. На то и надёжу имеем все. Думал я, старый дурак наш хоть маку тебе даёт, чтоб не болело, а он про змей плести тебе начал, пень корёженый! — с яростью закончил Харм и добавил: — Ну ничё, я ему всыплю, ща со снадобьем прибежит как миленький! — Спасибо, дядька… Не нужно ничего… Харм вытаращился на мальца и пошёл к шаману. А Палус решил: не зря он у отца учился. Найдёт он ту тварь бледную да с собой в могилу унесёт. Чего бы это ему ни стоило.