Пашка

Это должно быть где-то здесь. Палус три года блукал по лесу, идя по следу бледного, и, наконец, выбрался в град заморский. Бледный вдоль прошёл весь лес, будто за избу вышел — никаких поломанных веток и следов привала. Да и вообще след чем дале, тем больше терялся в чащобе, путаясь в лапах лисиц да норок. Будто тот за вечерю весь лес отмахал. «Может, так оно и было,» — с ненавистью подумал Палус. Он уже давно понял, что такие твари на редкость сильны и живучи — одолеть его громилу-отца, что с одним копьём на медведя ходил, да мать, что голыми руками да старым тупым ножиком (кузнец втридорога брал за наточку) любую шкуру обделать могла, после такой раны, а опосля не попасться никому из деревенских — такую силищу и вообразить-то себе страшно, не то что на себе испытать. Палусу страшно не было. У него был план. В деревнях лесовиков, к которым он на ночлег просился, быстро прознали про его беду да подсобить хотели, кто чем мог. Снадобья давали исправно. Лесные, без дурмана. А заодно и рассказали, что у каждого бледного слабость своя есть. То, от чего он замереть ненадолго может. Надо только её вызнать. — Кто от вони какой шалеет, кто от запаха слаще мёда, кто от травки какой заморской — у всех по-своему. Но эт токмо рождённые такими. Ставшие слабостей не имеют, окромя одной — разум у них мёртвый. Жажда крови их ведёт. Раз попробуют — остановиться уже не смогут, — и так аккуратно от Палуса отсаживались подальше. — Не боись, я пока живой, — грустно усмехался тот, и все расслаблялись. Впрочем, ненадолго: за деревней шла деревня, и всё повторялось сызнова.

***

И вот, наконец, он дошёл! Под конец он аж чуять ту мразь стал! Чуйка развилась, что на кромке леса всегда на след твари выводила. Он смог! Палус аж рассмеялся устало. Он был уверен, что тварь рождённая. Те же лесовики сказали, что сотворённые тупые — кидаются на всех, в ком кровь течёт живая. А этот умный, ирод: понял — не по зубам ему деревенька с шаманом да охотниками как отец с матерью. Ещё и следопытам на глаза не попался. Только Палус его и нашёл. Его отец учил по следу ходить. Теперь осталось только проследить за нечистью да слабость вызнать, уж он-то… — А кто это у нас тут такой хорошенький? — мерзко прогнусавил кто-то, появившись будто из ниоткуда. Сквозь мутную поволоку, что уже которую седмицу застила глаза, Палус едва-едва разглядел высокого, выше его на голову, блондина со смазливой рожей. Такие в охотничьих деревеньках не выживают. Тем временем блондин шумно втянул носом воздух, будто не привык это делать, и продолжил: — Хм… обращённый Мастера. Мальчик, — с лёгкой улыбкой, от которой Палус вздрогнул, сказал блондин, — время умирать, — и свернул Палусу шею. Очнулся тот аккурат на закате. Ощутив небывалый прилив сил вместе со зверским, диким, невозможным голодом и почувствовав, что во рту стало тесно от зубов, Палус впервые в жизни захотел умереть. Хоть бы и сгореть заживо. — Нет, — прошептал он сам себе, — сначала дело.