у всякого безумия есть своя логика

Куникудзуши думает, что ему хотелось бы нарисовать Казуху углём: контрастом обозначить светлые волосы и подчеркнуть бледное лицо; бархатистостью тёмных штрихов обозначить игру светотени на выразительном разлёте плечей; пальцами смазать рефлексы в лунках на ключицах и на губах… Пальцы ломит от усталости, когда Куникудзуши оставляет на холсте последние мазки кистью. В мастерской неуютно и холодно, блёкло, с размытыми тенями на стенах и тусклыми солнечными бликами на деревянном полу. Часы показывают начало двенадцатого - самое начало дня. Тем не менее Куникудзуши уже вымотан: картина, над которой он теперь работает, предназначается для одной экзальтированной богатой дамочки в очках с узкой прямоугольной оправой и тонкими стёклами. И, разумеется, это не портрет Казухи, которым Куникудзуши занимал мысли всё утро. Нет, это что-то вроде го-хуа, где линий совсем немного, но перед тем, как провести каждую, необходимо задержать дыхание и помолиться, чтобы ничего не смазалось. Куникудзуши не любит реплики, не любит быть подражателем мастеров ушедших эпох. Но тем не менее, именно этим он порой и занимается, просто потому что иногда людям некуда бывает деть деньги. Куникудзуши не спорит, что вы. Он думает лишь о том, что нужно купить для Тоши автоматический лоток и пару новых поилок; о том, что заканчивается уже подводка для глаз; о лекарствах, которые нужно купить и для себя и для Эи; о возможности провести с Казухой несколько беззаботных дней, соря деньгами и не думая о том, что может не хватить. Куникудзуши откидывается на спинку высокого стула, чуть запрокидывает голову и выдыхает устало. Ужасно хочется закурить. И пусть привычка на этот раз уж точно сошла на нет, иногда всё равно хочется зажать между пальцами сигарету, чтобы ощущать невыразимое чувство удовлетворения. Он запрокидывает голову ещё сильнее — смотрит на край высокого окна за спиной. Там, во дворе, слабо мерцает бледное ноябрьское солнце — отражения солнечных брызг пляшут у Куникудзуши в глаз, пока всё вдруг не застилает тёмным. Куникудзуши жмурится и думает, что ещё ни разу не пытался нарисовать эту пляску в контрасте с размытой фигурой Казухи. А ведь он даже брался за блокнот с карандашами, когда Казуха, только проснувшийся, сидел на постели, растерянно перебирал пальцами спутанные волосы, зевал и без конца хлопал глазами. Такого Казуху — смазанного мягким утренним светом, с едва уловимыми алыми переливами на губах и влажными от моргания глазами, Куникудзуши очень бы хотел нарисовать акварелью. Он бы покрыл его тело размытыми переходами оттенков, изобразил бледное алое пламя в глазах, едва заметный пурпур на просвечивающих под кожей венах и золотистые отблески на мягких ладонях. Словно бы идя на зов мысли, Казуха вдруг заглядывает в мастерскую, просовываясь в приоткрытую дверь. Он улыбается, чуть поджимает губы, смотрит открыто и прямо - из детских черт в нём остались разве что тонкие линии у глаз, которые появлялись всякий раз, стоило Казухе прищуриться. — Что хочешь на обед? — спрашивает он. Куникудзуши снова вздыхает, выпрямляется на стуле и ведёт плечами, разминая уставшую спину. — Хочешь что-то заказать? — Приготовить. Мне всё равно заняться нечем, а холодильник и без того забит едой. Куникудзуши на минуту задумывается. Он, однако, думает не о том, что хочет съесть, а о застывшем в дверях Казухе. Высокий, с забранными в хвост волосами, растянутой домашней одежде, с открытыми до локтя тонкими, но жилистыми и сильными руками - таким он выглядит наиболее симпатичным. Но, может быть, всё это потому, что таким его может видеть только Куникудзуши. Где-то среди разбросанных по полу листков бумаги есть множество карандашных набросков: и этот же добродушный прищур миндалевидных глаз, тонкие бледные губы, изгиб бровей, широкая улыбка, чуть обнажающая край верхних зубов, широкие плечи, профиль — всё, за что мог бы зацепиться взгляд, было запечатлено на бумаге. И большая часть этих набросков появилась, когда Казуху ветрами таскало по всей Европе. Куникудзуши тогда жалел лишь об одном — о том, что их первый раз (тогда казавшийся и последним) случился таким образом, что Казуху не получалось касаться. Тогда, быть может, его фигура на карандашных набросках не казалась бы такой схематичной и призрачной. В любом случае, теперь всё стало намного лучше: и между Казухой с Куникудзуши, и в рисунках. Разве что желание рисовать выученную наизусть фигуру хотелось всё так же сильно. Куникудзуши вытирает кисть о старую тряпку, откладывает её в сторону и, потягиваясь, поднимается со стула. — Хочу удон с курицей. — говорит он, подходя к Казухе ближе и кладя ладони ему на талию. — Не обязательно мне помогать. — Казуха в ответ улыбается шире и мотает головой. — Не хочу тебя отвлекать. Куникудзуши тянет Казуху дальше мастерскую, отстраняет одну руку, чтобы закрыть за его спиной дверь, кладёт голову на плечо. — Мне нравится, когда мы готовим вместе. — выдыхает он. Мягкая ладонь гладит тёмные волосы, короткие ногти царапают кожу на затылке. Казуха хихикает тихими выдохами прямо в висок и ничего не отвечает. Он тоже обнимает Куникудзуши, прижимается совсем близко. Такого Казуху, неловко смеющегося, но открыто шарящего ладонями по телу, щекотно выдыхающего на ухо смешок с немного резким запахам ополаскивателя для рта, Куникудзуши жуть как хотел бы нарисовать маслом. Выразительным колоритом он бы показал каждую линию гибкого стройного тела; плотной густой структурой выделил бы скулы, колени и выступающие косточки на запястьях. Куникудзуши как раз обдумывает эту мысль, когда тёплые губы касаются его мочки; влажный язык ведёт по самому краю ушной раковины и быстро, юрко забирается кончиком внутрь. Куникудзуши вздрагивает, но не пытается отстраниться. А когда Казуха обхватывает его плечи, чуть отстраняется сам и приближает губы к губам, не целуя, только сглатывает нетерпеливо и шепчет: — Когда ты решаешь пообедать мной, мне тоже нравится. От усталости и разрозненных мыслей в голове звеняще и пусто, под рёбрами приятно тянет, а горло царапают сладкие выдохи, когда Куникудзуши чувствует тёплые руки, забравшиеся ему под футболку. Они с Казухой сползают на пол, и тот почти сразу же ложится спиной на пол, заводя руки над головой. — Уж лучше ты мной. — ухмыляется он. Край его растянутой кофы приподнимается вверх, открывая тонкую полосу напряжённого голого живота. Куникудзуши устраивается у Казухи на ногах, коленями упираясь по обе стороны от тела и наклоняется, касаясь открытой кожи губами. Казуха весь — тёплый, податливый; от каждого нового поцелуя мышцы его напрягаются сильнее, а выдохи становятся звонче. Куникудзуши торопливо стягивает с него одежду, но с ласками медлит: касается он только пальцами и кончиком языка. Тонкие влажные дуги расчерчивают грудь Казухи, а подушечки пальцев проходятся по отвердевшим соскам. Поцелуй заполняет лунку между ключицами, вдоль жилистых рук стекают, истончаясь к запястьям чуть красноватые следы от ногтей. Куникудзуши проводит открытой ладонью вдоль рёбер, а под ними оставляет алые следы поцелуев. Он как будто бы и не ласкается даже — рисует, но вместо кистей и красок у него только влажный язык и пальцы. Вот бы спросить Казуху, согласится ли он, чтобы Куникудзуши порисовал на нём красками для боди арта. Тогда можно было бы выводить между торчащими лопатками восьмёрки и признания в любви, чтобы Казуха угадывал написанное и, смущаясь, повторял это вслух. Можно было бы провести кистью алую линию вдоль его позвоночника, чтобы Казуха выгибал спину и хихикал. Можно было бы расчертить лиловые завитки на плечах и оставить широкие зеленоватые мазки в тех местах, где линии тела изгибались в узкую талию, а белым можно было бы оставить отпечатки собственных ладоней на лопатках. И все это для того, чтобы потом увести Казуху в тесную душевую и помочь ему отмыться, ловя губами его тихий смех. В голове совсем уже не останется мыслей, когда Куникудзуши, у которого от желания уже темнеет перед глазами и трясутся руки, берет ладони Казухи в свои. Он касается губами, жмётся горячим ртом ко внутренней стороне запястья и широко проводит языком до самого конца. Одновременно с этим Куникудзуши подаётся чуть вперёд, так, что твердый член Казухи сквозь штаны упирается в ягодицы. Куникудзуши трётся, провоцирует и закрывает глаза, кусая губы, когда Казуха высвобождает руки и сжимает крепко бедра Куникудзуши, чтобы его зафиксировать. В отражении алых, как киноварь, глаз Куникудзуши на мгновение ловит собственный одурманенный пьяный взгляд. Он действует быстро: снимает с себя футболку, стягивает вместе с бельем штаны до середины бедра и наклоняется, чтобы как можно большей поверхностью своего разгорячённого тела коснуться такого же горячего тела Казухи. Он целуются глубоко, жадно — мягкие вибрации их стонов на губах смешиваются в одно. Они едва ли отстраняются друг от друга, и Казухе приходится протиснуть руку между их телами, чтобы коснуться двух возбужденных членов пальцами. Все их движения рваные, хаотичные. Теперь, когда терпение у обоих кончилось, они могли только хвататься за возможности совместного наслаждения и отдаваться им голодно, не раздумывая. Казуха, чуть приподнимая голову, целует, где достает, плечи Куникудзуши. А тот в свою очередь изгибается сильнее, подставляясь. Такой спонтанный секс случается у них временами, но с каждым разом желание не становится меньше — они лишь возрастает, накапливается и изливается полупрозрачными камеевыми каплями на теле. Куникудзуши думает: наверное он, как никогда, был прав в тот момент, когда решил рисовать Казуху сангиной. И может быть в тот раз он объяснял это желанием касаться, но теперь ему начинало казаться, что нет более подходящего материала для изображения такой подвижной, но тем временем абсолютно безмятежной фигуры, как Казуха. Быть может, в следующий раз Куникудзуши нарисует сангиной их обоих.