Конец начала

Самолет с шумом сталкивается с землей. Колеса разгоняются до заоблачных скоростей, пытаясь смягчить посадку, но помогает плохо. Кисаки подбрасывает на сидении. Он сонно щурится, пытаясь понять куда мигрировали очки. За окном мелькают огни местного аэропорта. Они сливаются в одно расплывчатое пятно и неприятно мельтешат, напоминая калейдоскоп. Кто-то в хвосте начинает хлопать, но, не получив поддержки, стыдливо затихает. Нужный предмет обнаруживается в ложбине между сидениями. Так. Всего-то дотянуться. Это не сложно. Дотянуться, не касаясь огромного потного мужика. Тетта юрко выворачивается, отстегивая ремень безопасности, и уже тянется к заветной цели, но… Мужчина просыпается, вертится по сторонам и бухтит что-то на английском. Кисаки смотрит, как его бедра подскакивают, пока тот суетливо сбрасывает с колен осыпавшиеся крошки. Карма действительно существует, и она—та еще сука. Минутой спустя, извиняясь с жалобным выражением на ломаном японском, его сосед возвращает очки, потрескавшиеся и едва-ли больше на что-то годные. *** Воздух в «Ханэда»[1] все еще сжатый, словно выпущенный из вакуумного пакета, но Тетта упрямо вдыхает полной грудью, дёрганно оглядываясь на конвейер, то и дело выплевывающий разного рода багаж. По закону подлости его небольшой чемоданчик выкатывается последним, пару раз кувыркается через себя, касается ленты и чуть-ли не вылетает за её пределы. Кисаки вовремя успевает его подхватить. Кажется, его должны встретить. *** Чемодан скользит по начисто вымытому паркету вслед за хозяином, пока оный, искусно минуя толпу, залипает в экран телефона. Неброское имя значится в самом низу сообщения: «Ханма Шуджи». Что ж, посмотрим… Таблички-таблички-таблички и одинаково заточенные, будто вылитые из одной формы японцы, в строгих костюмах и красных галстуках. И все они кого-то ждут.Причем, практически не шевелясь. И всегда находится исключение. Это самое исключение ростом почти под два метра являет собой особь явно не человеческую. Это скорее…рептилия. Большая, длинная и непропорциональная, скалящаяся во все тридцать два. У него паучьи пальцы.А еще у него табличка с именем «КИСАки ТЕТТА». Может, еще есть шанс улететь обратно? Простите, вы обознались, перепутали, я спешу, мне нужно в Киото.Розетку из чайника не выткнул. Я быстро, обещаю. Последний раз его фамилию так коверкали в средней школе. Попал.Явно попал. —Ханма Шуджи? , —выдавливает из себя Кисаки, молясь, что эта доисторическая ящерица действительно не по его душу. —Кисаки Тетта? , —зеркалит тот, и улыбка становится только шире, —Вот и познакомились.Идём, я до смерти хочу курить. *** Вот и познакомились. Кисаки казалось, что такие рептилии вымерли от падения метеорита.Так, по крайней мере, говорилось в книгах по палеонтологии [2], которые покупала ему мать в детстве. У маленького Тетты были странные интересы.Но, не страннее сверстников, наверное. Сейчас же ему дают кардинально убедиться в обратном: нечто, явно являющееся дальним предком брахиозавра и имеющее скудные знания о правилах дорожного движения, причмокивает сигаретным фильтром, раскручивая руль так, будто это муляж.Игрушка.Имитация. Кто, блять, выдал ему права? Это явно был человек, садистски относившийся ко всему человечеству в целом. Он точно желал смерти каждому, кому придется столкнуться на дороге с Шуджи Ханмой. Нет, не так.Это был его тайный замысел.Злодейский план.Он просто выжидал момента, пока Ханма не решит сдать экзамен. Кисаки бы явно ему их не выдал. *** Ханма оказывается не просто странным. Он невыносим. Олицетворение слова «инфантилизм», смешанное с карикатурным образом «крутого парня» из Американских фильмов про подростковые драмы. Зализанная назад прическа, сладкие вишневые сигареты, ехидная улыбка, тату, выползающие из-под белоснежной рубашки. Он подпевает «I wanna be your vacuum cleaner”[3] и даёт по газам, не обращая внимания на мать, переходящую дорогу с маленьким ребёнком. Он игнорирует табличку «don’t smoke» у входа в отель, глубоко затягиваясь и выпуская дым кольцами. Он подмигивает, вытаскивая чемодан Кисаки из багажника, а после—открывает ему двери. Кисаки терпелив.О, даже излишне. Его терпению стоит посвящать хокку[4]. Что-то вроде:

«Гаснет взгляд,
 Натянулась струна, жду
 Когда лопнет совсем»

Он задумчиво тушит сигарету о мусорный бак, но не до конца, а так, чтобы она продолжала медленно тлеть, и отправляет в путешествие на дно оного. Тишина рядом с ним ощущается звенящей, потому что он говорит-говорит-говорит, не затыкаясь ни на минуту. Это иллюзия тишины.Это звуковые волны его голоса растворяются в воздухе. —Кисаки, —все также философски излагает он минутой спустя, —А ты знал, что у медуз нет мозгов и кровеносных сосудов? И смотрит невинно-невинно. Струна лопается.К вибрациям голоса добавляются вибрации всех струн, перетянутых где-то внутри Тетты Кисаки. У тебя тоже нет блядских мозгов.И я начинаю сомневаться в наличии своих.