Призраки

Он приходит к ним всем, но для каждого выбирает разные обличия. Оливер, должно быть, видит Его страшной, безграничной силой — грозной, но изломанной и нуждающейся в помощи — такой, какой, в конечном итоге, он видел их всех. Для Мередит Он — злой гений, обезумевший бог, готовый в порыве гнева растоптать их крошечные жизни. Рен — милая, усталая Рен, слишком хрупкая для всего, что навалилось на её изящные плечи — помнит протянутую к ним из последних сил руку со скрюченными в агонии пальцами — руку, навстречу которой никто не протянул свою. Александра преследует по зеркалам и оконным стёклам искажённое злобой лицо, издевательский оскал, всевидящие, страшные глаза. Александр быстро отворачивается, потому что если посмотрит хоть на секунду дольше, то узнает в отражении самого себя. Филиппа встречает Его вечерами у дверей Деллакера — такого, каким Он был при жизни, широкоплечего и разъярённого — приглашает внутрь и просит позволить остальным поспать этой ночью без кошмаров. Он усмехается и качает головой. Не соглашается. Встреча уже назначена, и Его ждут. Он входит в комнату Джеймса, покачиваясь, и грубо отталкивает склонившегося над кроватью Морфея. Морфей падает и растворяется в воздухе. У Него размозжён череп, и Он, смеясь, хватает Джеймса за волосы и топит в ледяной воде, а Джеймс задыхается и пытается оттолкнуть Его. Он отпускает, и Джеймс, кашляя, выныривает, не веря в своё спасение, а потом смотрит на свои руки и видит, что с пальцев, по запястьям, неприятно и мокро, под рукава пижамы, до локтей, стекает липкая, горячая кровь. Джеймс пытается вытереть руки об одеяло, и рыдания запирают воздух у него в горле, а Он смеётся, и из его головы — оттуда, где когда-то была глазница, — кровь капает на ладони Джеймса. В последнее время они стали приходить вместе, почти что рука об руку — Он и Банко, окровавленный и усмехающийся, такой, каким Джеймс помнил его ещё с Хэллоуина. Банко жесток, но совсем не так, как Другой. Тот скор на расправу, а Банко наслаждается местью и хочет смаковать её как можно дольше. Другой тянется своими окоченевшими пальцами к Джеймсу, но Банко хватает его за руку, останавливает без тени страха или неуверенности. Призракам незачем бояться друг друга. Пальцы сжимаются в кулак, Он недоволен, но подчиняется. Джеймс, как ребёнок, натягивает одеяло до подбородка, жмётся к стене, подтягивая к себе колени, и думает, что предпочёл бы сейчас давиться холодной озёрной водой, потому что Банко покрыт своей собственной кровью, и она стекает по рукам Джеймса вместе с кровью Другого. Джеймс, обезумев, размахивает руками, пытаясь то ли стряхнуть тяжёлые капли крови, то ли отогнать призраков, умоляет о прощении, но Банко качает головой и смеётся, а Другой приближается, толкает его в грудь — и вдруг за спиной не оказывается стены, Джеймс теряет равновесие, и единственное, что удерживает его — краешек одеяла, но и тот Банко безжалостно вырывает из его рук, и Джеймс падает, падает, падает, пока спина его не ударяется о поверхность озера, он пытается выплыть, но его переворачивают и давят на затылок, не позволяя вдохнуть, и он не узнаёт руку на своей голове — точнее, не хочет узнавать, потому что то рука Банко. Джеймс навещает Оливера в тюрьме — отчасти для того, чтобы напомнить себе, что он — не Банко. Чтобы убедиться, что на него всё так же смотрят со слепой любовью, ни в чём не виня, ни за что не укоряя. Каждый раз он топчется у дверей всё дольше, боясь, что вместо Оливера его встретит мстительный призрак из кошмаров. Каждый раз, уходя, он думает, что лучше бы так и было, потому что это то, чего он заслуживает. Он просит Оливера позволить ему сознаться во всём. Тот не соглашается. «Ты знаешь, почему». Джеймс знает — узнал слишком поздно, и от этого лёгкие ещё сильнее сжимает горечью, хотя и бессмысленной, ведь разве это что-нибудь изменило бы? Джеймс смотрит ему в лицо, стараясь запомнить каждую его черту. Оливер теперь другой — усталый, спокойный, повзрослевший. Это немного успокаивает, потому что Банко в кошмарах Джеймса такой же, каким был шесть лет назад, и это — ещё одно отличие между ним и Оливером. Оливер смотрит в ответ, тоже запоминая, и Джеймсу вдруг стыдно, потому что он тоже — другой. Измождённый, безразличный, постаревший. Его звали маленьким принцем, но никто не сказал ему, что случилось, когда принц вырос. Джеймс медленно берёт Оливера за руку, тянет к себе между прутьями решётки и целует так, как целовал бы руку святого. Оливер из прошлого покраснел бы до кончиков ушей и отдёрнул руку, спросил бы, что на Джеймса нашло и, наверное, попросил бы никогда больше так не делать. Но этот, взрослый Оливер не противится — понимает. Позволяет ему это последнее утешение. Выходя, Джеймс едва не сталкивается с Колборном. Тот кивает ему, и он отводит взгляд, потому что ещё секунда, и он бы не выдержал — упал бы на колени, и, как на исповеди, рассказал бы обо всех своих грехах. Нельзя. Оливер уже слишком многое перенёс ради него, и Джеймс не может позволить себе сделать его жертву бессмысленной, пускай она и приносит ему ещё большие страдания.

***

Джеймс подходит к краю мостков медленно, на дрожащих, нетвёрдых ногах. Вода гладкая, манящая, сверкающая холодной, безгрешной чистотой. Он оглядывается назад, ожидая увидеть своих палачей, но видит только одного. Джеймс в который раз шепчет слова стыда и раскаяния. Банко слабо улыбается и качает головой. Джеймс не имеет права искать облегчение в смерти, пока не будет прощён, и они оба это знают. Банко жесток совсем не так, как Другой. Он знает Джеймса достаточно хорошо, чтобы выбрать для него самое страшное наказание. Он не толкает Джеймса в воду и не тянет назад. Позволяет самому договариваться со своей совестью, и это действительно самая мучительная казнь, которую можно было придумать. Джеймс делает маленький шажок. Теперь он стоит так, что носки его ботинок нависают над водой. Одно неверное движение — и пути назад уже не будет. Впервые Джеймс готов умолять призрака не уходить — потому что у Банко всё ещё лицо Оливера, и если постараться, то можно убедить себя, что это и правда он, что вот сейчас его схватят поперёк туловища и оттащат от края, падая вместе с ним на мокрые доски мостков, как в то памятное утро. Эта мысль почти приносит облегчение, и Джеймс улыбается дрожащими губами. Но Банко жесток, хоть и совсем не так, как Другой. Когда Джеймс оглядывается назад во второй раз, за ним никого нет.