Траур

Кащей давно не ощущал такую разъедающую душу, пустоту. Он уже давно забыл это чувство отчаяния и боли, с которым, как ему казалось раньше, он родился, и так же ему с этим было суждено умереть. Но так было раньше. Со временем он отвык от этого горького ощущения, улица не давала ему времени на такие чувства и мысли. Он всё время был занят, не до саморазрушения было ему. То скорлупа ляпнет в проблемы, которые надо решать, то паханы соседних группировок начнут фанареть и лезть в его район, то супера что-то между собой не поделят и ему с ними надо разбираться, кароче скучно ему не было. Радовало только то, что совсем этим ему не приходилось разбираться одному. Вова, мать его, Адидас. Пожалуй самым главный фактор, который не давал впадать в пучину отчаяния. Кащей часто вспоминает дни, проведëные вместе с ним. Сколько же он подарил покоя и счастья, и сколько раз заставлял чувствовать разочарование и обиду — не сосчитать. Чего уж стоит тот же обоссаный Афган, в который этот придурок съебался даже не предупредив его. В прочем, долго Кощей на него из-за этого не злился. Слишком сильно был влюблëн, потому через месяца так четыре проглотил обиду и начал смиренно ждать его, как ветра с моря, как собака хозяина. Он надеялся, что как только Вова приедет, всё будет как раньше. Краткие поцелуи после сборов, переглядывания в качалке и мимолетные касания рук на улице, когда ты понимаешь, что этих же рук ты можешь лишиться из-за своей никчëмной, но такой сладостной любви. Но к сожалению, ничего не было. Вова изменился, и сам Кащей тоже. И изменения эти погубили их обоих. Одного завела в могилу, другого в серый мир, из которого он когда-то сумел сбежать. — Ты действительно тоскуешь по нему? Маратка. Младший брат Адидаса выводит его из малоприятных мыслей. Пацан уже минут двадцать, точно тут стоит и смотрит, то на могилу покойного, то на самого Кащея. — Тоскую, — коротко отвечает бывший глава Универсама, даже не думая оборачиваться к мальчику. — А ты? Тоскуешь по ней? Марат молчит. Кащей тоже. Он понимает, что этот вопрос был лишним, что не стоило упоминать эту девчонку. Но Кащей не мог молчать, правда, не мог. Почему-то хотелось показать Маратке, что сейчас они тонут в одной лодке, и что у обоих в сердце дыра от одной и той же пули. Кащею было интересно, поймëт ли Суворов его намëк. — Да, — такой же, как и у самого Кашея, сухой ответ. И снова между ними зависает мëртвая тишина. Кащей видит, что Марат хочет что-то сказать ему, но не решается. Он всё время переводит взгляды с могильной плиты на него, да с него на могильную плиту. Кулаки сжаты, лицо сосредоточено, а под глазами залегли темные, глубокие, и такие не свойственные ребëнку, мешки. — Вы и вправду были вместе? — переходя на шëпот спрашивает подросток. Кащею бы солгать, сказать мол, нет, нихуя не было, но почему-то хотелось сказать правду, горькую как кофе, которое он пьëт по утрам, правду. — Были. — И вы любили друг друга? — подходя ещё ближе, продолжает он допрос. — К сожалению. — отвечает тихо Кащей, смотря на могильную плиту, с ещё большей обидой и горечью во взгляде. — Даже если нельзя было? Тут уже Кащей зависает. Он поднимает голову и смотрит на Марата. Пацан же глядит в ответ, и не было в глазах его, ни страха, ни любопытства, ничего, стëкла, а не глаза. — Ну ты ведь тоже любил еë, хотя было нельзя. Тут Марат вздрагивает. Больше вопросов нет. Они понимают друг друга, так, как не понял бы никто. — Садись Маратка, садись, нечего стоять столбом, — то ли приказывает, то ли просит Кащей, указывая на скамью, куда уселся он сам. — Если бы ты остался в Универсаме, то как бы ты поступил? — резко, словно на последнем выдохе, спрашивает он, начиная мелко дрожать, судя по всему от переизбытка эмоций. Кащей молча кивает на скамью, напоминая про свою просьбу. Суворов это понимает, и усаживается рядом с бывшим членом Универсама. — Как бы я поступил? Да я бы избил его до смерти. — Ты врëшь. — С чего мне лгать Маратка. Я в тюрьме срок матал, — вытаскивая мятую пачку папирусов с кармана, говорит Кащей. — Там такие долго не жили. Насильников-педофилов там ебали как только могли. — В прямом смысле? — И в прямом, и в переносном. Если хочешь, я тебе один случай расскажу оттуда,— зажигая папирусу, предлагает он. — Рассказывай, — подставляя руку для сигары, соглашается он. Кащей минуту смотрит на руку и суëт ему сигару. В этот раз можно сделать исключение. Сегодня у них траур. — Привезли к нам в каморку, одного мужика. Сорокет был ему, работал учителем младших классов. Сидел за изнасилование семилетней девочки. Когда в тюрьме об этом прознал академик, так устроили ему все праздник. — Академик? — выпуская сигаретный дым из рта, спрашивает Суворов. — Академик — опытный преступник, тюремный автор, по жаргону. У него у самого дочь была, тоже семилетняя, вот и представь себе, на месте этой девочки, в любой момент могла оказаться она. — разъясняет ему Кащей, поднося сигару к губам. — Короче, договорившись с вертухаями и с некоторыми тюремными шишками, он провернул неплохую аферу. Мужика того, сначала избили, человек так семеро. Отделался он тогда сломанными рëбрами. — И всë? — как-то разочаровано протягивает Марат. — Нет конечно. Это его так в начале. Потом же, с каждым разом делалось всё хуже и хуже. К примеру, на второй день с ним совершили шерстяную кражу. — рассказывает старший. — Кто? — принимая удивлëнный вид, спрашивает Марат, с зависшей рукой, в которых покоилась, ещё не дотлевшая сигарета. — Много кто. Некоторым конечно заплатили, но это уже животным и жлобам дали по абасу , а остальные выебали его, в качестве наказания. — И долго он протянул? — Спустя месяц повесился. Не выдержал он участи акуса. — усмехаясь отвечает он. — Стыдно как-то, в тюрьме люди благороднее чем у нас. — кидая на землю папирусу, да вставая со скамьи, замечает он.— Пошли? — Пошли. — вставая вслед за ним, произносит старший. — Ко мне пойдёшь шавать? — Пойду. Может чего ещё интересного расскажешь. Расскажет. Кащей ему многое поведает. Марат, Вову не заменит, зато Кащей будет на его месте для подростка. Земля пусть будет пухом этим двоим.