Ёжики. Что-то ритмично и размеренно стучит.

Хаос – это порядок, который необходимо расшифровать. Но в сто тридцать седьмой комнате восьмого общежития в очередной раз царит хаос: на погрызенном столе, обклеенном самоклейкой с маками; в шкафах, идентично покрытых всё теми же кровавыми бутонами; в юных головах семерых разношёрстных щенков, каждый вечер ютящихся друг на друге сумбурным комком, словно в норе. Кровать Джисона занята: на ней Хёнджин и Сынмин затеяли сыр-бор без правил. Справедливости ради, потому что последние капли дешманского энергетика достанутся лишь победителю – тому, кто не слетит на пол мешком с переломанными костями. Пружины в матрасе отчаянно скрипят, молят о пощаде и кусают за выпирающие рёбра и исхудавшие бока. Кто-то самоваром пыхтит, но источник звука трудно распознать в месиве из скомканного одеяла, спутанных волос и по-детски агрессивных рук-ног. Того и гляди в чьих-то клыках останется чья-то сонная артерия. Бан Чан и Чанбин в одних растянутых майках-алкоголичках с завидной бесстыдностью курят сативу на балконе. И слава Богу: увидь они, что за голодные игры устроили второкурсники, почуявшие свободу действий, – провели бы воспитательную беседу. Или надавали бы воспитательных тумаков. А у Чанбина рука тяжёлая – если вдруг наотмашь прилетит, то с парой-тройкой зубов точно можно распрощаться (черти из соседнего района это знают не понаслышке). Чонин уже третий час делает домашку. Пишет, пишет, пишет, грызёт ручку, перечёркивает всё. И снова пишет. Время от времени роняет обсцвеченную голову на маковое поле и безобидно засыпает, храня на лице едва заметный оскал, чтобы отпугивать кошмары. Сначала ему снится эфемерная дорога и приторные вспышки эйфории, проходящие насквозь через призрачно-прозрачное тело; затем – автоматы по всем предметам, за которые он готов расстрелять всех из парабеллума, что одиноко лежит в ящике стола. Ох уж эти жадные на стипендию первокурсники! Сам же Джисон сидит на полу, потому что кровать Ёнбока, как ни странно, тоже занята: горы кислотных вещей вперемешку с пустыми банками монстра и пачками яблочного чапмана разъедают нездоровой зеленью всё свободное место. Комнату аж тошнит феликсовой токсичностью. А Хана тошнит после палёной водки, выпитой днём ранее на спор. Его синие волосы смылись в бирюзовый – они вьются и пенятся, словно морской бриз. Запусти только пальцы – утонут в лохматой и поломанной шевелюре. Все они на первый взгляд – божьи одуванчики. Щенки, едва раскрывшие глаза, покрытые девственным пухом, а не жёсткой и колючей шерстью. А на деле они без малейших колебаний вырвут неугодные карамельные яблоки глаз, выроют тёмные норы в пустых окровавленных глазницах и проведут там несколько белёсых дорог прямиком в Тартар (точно не в соус). В какой-то момент в комнату влетает Феликс. Воздух искрит и сотрясается под его кристальным смехом; зубастая подошва скачет по половицам, норовя прогрызть в них дыру для волшебного тайника со звёздами в гранёной пепельнице. Чонин сердито просыпается, трёт глаза синими от чернил пальцами и с нежной агрессией швыряет в Ёнбока малярный скотч, мол, заклей себе рот, громкодырый! Мальчик же, с кислотой вместо одежды, ловко ловит рулон и закидывает на свою и без того захламлённую кровать. Не продолжает издеваться над мелким: знает, что это чревато для его шальных ручонок и острого языка, потому что Бан Чан всегда сторожевым псом блюдит за неприкосновенностью Яна. — Чего светишься весь? — голос Джисона шелестит, как жухлая листва на прошитой осенью улице, но это лишь последствие бесовского похмелья. — Биолюминесценция, — бросает Сынмин, едва высвободив голову из-под полинявшей подушки, которой Хёнджин усердно пытался лишить его кислорода. Надо же, ещё живой и соображает. — Феликс у нас photinus pyralis. — Перестань обзываться, — Ли заваливается на пол рядом с Джисоном, звеня костями; с его чернильных волос сыпятся разноцветные блёстки и лопнувшие неоновые резиночки. — У меня вообще-то волшебная новость! «Волшебная новость» может означать только одно – очередное развлечение. Поэтому разношёрстные дети незамедлительно обрубают все свои действия и втыкают хищные взгляды в звёздный лик Ёнбока. С опаской озираются на балкон, побаиваясь небесной кары Старших. Ждут. Долгожданная фраза в разряженном воздухе гремит громом: — Я нашёл новую жертву! ...свежая кровь – чужие чувства. Отверженные чувства. Их собираешь по гранатовым крупицам – на вкус терпкие – и неторопливо смакуешь, перемалывая на пока еще молочных клыках. Существование подобно энергетическому вампиру: питание за счёт эмоций. Зубодробительное удовольствие. Не щенки – стая хищных и жадных на любовь ублюдков. В этот раз на слабо берут Джисона. Выпинывают, буквально выбрасывают его за дверь собственного обиталища и задают направление: сто сорок третья комната восьмого общежития. Жертва – Ли Минхо. Последнее, что Хан слышит, это хёнджиново змеиное «втрескаешься сам – умрёшь». И оба знают, что Хван не шутит. Бриз волос прибивает на этаж выше, к едва приоткрытой двери. Пахнет кошачьей шерстью, лазаньей и почему-то кровью – необычная смесь, до отказа забившая переносицу. Рубиновые костяшки неуверенно зависают на мгновение перед деревянной поверхностью, как вдруг раздаётся петельный скрип, и воздух перед беличьими щеками разрезает. Не катаной – хрусталём острых скул. Ошмётки джисоновой заученной фразы падают на обшарпанный общажный пол: — Йоу, не видел тебя здесь раньше. Ли Минхо с, кажется, неистовым голодом впивается глазами в шею Хана, мысленно считая, сколько раз тот сглотнул, заставляя нервно подпрыгивать острый и ещё никем не покусанный кадык. — Удивительно, — спокойствие и безразличие так и сочатся через поры. — Я живу здесь уже третий год. Джисон почему-то не чувствует собственное, обычно по-собачьи бешеное сердцебиение. Он по-глупому переминается с ноги на ногу, прикидывая в голове, что же еще можно сказать, но в мыслях блуждает лишь перекати-поле. Под кожей и между органами бегает стая диких ежей. Ёрзает, возится, роется, ворочается. Копошится меж лёгкими и протыкает поджелудочную. Минхо подозрительно щурится, будто слышит этот внутренний ежовый хоровод. – Пройдёшь? Или останешься так стоять? Это он так делает одолжение? Джисон кивает часто-часто и совсем по-дурацки. Болванчик. Яркая игрушка из фарфора, набитая пустотой – даже не ватой. Или ёжиками? Рядом с Минхо почему-то хочется быть бесполезной коллекционной фигуркой: стоять на полке, прибитой чуть ли не под потолком, и просто кивать, кивать, кивать… Удивительно. Дикая природа маленьких бризоволосых болванчиков всегда удивительна. В сто сорок третьей комнате восьмого общежития прохладно. То ли от приоткрытой форточки, то ли от большого рычащего холодильника, плюющегося стужей каждый раз, когда кто-то раскрывает его дверцы-пасти. Джисон, едва переступив порог, сразу же приобретает уверенность, что если однажды попытается запихнуть руку в леденящее нутро, чтобы достать хотя бы куриное яйцо, то холодильник безжалостно оторвёт ему кисть и захлопнется навсегда, сладко причмокивая и урча. – Ты есть будешь? – едва слышно спрашивает Минхо, небрежно поправляя мохнатый плед на кровати, чтобы Джисон мог сесть. – Есть лазанья. И пряники. Тульские. Хан вновь кивает. Вновь по-дурацки. Садится на заправленный край и ёрзает пятой точкой, чтобы было удобнее. Незаметно и лишь на секунду кладёт ладонь на солнечное сплетение – ёжики успокоились, но сердцебиения всё ещё нет. Ли Минхо в это время шаркает резиновыми тапочками по комнате. Туда-сюда, туда-сюда. Ставит чайник; достаёт с полок, прибитых чуть ли не под потолком, местами битые тарелки, пластмассовые кружки и алюминиевые вилки; достаёт лазанью, поглаживая жадный холодильник по бокам, чтобы тот не вредничал. – Его нужно задабривать. – Чегось? – Джисон хлопает глазами, недоумённо втыкаясь зрачками в хозяина комнаты. – Задабривать. Дарить подарки: магниты всякие. Ну или на крайний случай просто успокаивать. Тогда он позволит что-нибудь взять. Очередной кивок. Такими темпами пружина в шее скоро лопнет, и голова безжизненно повиснет на груди. Минхо отворачивается и продолжает неторопливо делать свои дела. Греет еду в микроволновке, разливает можжевеловый чай. Изредка поглядывает на Джисона из-под пушистых стрел вместо ресниц, каждый раз простреливая того насквозь: сначала в плечо, затем в печень, а напоследок – прямо в лоб. Тот аж чешется весь и буквально горит. У Джисона, на самом деле, что ни день, то холод. Даже если на улице жарко. Холод колючий, пробирающий до костей, убаюкивающий ёжиков и заставляющий их впадать в спячку. Да и Хёнджин всегда строго следит за тем, чтобы ёжики спали, иначе им незамедлительно придётся вырвать иголки. Что будет, когда он узнает об их пробуждении? С Джисоном, на самом деле, что ни день, то чертовщина какая-то. Словно Вселенная, сговорившись с Судьбой, из скуки кидает в него свои подачки. На, мол, лови и довольствуйся малым, ибо счастье заключается в мелочах, Джисон. А Джисона кто-нибудь спрашивал? Может, он не хочет доедать крошки с общего стола. Едят они в полной тишине. Лазанья тает на языке, ровно как и любые слова, но молчание настолько красноречиво, что где-то там, где должно быть сердце, зарождается желание преданно скулить и вилять хвостом. Чай, который Минхо подливает, ощущается как почёсывание за ухом. Ёжики внутри довольно фыркают, тыкаясь иголками в пирующий желудок. А в холодильнике начинает что-то подозрительно стучать. Тук-тук. Тук-тук. У Джисона, на самом деле, что ни день, то игра. Кровожадная и аморальная. Он привык со своей стаей дикорастущих щенят воровать-вырывать чужие сердца и пропускать их через мясорубку своих клыков-балисонгов, ошмётки раскидывая по щелям в половицах. Он привык воровать-вырывать с корнем чужие чувства, снимать их вместе с кожей и примерять на себя. Привык наблюдать за тем, как нечто, побывшее игрушкой, обглоданное и покоцанное, остаётся после него бесформенным сгустком боли. Но сейчас он вдруг чувствует, что клыки его затупились. Пытается прокусить хотя бы собственный язык, но даже этого не может сделать – что уж говорить о том, чтобы раздробить рёбра Минхо? Становится до чёртиков боязно. Ежи начинают агрессивно колоться во все внутренности. …в комнату Хан возвращается уже к звенящей полуночи. Старшие, Хёнджин, Сынмин и Чонин к этому моменту уже разбежались по своим. Феликс, как обычно, под кайфом. Лежит в куче кислотного хлама и дымит в потолок третью сигарету подряд. Ноги его, с зубастой подошвой на обуви, закинуты на стену и грызут обои и мятые плакаты, а голова по-кукольному свисает с кровати; на бледной шее багровеют свежие бутоны чьих-то укусов. Джисон, распинывая по полу мусор и упавшие с потолка звёзды, садится за маковый стол, где ещё совсем недавно Чонин гнобил и мысленно пересчитывал кости основоположника биохимии. – Играешь с огнём, – ворчит Джисон. – Если Чан узнает, что снова нюхаешь, – скинет тебя с балкона. Феликс смеётся – скорее надрывисто крякает. Тушит сигарету о запястье и бросает бычок в щель меж облупившимися половицами. Комнату сразу же заполняет запах палёного. Джисону вдруг захотелось свинины. – А ты ходишь по лезвию, – Ёнбок переворачивается со спины на живот, словно подкроватаная хтонь, будто и не задействовав ни один сустав. Как гибкая и эластичная игрушка. – Если Хёнджин узнает, что ты проебал своё сердце где-то в комнате того чудика, – собственноручно выпотрошит тебя. Джисон замирает. Не хочет признавать, что, кажется, Феликс прав. Сердце его действительно выпрыгнуло где-то на этаже повыше. Незаметно и без предупреждения. Но неужели оно именно в комнате Минхо? Может, просто вышло прогуляться? Или его выгнали ежи, потому что им стало мало места? – Да ты брешешь, – отмахивается. – С чего ты взял это вообще? – Я не слышу его внутри тебя. Ханова уверенность лопается изнутри. Как лампочка. Осколки разлетаются по органам и задевают притихших ежей. Те начинают колоться-колоться-колоться, разрывать всё, что попадётся под иголки. Придётся самому себя вскрывать и штопать лёгкие, чтобы вновь научиться дышать после таких резных эстафет. – Ты не в себе, Ликс. Проспись, а. Ёнбок хмыкает, облизывая свежий ожог. Его немного потряхивает; чернильные пряди спадают на расфокусированные глаза, смахивая с ресниц сверкающий иней. Ли в моменте скидывает всё с кровати прямо на пол, включая ботинки, и отворачивается к стене. Ворчит что-то себе под нос, чешется. Через какое-то время начинает солнечно сопеть. Джисон же, сполна наглотавшись солёным страхом, словно морской водой, ложится в кровать только под утро. Он практически всю ночь провёл без сна, пытаясь самому себе сделать массаж сердца, чтобы услышать хоть один жалкий стук. …декабрь наступает на горло без сожалений. Стачивает носоглотку морозом, вгоняет его под погрызенные до корней ногти; скручивает конечности и наполняет кроссовки снегом до отказа, раззадоривая суставы. Двор рядом с общежитием становится белым-белым, таким, будто из феликсовых зиплоков просыпался весь порошок. Джисон, возвращаясь с масс-маркета, кутается плотнее в шарф, связанный из распустившегося на нитки солнечного сплетения. В кулаке сжимает что-то. Нечто. Что-то нечто важное. На нужный этаж влетает до сказочного быстро. В сто сорок третью комнату проходит без стука. Минхо сидит на подоконнике, вливая в красную глотку сгущённое молоко. Холодильник приветственно рычит, сплёвывая на пол колотый лёд; в его недрах всё ещё что-то ритмично и размеренно стучит. – Я принёс ему подарок, – Джисон скидывает промокшую обувь и, хлюпая носками, проходит до середины помещения. Минхо облизывается. Он до сих пор щурится, смотря на Хана, и до сих пор каждый раз считает, сколько раз тот сглатывает за минуту. Выглядит слишком хищным для того, кто почти каждый вечер котёнком ластится, льнёт к холодным джисоновым рукам. Выглядит слишком голодным и ненасытным для того, кто способен лишь безобидным птенцом клевать джисоновы щёки мелкими поцелуями. Джисон с размаху влепляет раскрытой ладонью по холодильнику. Раздаётся характерный щёлкающий звук, и стальной монстр от неожиданности аж перестаёт издавать какие-либо звуки. Хан же самодовольно скрещивает руки на груди, отходит на пару шагов назад и молча любуется. – Славный магнит, – комментирует Минхо. Он спрыгивает с подоконника и обхватывает Джисона со спины, утыкаясь носом в пульсирующую жилку на шее. Того и гляди, вцепится зубами. Хан тихонько смеётся, будто на его зубах хрустит карамельный попкорн и трещит взрывная карамель, и толкает Ли прямиком на кровать. Сам водородной бомбой плюхается прямо беличьей щекой на его грудь. Весь оставшийся день они валяются на скрипучем матрасе, позволяя пружинам намертво вкручиваться под рёбра. Закатные языки под вечер принимаются лизать их цветущие лица. Минхо время от времени проводит ладонью по джисонову лбу, пока тот костром трещит без умолку; пальцами утопает в волнах волос, сминает их, словно приручая само море. Джисон клацает зубами перед носом напротив, норовя содрать краеугольную родинку на кончике. Но от волчьих клыков из папье-маше почти ничего не осталось – они давно сточились о губы Минхо. Хан, к своему ужасу, чувствует себя ягнёнком. Чистым и неприкрытым, с развороченной наружу душой. Кучерявая белоснежная шерсть раскидана по подушке; вместо внятных предложений из набитого ватой рта доносится лишь тихое блеяние. Интересно, Хёнджин уже начал догадываться? Холодильник стучит, поддакивая. Тук-тук. Тук-тук. – Тук-тук, – мямлит Джисон, даже не расслышав, что Минхо сказал до этого. Он неопределённо смотрит куда-то в стену, тем самым не на шутку перепугав старшего. – С тобой всё нормально? Джисон кивает. Болванчик. Всё такой же яркий фарфоровый болванчик, набитый пустотой – даже не ватой. Или всё-таки ёжиками? Чуть позже Минхо просит приготовить ужин. Сам укутывается в огромный пуховик и покидает как комнату, так и общежитие в целом. Вероятно, собирается заглянуть в продуктовый и купить вафельные ореховые трубочки, которые всегда так и норовят прыгнуть в рот жалким подобием сигареты. Джисон, шатаясь, встаёт с кровати. В его висках пульсирует кровь; в рёберной клетке что-то копошится. Точно не ежи. А ещё что-то неумолимо скрипит на стёртых зубах, но что – пыль, демонический страх, впивающийся в глотку, или сами зубы – непонятно. Тук-тук. Надо приготовить поесть… Сварить пельмени? Тук-тук. Джисон со всей дури падает на четвереньки. Конечности то ватные, то напоминают гнущиеся алюминиевые вилки. Ногтями он царапает деревянный пол, вгоняя в подушечки пальцев занозы. Тук-тук. Он доползает до холодильника кое-как: в глазах всё плывёт и двоится. Дверцы-пасти сначала угрожающе наблюдают за каждым джисоновым движением, но Хан не забывает с нежностью провести по стальным бокам и поправить новый магнит так, чтобы он висел ровно. Тук-тук. Холодильник, ублаготворённый, позволяет Джисону действовать дальше. Тканевые, сшитые из лоскутов ускользающего сознания, с торчащими нитками пальцы едва-едва хватаются за ручку, осторожно приоткрывая морозильную камеру. Тук-тук. Тканевые пальцы роются среди замороженных овощей и заледенелого мяса; перебирают мороженое в разноцветной обертке; хватаются за упаковку пельменей, как утопающий – за спасательный круг. Тянут наружу. Даются те тяжело, но в конце концов всё-таки выскакивают из ледяной пасти. Тут Джисон застывает, словно сам заморозился. Тук-тук. Тук-тук. В недрах морозилки, среди замороженных овощей, заледенелого мяса и мороженого в разноцветной обёртке лежит Оно. Алое, источающее тепло, – вокруг даже лёд растаявший, – и пульсирующее. Оно. Сердце Джисона. Тук-тук. Джисон трясущимися руками аккуратно достаёт его из холодильника, перед этим с грохотом уронив на половицы слипшийся комок теста и фарша. Смотрит помутневшими глазами на собственную аорту, скользит взглядом по полым венам. В горле встаёт ком – слёзы без разрешения начинают стекать по щекам к подбородку, после – по шее, подкармливая ворот футболки солью. Ежи начинают пищать, спрятавшись между кишками, отчего уши закладывает. Холодильник явно чует неладное – начинает неистово клацать дверцами, но Джисон успевает отскочить. Он пулей вылетает из комнаты, всё так же сжимая в пальцах сердце, очаровательное в своих стараниях пульсировать. Останавливается уже у своей двери. Жадно глотает воздух отсыревшими от слёз лёгкими. Кровь от подтаявшего сердца накапала в тонкую тропинку на полу и на джинсовые штанины. Боится входить. Боится, что внутри его комнаты сидит Хёнджин, который стопроцентно уже догадался. Не мог не догадаться. Нужно же быть полнейшим идиотом, чтобы не догадаться. Поэтому полнейший идиот здесь всё-таки именно Джисон. С Джисоном, на самом деле, что ни день, то чертовщина какая-то. Словно Вселенная, сговорившись с Судьбой, из скуки кидает в него камни. На, мол, лови, ублюдок, ибо счастье ты проебал, Джисон. А Джисона кто-нибудь спрашивал? Может, он и вовсе не хотел быть ублюдком. Может, он просто хотел любить и быть любимым. Он прячет сердце под футболку, которая сразу окрашивается в красный. Зажмуривает глаза и дёргает дверную ручку. Переступает порог и чувствует на себе не меньше трёх пар глаз. Дышит часто-часто, но прерывисто. Всё ещё плачет. Принимает решение рухнуть на колени и сразу начать молить прощения, начать клясться, что собственноручно задушит своих ежат, – но его останавливают, буквально ловят на лету за выцветшие волосы. Хан охает и открывает один глаз – ровно посередине, прямо в хрусталик вонзается улыбка Хёнджина, разрезая капилляры. Сердце вываливается на деревянные половицы, хлюпая при приземлении. – Вот незадача, – Хван корчит жалостливую гримасу. – Хан-а, мы же с тобой договаривались. Разве нет? Джисон всё ещё тканевыми и лоскутными пальцами впивается в запястье Хёнджина, чтобы хоть немного ослабить хватку на волосах. Он умоляюще смотрит на всех остальных, но Чонин и Сынмин стыдливо отводят взгляд, будто и не знают своего грызуноподобного друга. Чанбин вообще торчит на балконе. Чан даже и внимания на Джисона не обращает – он какие-то пакетики пересчитывает с бесовским бешенством в глазах. Феликс… Чёрт, Феликс… Ли Феликс с разбитым носом лежит на полу и немигающим взглядом втыкает в брусничные бисерины крови, накапавшие из ноздрей. Вот оно что. Старшие решили вершить правосудие за проступки своих щенков. Поэтому Феликса здорово щёлкнули по носу, чтобы тот больше не смог вбирать в себя порошки. Но Джисон поступил непростительно. Он нарушил главное правило волчат-ублюдков. Сам всегда и всем говорил: «втрескаешься – умрёшь», а тут с чего-то решил, что его пронесёт. Втрескался не по-детски И накажут его тоже не по-детски. Придётся молиться лишь о том, чтобы свернули шею ему быстро. Чтобы брюхо вспороли не тупым ножом. Чтобы крохотных ёжиков не подолгу лупили в маленькие мордочки молотком, а расстреляли из дробовика. И чтобы Минхо не тронули.