Сожги мысли, словно школьную форму.

Юнхо ощущает себя ватным, но дырявчатая ткань заставляет его держать глаза открытыми, пусть те и слипают, а страдальный живот продолжает бурчать и умолять его съесть хоть что-то. Слишком уж долго он пытал себя и если и ел, то в организме продукты на долго не оставались, пусть мозг и искренне верил, что он сыт. Боли в животе стали чем-то до боли привычным, поэтому сейчас он даже не рыпается, хотя Минги не предупреждает его, когда включает душ и поливает его сильным напором едва тёплой воды. - Мне холодно, Минги. Ты не мог бы сделать воду потеплее. Юнхо, я ведь просил тебя озвучивать свои мысли. Минги говорит медленно, низко, тягуче и Чон ощущает странную дрожь на ровне с возбуждением, пусть гусиная кожа на его теле говорит только о том, что он сильнейше мёрзнет. Разве он имеет хоть какое-то право на жалобы? Сон буквально приютил его, накормил, искупал и просто "отлюбил". Какое странное, на самом то деле слово, пусть мозг ботаника отказывается предпринимать хоть какие-то смысловые нагрузки, пытаясь преодолеть данную задачу с подбором верного определения их отношений и действий. Всё это сейчас не имеет смысла, учитывая, что старший уверен, что Минги накормит его и сейчас, когда они выйдут из ванной. Его ноги всё ещё ватные, но если постараться, то они определённо удержат его вес. Разве он может жаловаться на эту холодную воду? Тем более, что со временем его тело привыкает и он перестаёт ёжиться, опуская плечи. Он не имеет права указывать, просить и отказывать. Не имеет никакого права в этой квартире. - Минги, мне холодно. Давай, скажи это. Низкий голос почти приказывает, опускаясь ниже на пару страдальных нот и всё тело плаксы отвечает, отзывается да так, что губы непроизвольно открываются не произнося ни звука. Он всё ещё не имеет здесь никаких прав, даже если Сон просит его ТАК. - Если скажешь, то я сделаю воду теплее, закончу купать тебя, накормлю и поцелую, ладно? Тёплая вода кажется раем, не смотря на то, что холодные капли уже не приносят лютого дискомфорта, но предельно чётко ощущаются, вгрызаясь в его кожу острыми копьями, однако мечтать о ней он не может, когда его живот завывает на напоминание о еде, а губы колит сотней иголок. Они целовались совсем недавно и Юнхо прекрасно помнит всю мягкость и нежность этих губ, помнит привкус алкоголя и понимает, что младший выпивал соджу. - Не хочешь? Юнхо чертовски хочет. Он открывает глаза и наблюдает за чужим выражением лица. Минги удивлён, его брови приподняты, а левая слегка подёргивается, словно показывая, что ее хозяин на пределе непонимания. На его щеке всё ещё прекрасно виднеется след от чужой помады и эти чёртовы контуры буквально кричат о том, что обладательница этой помады прижалась губами чертовски сильно, влажно, чмокая так, что наверняка был слышен звук. Чон вынимает слабую руку из холодной воды и не стесняясь стекающих на пол ледяных капель розовыми пальцами стирает отпечаток со скул любимого человека. - Что там такое? Ты закапал пол, Юнхо. Сон хмурится, сейчас слишком чётко ощущая весь холод в котором послушно сидят. Разве сложно сказать ему самому, что человеку неприятно? Это ведь никогда не бывает сложно! Сказать, что тебе больно, что страшно, что это перебор и он просто не хочет, не так ли? Юнхо кажется ему трусишкой, что боится открывать дверь в кабинет, когда ему нужен учитель. Тем самым школьником, боящимся попросить остановиться на данной остановке и тем самым дураком, что проезжает дальше, выходит с толпой и идёт домой пешком даже спустя пять грёбанных остановок. Он тот самый балван, порвавший новые купленные брюки в первый же день их покупки. Тот самый придурок, что боится сдавать кровь и каждый грёбанный раз падает в обморок не предупреждая об этом медицинскую сестру процедурного кабинета. Никогда не говорит, что ему больно. Не говорит, что напуган и что у него не хватает на всё это сил. Вторая рука тянется к крану и делает воду теплее, такой, что Чон покрывается мурашками и розовеет, корпусом пытаясь уйти от почти горячих струй воды. - Не двигайся. Да, сейчас неприятно, но потерпи немного. Она совсем не горячая. Закрой глаза. Дыши носом. Юнхо слушается, закрывает глаза и старается оставаться на месте, когда его соски напоминают торчащие горошины. Минги хочется слушаться. Хочется, что бы Сон похвалил его и он делает это, отводя струи душа и ласково целуя, словно поглаживая по голове удачливо сдавшего экзамен ребёнка. Чон таращит глаза, особенно когда младший отстраняется и вновь направляет воду на его голову так, что чёлка перекрывает глаза и неприятно бьётся, заставляя их вновь захлопнуть. - Вот же дурак! Я же сказал закрыть глаза. Тишина повисает слишком тяжёлая, слишком ощутимая до такой степени, что даже капли воды сейчас не кажутся такими громкими, отскакивающими от поверхности эмалевого покрытия ванной. - А если серьёзно. Я не осужу тебя за то, что ты просто скажешь, что тебе холодно. Это нормально, говорить, что тебе неприятно, что тебе страшно до жути. Понимаешь? Это нормально, стукнуть кого-то по плечу и заматериться. Засмеяться в голос и лить горючие слёзы у всех на глазах - это нормально. Нормально долбануть в ответ и нормально лезть целоваться первым. Совершенно нормально подойти и попросить меня приготовить ужин, написать "где ты блядь шляешься?" и ,сука, отказаться от секса - это адекватно. Ты понял? Юнхо кивает, правда вот из всего долгого, тяжёлого и одностороннего монолога его не устроило только одно. Он не мог спросить, где Минги шляется, ведь у него не было телефона. Он не может быть уверен, что после просьбы его не засмеют, не выгонят из дома и правда накормят. Разве он может быть уверен, что в случае удара он имеет хоть какое-то право ударить в ответ? Да даже если он ударит, разве этот удар может быть таким же равным по силе? Чон Юнхо слабак! Чёртов слабак как в моральном, так и в физическом плане. Особенно когда Минги щёлкает его по носу. - Попроси меня. Плакса гулко сглатывает, пока чужие длинные пальцы наносят на его голову шампунь и ласково массируют, путая локоны так, что они напоминают гнездо. - Не позволяй целовать свои щёки, если идёшь заниматься со мной.... Блядь, что сказал ему, что он должен открывать свой рот? Глаза жмурятся, ведь шампунь попадает в глаза и жжёт, заставляя всхлипывать и плакать. Неприятно до одури, да до такой степени, что его язык не остался во рту и он выпалил это. Заниматься любовью? Кто вообще говорить сейчас именно так? Никто. Только такой долбаёб, как Юнхо. - Я не планировал трахаться с тобой сегодня, а щека. Он молчит, словно вновь проверяет мокрый след на щеке, что старший растёр и удалил с его кожи, подобно своду татуировки. - А щека - это то место, куда при прощании или приветствии целуют все девчонки с моего окружения. Смех лидера баскетбольной команды кажется оглушающим, эхом отлетающим от стен этой широкой ванной, а сам он шуршит тканью, удобнее усаживаясь на собственных ногах, ведь те, наверняка, затекли, но Юнхо верит, что сейчас он уйдёт и оставит его одного. Как его бескостный язык повернулся осудить предмет своего обожания. Кто он такой, что бы ревновать? Они даже не друзья с привилегиями. Чон согласился бы даже на это. - Хочешь запретить мне общаться с ними, Чон Юнхо? Колко, слишком колко, так сильно попадает в бедное перебинтованное сердце, что ботаник принимается плакать, морща такой уродливо горбатый нос, однако Сон не жалеет его, продолжает ковырять ножом в его сердцевине, расковыривая само нутро в ужасное и кровавое месиво. - Может возьмёшь мой телефон и удалишь оттуда все женские контакты? Сердце суматошно бьётся и изливает из ранения кровь, как дырявый насос, что качает в никуда, да так сильно, что все его полости заполняются красной жидкостью, не имеющей шанса выйти из порочного тела. Он хочет вырвать собственный язык и засунуть его себе глубоко в задницу, поэтому сжимает и без того тонкие и бледные губы в тонкую ниточку, принимаясь обкусывать те до кровоподтёков. - Ох, не только женские, но и мужские, ведь так? Я ебусь и с парнями, Маленький Чон Юнхо. Ботаник впервые хватает бортик ванной и предпринимает попытку встать. Его тара, принимающая капающую ненависть, оказалась полной и Чон попусту больше не может терпеть, испытывая собственные избитые нервы. Минги наматывает их на кулак, подобно клубку разнообразных ниток, только вот с каждым подобным мотком тело Плаксы слабеет и теряет свои силы. Нет смысла терпеть! Нет никакого смысла оказываться послушным. Он для Минги не будет любимым, да хуй с ним с любимым! Он никогда не будет тем, кого лидер Баскетбольной команды будет уважать. Будет ставить хоть во что-то, кроме человека, которого можно долбануть, если он зол и выебать, если у него встал хуёк на чью-то аппетитную задницу. Минги тот, кто всегда расталкивает людей на своём пути и не впускает их в личное пространство, пихаясь локтями и крича с пеной у рта о том, что какой-то очередной долбаёб просто перешёл ему дорогу. Юнхо не тот, что имеет хоть какое-то право его любить. Да хрен бы с ним, он уже любит, а значит право то имеет, но надеяться на положительный исход хотя бы в фантазиях - это то, что он никогда не испытает и думать об этом вовсе не должен. Он кипит и из его ушей фактически исходит пар, когда он распахивает красные от шампуня глаза. Сильная рука возвращает его на место, слишком сильно, рывком, заставляя плоской и худой заднице так долбануться о поверхность ванны, что там определённо останутся синяки. - Я выпорю тебя к чёртовой матери. Блядь, да скажи ты мне заткнуться! Я специально провоцирую тебя, болван! Провоцирует? Стоп, что? - Зачем? Его голос тихий, дрожащий до такой степени, что подлетает и сипит. Юнхо выглядит чертовски жалко, так унизительно, особенно, когда его костлявая задница пульсирует и ужасно болит, а глаза выглядит так, словно он курил что-то запрещённое и далеко не полезное. А ведь это просто ебучий шампунь. Он что, мелюзга, которого нужно мыть шампунькой, что "не щиплет глазки"? Позорный идиот. - Что бы ты вытащил свой язык из своей растраханной задницы и вернул его в свой грязный рот, научившись шевелить им, да губами. Сука, ты не годовалый болван, которого нужно учить говорить, тогда какого чёрта я ебусь с тобой и буквально умоляю говорить, что тебе неприятно? Никто не будет догадываться об этом, если такой болван как ты просто не возьмёт и не скажет! Всем похуй, потому что ты молчишь, да терпишь. Блядь, да тебя бы ебали, как последнюю шлюху в зассаных кабинках, если бы я не сделал хоть что-то! Все продолжат тобой пользоваться! Парень кричит, а стоит Юнхо приподняться и потереть посиневшие ягодицы стихает, ненавистно и слишком резко цокая языком. Он перегнул палку, ведь так? Только вот сейчас парень перед ним действительно говорит. - А разве ты не пользуешься мной? Так же, как и все. Даже если бы я сказал тебе, что мне больно, когда ты тушил о мою кожу сигаретные бычки, ты бы остановился? Подул бы на кровящее мясо на моих руках? Поцеловал бы? Успокоил? Или бы потушил такое же зловонное дерьмо о свою кожу? Ты изменил бы хоть что-то? Нет! Ну ведь нет, чёрт меня побери! Нихрена бы не изменилось! Ты бы продолжил макать меня бошкой в унитаз, когда я слишком громко взвизгивал, продолжил бы оставлять на мне новые синяки, да гематомы, продолжил бы ломать мои сломанные очки! Ничего бы не прекратилось, а только продолжилось бы с новой силой. Я верил, искренне верил, что если я промолчу, что если я проглочу, то Вы потеряете ко мне интерес, но ведь ничерта это не так, да дошло до ебанных изнасилований! Ты насиловал мою душу из раза в раз, но сука во время самого полового акта был так чертовски нежен, что я поверил тебе! Но сейчас, сейчас я прекрасно осознаю, что нет никакого смысла в моих словах. Даже если я верну язык из задницы - нихуя не изменится, Сон Минги. Ты и твои ебанные друзья продолжат считать меня второсортным дерьмом. Юнхо чеканит это слишком истерично, выкрикивая ровно до тех пор, пока его щека не начинает пылать, словно облизанная пламенем от костра, а уши не начинает саднить от самого жестокого и сильного удара. Он развернут в другую сторону от усилий, вложенных в сильную руку. Минги отвесил ему пощёчину, отвесил за правду, которую услышал, причём так сильно, что старший прикусил собственный язык до крови, откусив маленький кусочек неровным рядом зубов. Он ударил его, лишь бы прекратить поток слишком острой правды, впивающейся в его тело.