Сожги мысли, словно школьную форму.

- Закончил? Голос у Минги совсем не груб, сейчас он до безумия отстранён, а это колит даже сильнее, чем ядовитая и бурлящая ненависть с его бескостного языка. Сейчас в комнате слишком холодно далеко не от похолодевшей в ванной воды. Баскетболист скидывает на его голову полотенце и выходит, не дожидаясь никакого ответа. Он бросает свою футболку в корзину, полную грязного белья так, что та переворачивается, а после выходит, принимаясь шуметь на кухне. - Закончил. Голос Юнхо клокочет и он безмерно винит себя за весь тот поток слов, вырвавшихся из его израненной души. Его царапины, что казались заросшими, вновь разорвались и кровоточили, прося внимания к себе, но Чон только тяжко дышал, осторожно вытирая лицо полотенцем, вставая и утирая той же мокрой тряпкой тело. Он садится на корточки и дрожащими руками сгребает одежду обратно, складывая в белоснежную корзину зловонно пахнущие потом футболки. Плакса не может унять жгучие слёзы, но натягивает как можно скорее большие ему шорты, да выходит не сумев найти верха. Кажется он забросил его вместе с грязным, но сейчас спрашивать об этом у Минги страшно, ведь тот орудует ножом на кухне. Холодная вода помогает унять зуд в красных глазах, помогает выдохнуть, но сжирающее заживо чувство вины никуда не испаряется, поэтому Хо выходит, щёлкая дверным замком на двери ванной комнаты очень тихо, но Минги слышит его, не оборачиваясь, да позволяя разглядеть свою изрезанную спину в блеклом лунном освещении. - Я не должен был... Юнхо булькает, а его голос дрожит совсем неестественно, словно в его рту куча камней не позволяющих нормально формулировать слова. Спина же не двигается, пока ее обладатель молча жарит яйца с овощами, словно Чон и правда заслужил еды сегодня. Разве он заслужил? Заслужил ли он ту пощёчину и какое-то извинение в виде вкусно пахнущего и такого позднего ужина? Шрам перекатывается вместе с мышцами пока мужчина перекладывает блюдо на тарелки. Его лицо совсем не меняется и он никак не реагирует на слова старшего, даже когда разворачивается и молча кивает головой на порцию, предназначенную ночному гостю. Баскетболист разворачивается, позволяя разглядывать собственное увечье сильнее. Сейчас прекрасно видно, что линия неровная, кривая, рваная, словно его рвали собаки, а выше, у ворота, шрам резко прерывается - удалял. Чон уже открывает рот что бы спросить, утирая тыльной стороной ладони остатки солёных слёз, как Сон прерывает его. - Я не хочу говорить об этом. И да, ты должен был. Должен был высказаться. Это нормально. Всё нормально. Я бы действительно не прекратил. Поешь. Минги оставляет подле него стакан с горячим чаем от которого вкусно пахнет фруктами, да ягодами. В чашке плавают лепестки цветов и можно заметить дольки малины. У Юнхо болит горло, но как лидер узнал об этом? Почему заботится сейчас, когда никто не видит этого? Сон же уходит с кухни что бы не напрягать сожителя, но слабо улыбается, стоит старшему схватиться за приборы и унять гудение собственного живота, покашливая от еды в сухомятку, почти сразу же отпивая половину стакана. Хозяин квартиры уходит в гостевую комнату, да расстилает для Юнхо кровать, взбивает ему большую подушку и облачает ту в ткань нежно розового оттенка так же, как огромное и тяжёлое одеяло, пахнущее чем-то слишком нежно-химозным, таким же розовым и безмерно мягким, тёплым. Его широкие ладони осторожно разглаживают постельное, осторожно ставят на прикроватную тумбочку аромотизатор с запахом шоколада и сам морщится от переизбытка ароматов, но ничего не может поделать с самим собой до того момента, как не слышит разливающуюся воду, шипение и всхлипывание. Моет посуду и плачет, считая себя виноватым. Но ведь это совершенно абсурдно! Разве он не был прав в каждом сказанном слове? Был прав во всём, пусть слишком резко, но его платину прорвало и он сказал всё, что думал. Плачет и вероятно будет извиняться, но разве это не первые шаги на пути к исправлению? Чон Юнхо меняется и с этого дня определённо будет отстаивать собственные границы, ведь так? Сон возвращается на кухню как раз в тот момент, когда сопливый старший наматывает на кулак рулон кухонных полотенец, утирая теми нос. Всё же простыл, пока щеголял по улице с мокрыми волосами. Зря Минги вытащил его так рано. - Прости, пожалуйста прости меня! Я не должен был говорить этого, даже если я и правда думаю об этом, я не должен был! Ты правда добр ко мне даже сейчас, а я ! Он машет руками и бедные салфетки с его руки выпадают, пока прозрачные полосы катятся из его ноздрей вместе со слезами. Опухший и перепуганный. Боится, что его выставят за дверь. Боится, что его вновь начнут пинать и что он снова окажется предметом для издевательств. Да и кто так ударил Минги? - Тише. Прекращай. Сказал и сказал. Значит так было нужно. Сон отматывает ещё пару прямоугольников, складывает те и только утирает чужой красный нос до ссадин, но Чон даже не дёргается, смотрит выжидающе. Ждёт хоть какой-то ругани, как ребёнок, ожидающий мать с родительского собрания, но затянувшееся затишье школьника не успокаивает, а заставляет только переживать сильнее и сильнее. - Я не имел это ввиду! Минги не улыбается, он не звучит добрым, не хихикает, не улыбается и никак не реагирует вовсе, только скомкивает салфетку и выбрасывает, вымывая руки с средством для мытья посуды. - Ладно. Сон держит холодный ответ и просто ледяную дистанцию, только показывая пальцем на гостевую комнату, где всё уже готово, осталось только уложить в ней самого гостя. - Я должен идти спать? Но, но Минги! Чон почти подпрыгивает, хватая Сона за руку, да притягивая к себе почти вплотную. Чужое лицо не выражает буквально, блядь, ничего! Его уголки губ опущены, брови кажутся ужасным грузом, давящим на припухшие глаза. Он отстранён и словно всеми силами старается избегать Юнхо. Почему он, сука, избегает его? Избегает так культурно, что вынужденно отвечает и сглаживает впечатление полноценного игнора. Он заботится о нём, но в ту же секунду остаётся далеко в стороне, как старший сын, которого уже избили родители. Как взрослый ребёнок, говорящий младшему, что сейчас лучше промолчать, проглотить, а вот тут нужно заорать во всю мощь только по той причине, что он сам не делал этого и получил это увечье. Увечье, чёрт его подери! Откуда оно у Минги? - Минги, пожалуйста, пожалуйста, прости меня, ладно? Сон кивает, осторожно наклоняется и смазано целует его щёку, но это касание мимолётное и едва ощутимое. Юнхо в иной ситуации писался бы от счастья, а вот сейчас кажется, что этот жест не приносит вообще ничего хорошего. Это ответ "хорошо, я прощаю тебя"?. Что в груди у старшего клокочет и он только прижимается сильнее, не позволяя вынести себя за пределы этой бедной и крохотной кухни, что Минги и делает, поднимая его на руки и унося в гостевую комнату. - Откуда он? Откуда этот шрам на твоей спине? Я отпущу тебя, как только расскажешь мне! Чон кричит, вероятно пугая соседей, потому что где-то снизу начинает истерично плакать маленький ребёнок, но это далеко не волнует хозяина срывающегося голоса. Откуда оно? Баскетболист же тяжко вздыхает и вместе с овивающимся телом ложится в розовую постель, храня тяжкое молчание. - Тебя тоже били? Как саморучно заточенным острым ножом по сердцу, прямо в яблочко и слишком глубоко, что бы младший мог вытащить. Сон кашляет и давится воздухом, но всё так же молчит, позволяя тишине просачиваться в давно зажившие рубцы, что сейчас кровили с новой силой, заполняя грудную клетку. - Били. Голос низкий и далеко не живой, словно Юнхо грудью лежит на давно бездыханном и холодном теле, что от части чистая правда. Минги морально мёртв и это полностью оправдывает его смысл жизни. Он вынужден делать то, что делает, говорить то, что вырывается из его уст. Он вынужден жить так дерьмово. - Когда? Я ведь всегда тебя видел! Ты никогда не казался побитым! Старший почти подпрыгивает на нём, наконец-то принимая сидячее положение. То положение при котором лицо было отчётливо видно в убивающей глаза темноте. Минги не улыбается, не сводит брови, словно лжёт, но и на это его лицо не даёт никаких подтверждений. Он только сглатывает, словно в его бренном рту пустыня Сахара. - Всю старшую школу, Юнхо. Всю чёртову старшую школу меня пиздели так сильно, что кожа на животе была чёрной от подкожных гематом. Доволен ответом, Юнхо? Да, блядь, прикинь, я был таким же второсортным дерьмом! Вау, чего же ты не хлопаешь, а пялишься на меня? Истерично. Его маска ломается и даёт трещины, ведь грубо и густо растущие брови начинают дрожать с одной стороны так, словно подёргиваются от нервного тика, когда противоположный глаз блестит, наполняясь слезами. Живот, на котором Юнхо умостился, желая видеть чужие эмоции, содрагается от истеричного хохота, что так и не вырывается из сжатых губ. - Почему ты не попросил у меня помощи? Чон звучит так тихо и ошарашенно, что Минги ломается дальше, принимаясь прыскать смехом и закатывать глаза. Лишь бы не видеть этот омерзительный ебальник. - А ты не помнишь, да? Не помнишь, сука? Совсем не помнишь, как сам толкал меня из раза в раз, стоило нам пересечься? Да, я уёбок и я всеми силами пытался получить твоё внимание, но я перегнул черту, когда нарвался на твоих дрянных друзей, долбящих меня ногами на заднем дворе. Я отплёвывал кровь и смотрел, как ты блаженно открывал окно со ссанной библиотеки и читал книги. Ты никогда не смотрел вниз, как забравшаяся на трон принцесса. Никогда не опускал ебучего взора и никогда не видел, как я фактически подыхал, закрывая глаза. Я просыпался ночью без сознания и каждый раз думал, что наконец-то откинул коньки, а потом плёлся домой, зализывая кровищу, как помойный кот. Я прятал всю эту погань и бежал к тебе, потому что ты нравился мне. Нравился, но всегда огрызался, Болван. Маска бьётся в дребезги и ранит как хозяина, так и слушателя, ведь слёзы в глазах уже не блестят, а стекают по впалым щекам, что дрожат, меняя отвращение с гневом и истеричными смешками. Сухая кожа на пухлых губах лопается прямо посередине и теперь на них красуется маленькая капелька крови, увеличивающаяся в размерах. - Нравился, я? Глаза Юнхо широко раскрыты, пока Минги давится воздухом и смехом, откашливаясь и продолжая с некими угасающими силами так громко и злобно. - Вау, Плакса! Вау, да! Чертовски да! Ты же получал те ебучие записки! Получал и обжимался с той сукой на заднем дворе! А выпускной, помнишь? Помнишь, как увидел меня? Тебе рассказать что произошло, когда ты дал зелёный флаг и промолчал? Тишина даёт для Сона положительный ответ и он поднимается на локтях шипя так сильно, как одичавшее животное, а не тот заботливый человек, готовивший ему ночной перекус и нежно целующий в знак извинения. - За час до этого твой лучший друг, третий по успеваемости, выебал меня в тех самых зассаных кабинках сартира, пока его свита караулила туалет. Лишь бы их не услышали, потому что я орал, желая прекратить это дерьмо. Со мной не возились. Никто, сука, не заботился о моих ебанных чувствах и о моём долбанном теле. Неужели не знал, что такую ебнутую шавку как я ебут? Знал же, сука. Знал, но никогда не помогал мне. Тогда я вырвался, получил канцелярским ножом по спине несколько чёртовых раз, потому что тот очкастый мудак не кончил, потому что я брыкался, брыкался, ведь моя мать ждала меня на блядском школьном дворе. Я сбежал, сука, сбежал и спрятался, наткнувшись на тебя и когда меня нашли... Когда меня нашли ты просто промолчал. Сильные руки сжимаются вокруг его шеи, но совсем не душат, пусть Юнхо и ждёт этого, ласково и сожалеюще поглаживая массивное бедро. - Но даже эту хуйню я проглотил. Свожу шрам и посещаю косметологов что бы он не выглядел так погано. Я достал язык с задницы и рассказал тебе это только по той причине, что не способен контролировать гнев. Не способен я, сука, простить тебя за то ебанное молчание! Но ты даже не пищишь, когда я ебу тебя, не говоришь ровным счётом нихуя, когда курю и тушу о тебя бычки, ты, уёбок, даже с мокрой башкой, после плавания в унитазе, не сказал преподу, что я издеваюсь над тобой! Ты хоть маме сказал, как очки сломанными стали? Ты хоть кому-то рассказал хоть что-то?! Нет, ты хаваешь дерьмо и молчишь. Тогда какого хуя мне высказываешь о том, какой я хуёвый, когда сам не видел ничерта? Почему я? Юнхо молчит, чужими руками сжимая собственную шею, только вот Сон сопротивляется, мотая головой в отрицании. Старший никогда не думал об этом. Он никогда не понимал, почему младший возится с этой странной компанией и никогда не понимал по какой причине он никогда не купается вместе со всеми. - Не умею контролировать и только и делаю, что ругаюсь матом, пока играю, потому что нигде больше не могу излить всю эту хуйню. Нигде больше не могу сказать, как я чертовски на тебя обижен!