Тёмный патронус

      Мрачный массив треугольной в сечении крепости навевал уныние, а угрюмая атмосфера давила в зародыше даже самые невзрачные ростки светлых мыслей, чувств и надежд. Пронизывающий, вечно воющий ветер, рёв бьющих о скалы волн, почти не стихающий ливень и удушливая влажность, оседающая солёной коркой везде, куда падал взгляд. Ко всему — хриплые стоны тех, кому не повезло оказаться в этом месте, отдавались гулким эхом, смешиваясь с надсадным плачем или безумными, истеричными, полными гнева и боли криками.       Гарри завис над бушующим морем, чуть в отдалении от древней крепости, и вздымающие волны доставали пенными шапками до пол хламиды. Одежда отяжелела, но Поттер этого не чувствовал. Его не касалась ни тяжесть грубой хлопковой ткани, ни холод воды, ни пронизывающий до костей ветер. И тем не менее парень ежился, сжимался и пытался стать как можно незаметнее. Ужасное место давило на него, выматывало, удручало.       Проведя в Азкабане, или, как его ещё называли между собой дементоры, — Морском Пристанище, — чуть больше месяца, Гарри был готов выть от отчаяния. Жизнь среди дементоров, подчиняясь их странным правилам и порядкам, стала для него каторгой, с которой гриффиндорец едва справлялся.       В тот самый первый день, когда они только прибыли в волшебную тюрьму, Гарри едва не задохнулся от смрада, исходящего от стен. Казалось, вся каменная кладка замка пропиталась ненавистью, отвращением и смертью. Поттер смотрел на увитую невидимыми обычному взгляду тёмными нитями тюрьму и впервые чётко понял, что всё, что было до этого, ни в какое сравнение не идёт с тем, что ждёт его в будущем.       Лучше бы он ещё раз прошёл все испытания на пути к философскому камню, сразился с василиском и отражением Тома Реддла из дневника. Да пусть бы его даже вновь поцеловал дементор — и он умер!       Ещё на подлёте к Азкабану Гарри видел, как воодушевились остальные дементоры. Он летел позади всех и наблюдал, как то одна, то другая долговязая фигура вдруг ускоряется, то норовит снизиться, то хватает летящего рядом за кисть и летит быстрее.       Гомон и шелест голосов в голове не стихал. Сначала Поттер старался вслушиваться в то, что говорят дементоры, но быстро устал от обрывков фраз и слов.       — Эвтос, явиться в Главный зал! — скрежещущий голос Шрайта раздался так неожиданно, что Гарри вздрогнул и невольно снизился ещё больше, отчего накатившая свинцовая волна лизнула подол одеяний, пропитывая ткань тяжестью солёной воды.       Поттер тяжело вздохнул и, повинуясь приказу, полетел в сторону Азкабана. Ему не хотелось повторять ошибок прошлого, когда в самом начале он посмел ослушаться приказа и не явиться на зов. Тогда ему быстро объяснили, что даже среди дементоров существовала строгая иерархия, выстроенная Ноктрисом. Вторым после него был Шрайт — самый жестокий из дементоров, готовый утопить даже одного из своих же.       Да, оказывается, дементора мог убить другой дементор. Вот чего не рассказывал ему никогда профессор Люпин — это то, что эти твари, одним из которых он стал, всё-таки были смертны. Они могли умереть от голода (хотя в этом случае смерть — не совсем точное определение, скорее, они впадали в глубокую спячку, которую можно было нарушить лишь поглощением души), или, как показал на наглядном примере Шрайт, — быть утопленным в тёмных солёных водах более сильным дементором.       Гарри даже ради интереса один раз спустился к океану и коснулся его кончиком когтя, и, не почувствовав ничего, кроме влаги, окунул в воду полностью всю кисть. И вновь — ничего. Так он отмел теорию, что солёная вода вредит этим существам.       — Тебя не было на посту, — встретил его недовольный голос Шрайта, стоило лишь Гарри влететь в Главный зал Азкабана, что находился почти на самой верхушке башни.       Поттер ничего не ответил, лишь склонил голову ниже. Какое оправдание он мог себе придумать? Вышел подышать свежим воздухом? Этим тварям он был не нужен, хотя порой Гарри казалось, что они копируют поведение волшебников.       — Молчишь, — зашипел Шрайт и, приблизившись, навис над Гарри. — Ты разочаровываешь меня, Эвтос. И не смей говорить, что на тебя так повлияла поглощённая душа!       Поттер всё так же не поднимал взгляда. Он не был до сих пор уверен, чуют ли другие дементоры его ложь, тем более что в последнее время он всё чаще стал проваливаться в темноту, в которой не было даже их странных, порой пугающих голосов и разговоров.       — С сегодняшнего дня ты будешь следить за нижним ярусом, — проскрежетал Шрайт. — Место как раз для такого, как ты. Ни грамма еды, — хохотнул старший дементор, отдаляясь и скрываясь в одном из боковых проходов.       «Урод», — обиженно буркнул Гарри, собираясь подлететь к одной из стен, чтобы ненадолго зависнуть там и отдохнуть. Он стал сильно уставать — видно, так сказывалось отсутствие «еды», — но и кормиться Гарри не спешил. Лишь от мысли, что ему придётся забирать у людей, пусть и не самых хороших — у заключённых — их последние светлые воспоминания, его начинало воротить. К тому же он всё ещё был наказан, и что будет, если он нарушит запрет, тоже было неизвестно.       Замерев в тени у северной стены, Гарри расслабился, позволяя себе короткий миг отдыха, во время которого он вновь провалился во тьму. Однако в этот раз тьма была иной. В ней звучал чей-то знакомый, уже слышимый им ранее голос. Низкий, богатый мужской тембр вибрировал внутри него, посылая по телу, которое Поттер ощущал как своё обычное мальчишеское тело, тысячи электрических разрядов. Они жалили, кусали, заставляли дёргаться, но и без них Гарри внезапно себя больше не осознавал.       Голос бубнил одну несуразицу, и у Поттера не получалось сначала разобрать ни одного слова. Лишь спустя долгие, томительные мгновения Гарри смог уловить что-то похожее на: «чужая палочка», «книга», «идиоты». Между словами повисала звенящая тишина, отчего ему порой казалось, что этот голос и вовсе — шутка его уставшего и измождённого разума. Но стоило лишь усомниться, как он возникал вновь, бередя душу.       — Экспекто патронум! — из тьмы, в которой плавало сознание Гарри, вырвался уже совершенно другой, реальный и знакомый по последним неделям голос — визгливый, высокий и до омерзения тонкий. Следом за голосом по рецепторам резануло болью, и Гарри вжало в стену волной света от призванного патронуса. — Ты что здесь забыл, уродец? Это комната для волшебников!       Гарри разлепил тяжёлые веки и с трудом, болезненно щурясь, вгляделся в силуэт, скрытый синими и белыми полосами от маячившего перед носом слабого патронуса. Впрочем, даже такого хватало, чтобы пригвоздить его к месту.       — Вон отсюда! — волшебник, один из тех, что пребывал в Азкабане как охранник от Министерства (что не могло в полной мере доверить тюрьму одним лишь дементорам), махнул палочкой, и патронус стал теснить Гарри к выходу.       Заклинание рассеялось лишь, когда Поттер оказался на несколько ярусов ниже. Обречённо вздохнув, он полетел дальше вниз по громоздкой, изломанной лестнице из чёрного камня, что впитывал в себя и сжирал любой, даже самый яркий свет.       Чем ниже спускался Гарри, тем тяжелее ему становилось. Гнетущая, мрачная атмосфера, пронизанная безысходностью и смертью, сгущалась всё сильнее с каждым ярусом. На самом дне башни обитали те, кто был почти мёртв. В основном это были самые старые заключённые или те, кого чаще остальных отдавали дементорам на кормление. Те, из кого давно высосали все счастливые и тёплые воспоминания, кто забыл, что такое солнце и небо. Ведь их камеры были погружены в постоянную темноту, наполненную сводящим с ума завыванием ветра, залетающим сквозь щели кладки, и шумом океана. Влажные, сырые и холодные камеры не были устланы даже соломой, как на верхних этажах, отчего тем, кто в них попал, приходилось спать на стылом камне.       Поттер остановился внезапно на третьем ярусе, когда в груди вдруг разрослось странное, вмиг захватившее его чувство. Голод. Он прострелил грудину яркой вспышкой, будто пробил в ней дыру с живыми, кровоточащими и пульсирующими краями. Это произошло так неожиданно, что Гарри вскрикнул и прижался к стене, будто это могло спасти его от падения или опрометчивого шага. Линии с чёрными искорками, что витали вокруг каждого из заключённых, вдруг налились чернильной тьмой и буквально заполонили собой всё вокруг.       Гарри пришлось вцепиться когтями в стену, лишь бы не поддаться заманчивому блеску эмоций, что мерцали, бередили дыру в груди, обещая заполнить её.       — Я — человек. Я — волшебник. Я не тварь, что питается эмоциями людей! — как мантру зашептал про себя Поттер и повторял, и повторял, пока чувство голода не отступило и он не смог продолжить спуск на нижний ярус башни.       На самом дне Азкабана, на первом ярусе, было всего три камеры. Двери в них были заперты на массивные медные замки, покрытые слоем соли, по которой то и дело пробегали искорки старых, давно не обновляемых заклинаний. Да в этом и не было нужды — все трое заключённых, что были сброшены сюда годы назад, почти не приходили в себя, находясь в бреду из собственных страхов, печали и отчаяния. Слишком долго они были кормом, чтобы сохранить в себе хоть что-то светлое, что могло бы позволить им удержать сознание от падения в бездну сумасшествия.       Гарри зябко передёрнул плечами и медленно подлетел к одной из камер, каждая из которых находилась на одной из сторон треугольника. На выбранной Гарри двери висела табличка с номером заключённого — две тысячи тридцать первый. Ведомый любопытством, Гарри поддел когтем замок, отчего тот со скрежетом щёлкнул, открываясь. Магия всех замков в Азкабане позволяла дементорам свободно открывать любые камеры, ведь заключённые не могли защититься от тёмных существ, а стоило дементору покинуть камеру, как замок сам вновь защёлкивался.       Дверь со стоном отворилась, и Поттер влетел в довольно тесную клетушку. Сырые стены, пропитанные солёной влагой, тяжёлый запах гниющих водорослей и грязного, немытого тела, что приютилось в одном из углов.       Заключённый выглядел ужасно. Гарри успел повидать здесь многих, но ещё никто из них не вызывал в нём такого острого чувства жалости и несправедливости. Да, Поттер понимал, что в Азкабане не может быть светлых людей, что все они здесь — преступники, но это не оправдывало столь жестокое обращение с ними.       Лежащий на полу человек был увит тонкими чёрными нитями, по которым то и дело пробегали чёрные всполохи — дурные, плохие мысли, чувства и воспоминания, и ни одного светлого проблеска среди тьмы.       Гарри тяжело вздохнул. Эта тьма манила его, вызывала чувство голода и, казалось, та самая дыра в груди вновь начинала разрастаться. Что-то в нём шептало, требовало, чтобы он припал к заключённому и утолил свой голод — ведь это принесёт облегчение не только ему, но и тому безымянному волшебнику.       Тряхнув головой, Поттер отступил обратно к двери и взялся за неё, намереваясь закрыть за собой, когда до него донёсся глухой стон со стороны заключённого. И было в том стоне столько боли и мук, что Гарри замер, не в силах сдвинуться с места. Голод вновь поднял голову, затапливая сознание нарастающей тьмой, срывая все скрепы и запреты, что мальчик сам себе возводил, возвращая и усиливая настойчивый шёпот, что подталкивал его забрать мрак этого человека себе.       И Гарри качнулся в его сторону.       Пришёл в себя Поттер спустя несколько минут — нависающим над заключённым и вглядывающимся в его лицо. Он в страхе отшатнулся, поняв, что только что произошло. Он покормился им.       Однако прежде чем паника успела захлестнуть его с головой, в тёмном коконе, окружавшем волшебника, внезапно мелькнула светлая искорка, и Гарри готов был поклясться, что раньше её там не было, а самих чернильных нитей стало меньше. В тот же миг всё его собственное тело скрутила мучительная, сладостная судорога, словно в голове взорвались фейерверки, а потом всё затопила невиданная ранее эйфория.       «Так вот что испытывают дементоры после кормления?» — проскочила отстранённая мысль, пока Гарри медленно приходил в себя. Ему не давало покоя то, что после его кормления тёмные нити вокруг заключённого убавились и появилась светлая искра, в то время как, когда ели другие дементоры, всё происходило с точностью наоборот, а насмотреться на это он успел.       «Получается, — размышлял Гарри, покинув камеру и зависнув в центре яруса между тремя камерами, — я могу забирать у них всё плохое?»       В душе мальчика медленно зарождался тонкий, робкий лучик надежды — что он ещё может не стать чудовищем, остаться собой, пусть и в другом облике, помогать людям и найти путь из этой тюрьмы, чтобы постараться вернуть себе свою прежнюю жизнь.