Easier said than done
19 июня 2024 г., 00:34
Часть 1 Глава 4
Моей главной жизненной ошибкой были глупые чувства. Если я любил кого-то, я любил их, несмотря ни на что. Моя мать была ходячим по планете Дьяволом, которого игнорировали учёные. Просто откройте глаза и узрите, что на севере Филадельфии разгуливает чёртов Сатана в теле женщины. Она практически погрязла во тьме, её рвут изнутри. Почему никто этого не видит? Раньше она была красивой и даже, я помню, носила каблуки. Я чувствовал, как моё сердце сжималось, когда я слышал в коридоре те стуки. Когда она смотрела на меня, спрятавшегося в шкафу в сумраке ночи, она могла не говорить ни слова — я видел всё в её глазах. Она ненавидела меня, ненавидела то, как сильно я был похож на отца, ненавидела тот факт, что осталась с ним из-за меня, ненавидела это место, своих детей, работу и свою проёбанную жизнь. Думаю, что даже будучи маленьким, я понимал, о чём была эта ненависть и гнев. Я не был источником всего плохого, но на мне было проще вымещать всю злость. И я всё равно любил свою мать. Мой отец подавал идеальный пример того, как можно трахаться с другими женщинами так, чтобы они не имели над тобой власти. Я помню, как стонала та молодая медсестра в комнате родителей, когда мама работала в ночную смену. Я помню, как стал идеальным оправданием для измены. "Посмотри на него, Меган, он родился слишком большим и разорвал вагину моей жены, поэтому я давно не занимался хорошим сексом". Взгляд женщины смягчился, когда она посмотрела на моего отца. Она пожалела его и понимающе кивнула. Больше она не донимала его обязательствами. А ведь я просто хотел выспаться перед школой тогда. Отец сказал, что мама первая начала это, поэтому когда я спросил её о чужой женщине в нашем доме, жизнь больше не была прежней. За эти годы отец поговорил со мной максимум в дни моего рождения. И я всё равно любил его. Зик привёл меня в свой притон, когда мне было около пятнадцати, так что я лишился девственности как настоящий мужчина. Брату не слишком нравилась моя чересчур близкая дружба с Армином, хотя я читал в интернете, что экспериментировать в этом возрасте с мальчиками являлось нормой. Когда Зик впервые познакомил меня с женским телом, я осознал, что они нравятся мне больше, чем Армин. После того, как я рассказал о своих приключениях всей школе, то в следующий раз я видел Зика только в гробу. "Бизнес" брата передался мне автоматически — парни из гетто больше не были так дружелюбны к Йегерам, так что проще было стать их собачкой на побегушках, чем быть мёртвым. Особенно с бэкграундом стукача. Но я любил своего брата. Их изъяны, ошибки и врождённую ненависть ко мне, как будто у Йегеров это было в генетике, я осознавал в течение долгого-долгого времени. Внезапные вспышки воспоминаний различной степени давности мог подавить в основном только меф, реже — трава, чаще — секс. Но у меня не было никого, кроме моей семьи, поэтому я учился их любить, прощать, забывать и отпускать. А потом Леви пришёл в мою жизнь, узнал меня настоящего, но не возненавидел. Он позволил мне обладать собой, зная, какой дикий во мне живёт монстр, готовый разорвать его тело на куски. Знал, что я никогда не буду нежен, что возьму его так, как я хочу. Знал, что между нами ничего не может быть, но позволил мне выпустить наружу того зверя, который всё это время прятался глубоко в моём подсознании. Он позволил сделать это с собой. Когда я проснулся тем утром и увидел разбросанные синяки и отметины по всему его телу, я был способен только на то, чтобы мысленно поблагодарить его за эту ночь. Как бы я не желал выплеснуть на Леви всю свою ненависть к миру и обиду, я не смог. Потому что этой ночи было достаточно, чтобы надолго утолить жажду насилия. Я не хотел ещё сильнее развить к нему чувств, хватало того, что я знал, что влюблён в него. Полюбить Леви — фатальная ошибка. Если есть шанс это предотвратить, лучше сделать это сейчас, чем когда я сяду в самолёт и покину его навсегда. Я жевал кончик карандаша, пробегаясь по всем вопросам, которые предоставила администрация. На большинство из них я мог ответить с закрытыми глазами, но некоторые другие были совершенно незнакомыми. Я буквально слышал стук своего сердца и тревожился из-за того, как агрессивно тряслись мои колени, когда я осознавал тот факт, что не смогу сдать итоговый тест на идеальный балл. Мои нервы раздражал один пустой стул через пару рядов от меня. Леви не пришёл. А должен? Насколько важно его присутствие в этом Богом забытом колледже, куда на итоговый тест не пришла половина группы? Я видел, как несколько человек встают со своих мест, чтобы тупо положить чистые листы на преподавательский стол. Тишина в аудитории давила на меня, как никогда раньше, я даже чувствовал каплю пота, стекающую по виску. Чёрт возьми, я не мог перестать думать о Леви. Вдруг я его случайно затрахал до смерти? Почему я не разбудил его? Почему мы вместе не поехали в колледж? Как я мог оставить его в том полуживом состоянии, я же прекрасно видел, как было искалечено всё его тело. Фрейд. Юнг. Психоанализ. Бессознательное. Внушение. Вытеснение. Галлюцинации. Что-то ещё знакомое. Бла-бла-бла. Что-то незнакомое. Мне пиздец. Но мне нельзя было завалить этот тест, мать вашу, я должен собраться. Гипноз... гипноз! Леви варил мне чай с мёдом, когда я, измученный, пришёл к нему под утро, прямо перед началом учебных пар. Он не спал тогда, хотя я и так знал, что он практически никогда не спит. Он рассказывал мне о предшественнике психоанализа, а всё, что я делал, это тупо мешал сахар в чашке. Я слушал про гипноз так, как будто сам под ним находился. Голос Леви был таким сладким, был как музыка Канье для моих ушей. Я понимал всё с первой подачи. Оставалось только написать очередное эссе. Про сублимацию я узнал тогда, когда у Леви был редкий выходной, поэтому я изучал это страшное слово, а он сидел рядом и смотрел видео на ютубе в наушниках. Я почти не отвлекался на тепло его тела, и это было вторым разом, когда я почувствовал маниакальное желание покусать его или что-то подобное. Он был таким податливым и домашним, так что тот вечер и сублимация запомнились мне надолго. Во время изучения "ригидности" я просто всю пару пялился либо на его задницу, либо на его красивый профиль. Тогда в аудитории не было практически никого, что безумно меня радовало. Не было лишних лиц, которые бы спалили меня за зрительным пожиранием моего преподавателя. Глаза Леви нервно опустились в пол после того, как он столкнулся с моим взглядом, произнося, что ригидность — это заторможенность мышления. Вот бы здесь было что-то про любовь. Я бы ответил, что это всего-навсего идиотский танец эндорфинов и дофамина между собой. Надеюсь, что нельзя назвать любовью мою заботу о Леви в момент сдачи итогового теста. Я увидел его только после теста, когда нервно курил за углом колледжа, пытаясь унять тремор своих рук. Впервые за долгое время сигарета находилась между моими пальцами, ведь я решил не рисковать и не принимать наркотики. Хотя бы в эти дни перед сдачей экзаменов. Леви был одет в чёрную водолазку, едва скрывающую весь тот ужас, которым я наградил его этой ночью. Он явно получал по шапке от Пиксиса, выглядел очень уставшим, но в то же время спокойным. То, как его стальной взгляд лениво ловил каждое слово, слетевшее с губ директора, выглядело сексуально. Мне нравилось, как ему наплевать на всё сейчас, ведь было очевидно, что всё, о чём он мог думать, — это сегодняшняя ночь. Я поймал его за руку, когда он начал направляться к дверям главного входа. Отойдя чуть дальше, за тот угол, где я курил и где никого не было, я почти силой прижал его к стене. Чёрт возьми, если бы не обстоятельства, я бы сказал, что он выглядит горячим и выебанным. — Ты не пришёл, — произнёс я в пустоту его глаз, пытаясь найти в нём хоть какие-то эмоции, но Леви умело уворачивался, пытаясь вырваться на свободу. — Не устраивай цирк, нас все видят. Я обернулся, но не увидел вокруг ни единой души. Разве что кто-то мог подсматривать через окна, но я сделал вид, как будто это невозможно. — Почему ты не пришёл? — снова попытался в разговор я, на что Леви закатил глаза, отталкивая мои руки от себя. Он хотя бы не пытался уйти. — Почему ты ушёл? — он ответил вопросом на вопрос, поставив меня в тупик. Потому что если он хочет обсудить эту ночь и мой уход, то я не видел в этом смысла. — А что я должен был сделать? Завтрак в постель? На мою насмешку он ответил нахмуренными бровями. Леви выглядел обиженным, и я искренне не понимал причину. А ещё он выглядел так, как бы вчерашний я хотел, чтобы он выглядел. Моя работа чертовски хорошо проделана, настолько идеально, что он даже не смог нормально замазать синяки и засосы там, куда не дотягивалась водолазка. Думаю, Пиксису стоило бы пожалеть своего сотрудника, ведь было похоже на то, что его покусала злая собака. У Леви были такие стеклянные глаза, как бывает только при болезни, либо когда из тебя выебали всё живое. Боже, если бы он только был моим... Я бы даже не позволил ему ходить на работу, он бы просто находился у меня в сексуальном рабстве и с вероятностью сто процентов даже не был бы против этого. — Ты хорошо выглядишь, — я решил упомянуть это, потому что это правда, и он должен знать, что он всё ещё самое прекрасное существо, которое я имел честь знать. — Не смей обсуждать это при людях, идиот, — но его красные щёки ничуть не смутили меня. Леви отдалялся от меня, но не уходил. И я позволял ему, ведь кто-то и правда мог случайно увидеть то, насколько мы близки. Это было бы не очень весело. — Это было просто прекрасно, Леви, прости, что ушёл и не разбудил, ладно? — каждое напоминание о сегодняшней ночи отражалось в нём странным смущением, но мне это нравилось. Хотел бы я знать, что в его голове, но он был прав. Сейчас не время это обсуждать. — Я думал о тебе бóльшую половину теста. Он выдохнул, качая головой. — Обсудим это дома. Хорошего дня, Эрен. И я не успел остановить его — или, быть может, в глубине души я и не хотел этого делать, позволяя событиям неумолимо разворачиваться по своему сценарию. Смотреть, как он уходит, было одним из самых ненавистных моментов в моей жизни. Красиво, но отдавалось какой-то странной гниющей тягой в животе. Как будто всё, чего мне хотелось, это побежать за ним, признаться в чувствах и по-настоящему верить, что у нас может быть будущее.***
— Я нормально сдал? Леви был слишком занят, печатая что-то в своём телефоне, когда я впервые за долгое время задал вопрос. Мы молча просидели в гостиной около пятнадцати минут, даже не здороваясь при встрече. Я оценил состояние дома и понял, что здесь так идеально всё вычищено, что даже и не скажешь, что вчера ночью из меня вышел годовой запас спермы. Почти каждая из этих поверхностей была использована нами. Я вспоминал этот отвратительный ковёр, с которого всё началось, но на нём не было ни пятнышка. Диван был идеально заставлен декоративными подушками, как будто ночью я не слышал треска дерева, когда втрахивал Леви в него. Из сломанного был этот диван и дряхлый подоконник на кухне, который развалился в самый пикантный момент. Пришлось продолжать на столе. Слишком банально. — Прошу, не говори, что ты променял меня на переписку со своим парнем, — я вальяжно развалился на кресле, пока Леви нервно стучал пальцами по клавиатуре. Его брови были нахмурены, а сам он выглядел так, будто даже не слышал меня, слишком занятый перепиской. — Поговори-и со мной. — Эрен, просто читай билеты и не отвлекай меня. Боюсь, что он был прав. Пришлось усаживаться поудобнее и начать изучать темы, которые могли попасться на экзамене. Леви мешал мне, потому что постоянно маячил перед глазами — сначала со своей перепиской, а потом начал бегать на кухню, чтобы поговорить по телефону. Любопытство, может, и брало верх, но отсутствие двери на кухню не позволяло незаметно подслушать его разговор. Он был непривычно тревожный и странный, и у меня развилось чувство вины, хотя я даже не знал причину. Было ощущение, что это Пиксис так активно ему названивает: уволить, отчитать, выписать штраф. А я, как известно, был прямой причиной, почему Леви не появился на сегодняшнем тесте. Я искренне надеялся, что всё не так плохо, как кажется. Не думаю, что Леви был главной персоной, которая должна была появиться на тесте. Всё же бóльшая половина студентов даже не пришла, так почему их бы волновал преподаватель? В прошлом году, когда у нас вообще не было преподавателя по психологии, мы сдавали экзамены с мисс Зои, поэтому не думаю, что был большой шанс важности в присутствии Леви. Так почему же он тревожится тогда? Ветер гонял беспокойные мысли в моей голове, и вот я снова не могу сосредоточиться из-за Леви. И вот я снова чувствую, как стены давят на меня. Как дрожат кончики пальцев, потому что я, чёрт возьми, хотел знать, что происходит в его жизни и почему он нервничает. Я хотел контролировать его, потому что залог моей концентрации — его внимание. Внимание, которое он на все сто процентов даёт мне и только мне. Когда он настолько пристально следит за мной, что буквально без слов знает, в какой момент мне нужно приготовить чай, а когда просто молча посидеть рядом, передавая тепло своего тела. Думаю, мы были единственными студентом и преподавателем, которые придумали такой способ запоминания материала. Да, другие бы осудили и не поняли, но в этой гостиной происходило и нечто большее, чем просто чужая ладонь на моей коленке. Даже нечто большее, чем просто секс. Наверно, помимо кладбища, это единственное место, где я чувствую себя в безопасности и нужным. Единственное место, куда я хочу приходить и делать это не под наркотиками. Такое сильное желание запомнить всё происходящее здесь на трезвую, что тяжело было не назвать это место родным и приятным. Хотя и все мы прекрасно знаем, что не место делает человека. — Леви! — я намеренно громко прокричал в сторону кухни, надеясь, что кто бы то ни был по другую сторону телефонной трубки — он меня услышал. Тихий мат и агрессивные шаги послышались тут же. Я подавил улыбку. — Я тебя убью, — прошипел Леви, подходя ко мне с уже выключенным телефоном. Если бы я лучше его знал, то должен был ожидать того, что он действительно идёт меня убивать. Поэтому неожиданный подзатыльник разбудил во мне то, что сладко спало последние часов двенадцать. Я перехватил его руку, не давая себя тронуть во второй раз, а мой Мак упал прямо на ковёр, когда я дёрнул Леви на себя, чтобы усадить его на свои колени. Я ждал того, что он начнёт вырываться или хотя бы оскорблять меня, но он подозрительно послушно даже не шевельнулся в знак протеста. Он выглядел слишком уставшим для моих игр, поэтому я решил не сводить всё это к сексу. Пока что. — Что-то случилось? — я тихо и ласково шептал, не желая спугнуть его в этом нервном состоянии. Я провёл ладонью по его бледной щеке, опускаясь к шее, уже не скрытой ни водолазкой, ни тональным кремом. — Ага, — его глаза снова были холодными и серыми, как я ненавидел, но всё же доля паники в них присутствовала. — И я могу чем-то помочь? — Нет. На этом наш разговор закончился, потому что я не знал, что ещё спросить, а он не собирался мне ничего рассказывать. Наверно, нас и в правду связывали максимум взаимовыгодные отношения, ведь доверия к себе с его стороны я никогда не чувствовал. — Читай, — он первый нарушил некомфортную тишину, отводя от меня взгляд. — Останься... тут, — в кресле было слишком тесно для двоих, поэтому Леви решил встать и уйти, но я не позволил ему. Он мог сидеть у меня на коленях, пока я изучал материал лекций, не обязательно было убегать. Так странно, но он кивнул и расслабился. Я видел, как он выпятил нижнюю губу, явно чем-то расстроенный, но на этот раз хотя бы не мной. В таком положении мы и остались на ближайшие несколько минут: я гладил его спину, пока его голова покоилась на моём плече. Он не обнимал меня, но я этого и не ожидал. Мне было достаточно тепла его тела и запаха шампуня. Именно так мне удалось достаточно расслабиться и уделить, наконец, внимание экзамену. Шли минуты, может, часы, прежде чем я почувствовал шевеление на себе. Тело Леви стало напрягаться, и я подумал, может, он хочет в туалет. Только в этом случае я бы отпустил его, хоть и с трудом. — Эрен, — я услышал его тихий голос и почувствовал запах мятной зубной пасты, когда он поднял голову, прикусывая губу. Я нервно выдохнул, потому что его лицо было так близко к моему, а его глаза были такими печальными, но от этого он не стал менее прекрасным. Я тут же бросил свои конспекты на пол, как будто интуитивно чувствуя, что они сейчас станут лишними. В комнате слышалось только тиканье стрелок часов и гудение ноутбука, а среди этого мы просто смотрели друг другу в глаза, не рискуя сделать первый шаг. Один Бог знал, сколько потребовалось времени, прежде чем наши губы столкнулись в нежном поцелуе, даже каком-то по-подростковому девственному. Не было ни языка, ни покусываний, ни крови, как в прошлый раз. Я залез под его футболку, чтобы прикоснуться к его коже и прижать ближе к себе, а Леви совсем не сопротивлялся. На улице во всю закричала сирена, и мимо дома пронеслась полицейская тачка, но впервые за всё наше знакомство Леви даже не вздрогнул. Его руки обвили мою шею, прижимая к себе так близко, что я начал задыхаться. Я лениво и медленно начал раздевать нас обоих. А ещё молча, потому что не хотелось спугнуть, не знаю, себя или Леви, но нам было проще "общаться" взглядами или поцелуями. Держать Леви в своих руках было похоже на момент, когда мама просила меня маленького присмотреть за чем-то важным и хрупким. Как будто он был хрустальной вазой, и мне нельзя было сделать даже лишнего движения, иначе я рисковал разрушить этот сон наяву. Я чувствовал, как его тело дрожит там, где я водил своими пальцами, где сжимал или целовал. Из нас двоих он был первым, кто издал хоть какой-то звук в гробовой тишине дома, после чего оттянул мою голову от себя за волосы и выглядел так, будто хотел мой член больше, чем увидеть родную мать. Я готов был ему это дать как никогда, поэтому войти в растянутую дырку Леви, учитывая её состояние после сегодняшней ночи, было проще простого. — Боже, — он блаженно выдыхает мне в губы, повторяя это снова и снова. Его и без того красивое лицо становится ещё симпатичнее, когда он морщится, пытаясь привыкнуть к размеру, на который ему нужно время, чтобы сесть. Он кусает губы, а его щёки привычно краснеют, когда он отводит взгляд, чтобы не показать мне своё удовольствие. Не хочет, чтобы я знал, какой эффект произвожу на него. И правильно делает. Зазнаться я бы мог, если бы не сделал этого буквально сегодняшней ночью. Леви проклинает меня, выкрикивая только моё имя, когда я начинаю толкаться в него, не дождавшись одобрения на это. Он, наверно, сам хотел задавать темп, но я был не из тех, кто умеет терпеливо ждать. Наши обнажённые тела обменивались жаром и каплями пота — настолько мы были близки сейчас. Губами я ловил его стоны и всхлипы, своё имя, которые он запомнит на долгое-долгое время. Печально было осознавать, что это, если и не последний, то точно один из последних разов, когда мы вместе так. — Ты — лучшее, что со мной было за последние годы, — я решил не скрывать этого факта, впервые за весь акт произнося хоть что-то. Я двигал бёдрами сам, заставляя Леви буквально прыгать на моём члене, потому что сам он уже немного устал, а моей выносливости хватало на нас обоих. Когда он кончал, то делал это, целуя мои губы и передавая через этот поцелуй всё самое сокровенное. Наверно, он пытался сказать мне, что это и было то самое знаменитое занятие любовью, о котором он мне твердил вчера. Я отвечал ему тем же.***
Всё произошло слишком быстро. Ни одни спиды так не ускоряли время, как дни последних экзаменов. Я не видел Леви две недели, но не по чьей-то вине. Никто не был виноват в этом, кроме меня. Он сам не выходил на связь, но я и не ожидал этого. Меня не запирали в подвале без еды, воды и интернета, я просто не хотел мучить ни себя, ни его. "Не забудь поставить будильник", — последнее, что я сказал ему, прежде чем уйти домой в тот вечер. И мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Леви больно. Чтобы знать, что у него тоже есть чувства. Чтобы его милое лицо не вынудило меня остаться. Ведь всё было до смешного взаимно, так что лучше и ему было не видеть моих эмоций. Кто-то из нас бы совершил ошибку, а я лишил нас этой возможности своим уходом. Никаких разговоров, ни напутствий, ни разборов чувств. Просто сухая реальность, в которой мы должны наступить себе на горло и расстаться по-хорошему, пока это не развилось во что-то большее, чем просто похоть и влюблённость. Мне казалось, что наши души переплетены между собой, что только он понимает меня так, как и я его, что это единственный родной человек в моей жизни, но за эти месяцы я так и не смог представить себе наше совместное будущее. Его просто нет, а значит и пытаться не стоило. Мне всего девятнадцать, так что глупо было искренне верить, что Леви — любовь всей моей жизни. Бросить ради него всё и остаться ни с чем не входило в мои планы, а одной любви не всегда достаточно. Лёжа на полу в своей комнате, я осознавал, что давно не употреблял. Ломка была, но я был так рад, что оказался прав — приоритет важнее зависимости. Я оказался сильнее наркотиков, верил в себя и в то, что оно мне не надо, пока у меня есть цель. Сбежать отсюда. Чего бы мне это ни стоило. — Эрен! Я замер. Мой отец звал меня. Да, я почти уверен, что это голос моего отца. Но он звал меня! Он произносил моё имя! С ненавистью? Нет. С презрением? Может, самую малость, заметную для меня, но не для других людей. Значит там были другие люди. Мой отец никак не мог просто взять и позвать меня. Просто произносить моё имя. Этого никогда не было и не должно было случиться. Шестерёнки в моей голове закрутились, но за эту минуту я так и не придумал достойного оправдания тому, что отцу что-то было нужно от меня. Наверно, я просто сошёл с ума. — Эрен! Одно слово, которое отец так ненавидел и которое прокричал уже два раза за последнюю минуту. Может, это он сошёл с ума. Я подозрительно пячусь от двери, но в то же время пытаюсь рассмотреть через щель, что происходит в коридоре. Я прислушиваюсь к звукам и совершенно точно слышу чужие голоса. Стальной и тихий голос взрослого мужчины, нервный голос отца, знакомый звонкий голос, но кого? — ...он! Это он, папочка! Флок? — Флок? — я выглядываю из-за лестницы, уже спустившись на первый этаж. Я чувствовал что-то странное, когда увидел его карие глаза, все залитые слезами. Как будто в голову долбило "бей и беги", но я оставался стоять на месте, как идиот. Отец держал дверь открытой, но рукой перекрывал вход для нежеланных гостей: Флок и его папаша. Человек, которому я возвращаю все долги Зика, человек, который строит весь город, если не дальше. Я боялся это огромное чудовище, но мы с ним были не один на один, так что он не мог мне ничего сделать. Не мог же? — Ты, — мужчина ткнул пальцем в мою сторону, а его глаза вмиг почернели от злости. Моё сердце заколотилось, когда он оттолкнул моего отца в сторону, словно тот был пустым местом, и начал на меня надвигаться. Флок неподвижно стоял в дверях, всем своим видом показывая, как сильно ему жаль, но отца не останавливал. — Мистер Фостер, мы разберёмся, — я даже не успел что-либо почувствовать, как вдруг оказался в наручниках, прижатый к стене. Два копа всё это время были позади меня, терпеливо ожидающие моего прихода, а я попался в какую-то ловушку, которую явно кто-то подстроил, меня не предупредив. — Что вы делаете? — мой отец никогда не был агрессором, я даже никогда не видел, чтобы он кого-то бил или что-то разбивал в порывах гнева, но сейчас он был так зол, что я подумал на секунду, что он будет защищать меня. — При всём уважении, Гриша, — начал Фостер, глядя на меня и только на меня. Желваки дёргались на его лице, когда он явно сдерживал в себе порывы просто подойти и убить меня, а я даже не знал причину. — Твой сын такой же торчок, как и тот, который сейчас под землёй, но не думаю, что для тебя это новость. Я дёрнул руками, пытаясь изо всех сил вырваться из наручников и крепкой хватки копов. Они не церемонились, когда больно стукнули меня о стену, на которой висела застеклённая картина. Я разбил её своей головой, моментально чувствуя кровь, стекающую по виску. В глазах потемнело, но это не означало, что я собирался давать этому подонку оскорблять моего брата или даже, мать его, упоминать его своим грязным ртом. — Но самое неожиданное, что это... отродье- — Ты забываешься, Майк! — Оказалось, мать его, пидором, который изнасиловал моего сына. И когда повисла эта оглушающая тишина, я понял, что пути назад больше нет. Отец никогда мне не поверит. Мать скорее обрадуется моему аресту, чем выслушает. Копы ходят под Фостером, а сам он явно слишком сильно любит своего сына и доверяет ему. Флок. Чёртов Флок, на которого я бы никогда не подумал... он подставил меня. Он явно сам где-то спалился перед отцом, но, конечно, Майк никогда не должен был узнать об ориентации его сына. Флок просто проебался и спихнул всё на меня, чёрт возьми, а ведь это вполне в его стиле. Я почувствовал каплю крови на своих губах и словил её языком. Прижался лбом к разбитой картине в надежде исцарапать своё лицо до смерти, но и копы не были идиотами. За волосы оттянули мою голову от потенциального самоубийства, вынудили лишь мечтать об этом, ведь смерть теперь так близко, но и так далеко. Моя жизнь закончена прямо здесь и сейчас. Никто никогда и ни за что не поверит в то, что я не насильник. Они откроют мои вкладки на порнхабе и, в принципе, смогут понять, что я за человек. Леви может услышать новости обо мне и прийти в участок, чтобы рассказать о том, как я шантажировал его, а потом насиловал всю ночь. Флок не совсем был неправ, когда говорил об изнасиловании, проблема лишь в том, что наш последний секс был по согласию. Просто немного жёсткий. Я был таким идиотом, что доверял людям. Парням. С девочками у меня не было проблем, а ведь их я тоже нежно никогда не трахал. — Эрен? — я услышал тихий голос отца сквозь звон в ушах. — Это правда? Но мог ли я сказать, что нет? Мог ли я сейчас рассказать отцу, что мне нравится истязать людей? Виноват ли я в том, что им это нравится? Это больное общество, которое делает вид, что оно здорово. Оно уничтожило всю мою жизнь. Флок сам просил меня... он умолял меня трахать его, умолял брать так, как я хотел. Он кричал от боли, но потом благодарил, так какого чёрта? И ведь ни он, ни я не могли рассказать всей правды. Потому что он не гей. Потому что его отец убил бы его за это. Я никогда в своей жизни не смогу доказать, что наш секс был по согласию. Не докажу, что Флок преследовал меня после наших актов, что он одержим мной, как и многие другие, как Микаса. Из всего на свете я оказался в глазах общества не только насильником, а ещё и гомосексуалом. Мне больше не дадут прохода. Дай Бог, если я выберусь из тюрьмы живым... этот город съест меня. Если меня не забьют до смерти в тюрьме, то фора будет секунды две, когда я выйду и меня тут же пристрелят мои бывшие друзья. — Правда, смотри, — я услышал щелчок разблокировки телефона и понял, что Майк, должно быть, показывает отцу нашу с Флоком переписку. Наверняка и фотографии его побоев. Я опирался всем весом на копа, который стоял рядом, потому что чувствовал, что падаю. Чувствовал, что мой конец уже где-то рядом, а я так и не сказал Леви всего того, чего хотел бы. Я никогда и не смогу сказать ему это. Даже поблагодарить его за старания. Я сам закопал себя, и я это признаю, поэтому всё, о чём я мог думать, — это Леви, который никогда не узнает о моих чувствах и продолжит свою идеальную жизнь, но в ней больше не будет меня. Он, наверно, будет так счастлив узнать об этом. Последнее, что я увидел перед своими глазами — разочарованное лицо отца, а потом кто-то из этих людей бесцеремонно ударил меня кулаком прямо в глаз, отправляя в бесконечную тьму.
