Салигия

Чимин

      Вот уже полгода я прихожу сюда с мыслью, что всё наладится.       Когда Чонгук вспоминает меня, то каждый раз просит прощения. Он помнит день, как причинил мне боль, и, к сожалению, это единственная тема, которую мы постоянно обсуждаем. Не по моей инициативе. Я давно простил Чонгука.       В тот вечер, когда он пришёл домой, я сразу заметил, что с ним что-то не так. Его глаза были другими, и я догадался, что парень, приближающийся к моей кровати, совсем не похож на того Чонгука, которого я знаю и люблю. Мой Чонгук не жестокий, он — тихий, скромный. Я увидел его таким ещё в баре, в самом начале наших отношений. Меня привлекла его индивидуальность, красота и некоторая отстранённость от других людей. Не понимаю, что с ним в итоге стало…       Мне казалось, я смогу справиться с ним, смогу преодолеть любые преграды, которые встанут у нас на пути. Но его болезнь… она прогрессировала. Я подозревал это, но надеялся, что обойдётся. И всё же Чонгук обвёл меня вокруг пальца, заставил поверить, будто регулярно принимает лекарства. Однако, когда мы с Тэхёном убирали в комнате погром, я нашёл на полу маленький пустой пакетик и догадался — Чонгук обманывал нас. Выходит, когда у него закончились нейролептики, он испытал тяжёлые времена и нашёл способ справиться с этим — начал употреблять наркотики. Это многое объясняет, особенно его поведение и отношение ко мне. И всё же вопрос остался не закрытым: если у него не хватало денег на таблетки, почему он не попросил о помощи меня? Неужели думал, что я не помогу ему решить эту проблему?       С грустью я открыл дверь клиники и зашёл внутрь. Все охранники на входе и на посту хорошо знали меня в лицо, ведь я приезжал навестить Чонгука три раза в неделю, не упуская ни одной возможности его увидеть. Для меня это было такой же необходимостью, как дышать.       Я подошёл к небольшому окну в стене, к которому подходил уже, наверное, в сотый раз за эти полгода. Я знал в лицо женщину в белом халате и чепчике. Она тоже знала, к кому я пришёл. — Добрый день, — поприветствовал я и сразу же начал снимать с рук и шеи все серебряные украшения. — Рада вас видеть, — сказала женщина. — Вы уже знакомы с правилами, обойдёмся без объяснений.       Я учтиво кивнул и положил в корзинку около окошка свой мобильный, пояс от плаща и ремень. Согласно правилам, все острые предметы, кольца, ремни и мобильные телефоны необходимо сдать персоналу клиники. Эта мера обеспечивает безопасность как пациентов, так и гостей в первую очередь.       Однажды я стал свидетелем того, как пациент с раздвоением личности набросился на свою подругу, которая пришла его навестить. Он чуть не задушил её завязками от платья… Не хочу для себя такой судьбы.       Я сдал вещи женщине, а затем прошёл дальше. Возле железной решётчатой двери меня остановили двое охранников, чтобы провести досмотр. — Все вещи сдали, мистер Пак? — спросил один из них.       Я кивнул. — Конечно. — Сейчас проверим.       Они тщательно осмотрели всего меня, не выявив ни одного предмета или вещи запрещающего характера. Затем второй охранник сообщил: — Мистеру Чону доложили о вашем приезде, он одевается. Помните, на свидание у вас полчаса. — Я помню, спасибо.       Вот и всё.       Решётчатая дверь отворилась, и я прошёл внутрь. Один длинный коридор с множеством дверей. После поворота направо и налево я оказался в комнате с большим количеством столов и различных развлечений. Здесь пациенты и их близкие проводят время вместе.       В углу, рядом с большим окном, стоял прямоугольный стол. Я сел за него, повернувшись к окну лицом, в ожидании встречи. От волнения мои руки вспотели.       Чонгук и я часто сидели за этим столом, не знаю, по какой причине. Он не хотел смотреть телевизор или играть со мной в шахматы за соседним столиком. Он просто сидел здесь и молчал, глядя в окно или куда-то в сторону. Его взгляд был отстранённым всё время. Наверное, ему было стыдно взглянуть мне в глаза. Совесть есть у каждого человека без исключения, и проявляется она всегда по-разному. У Чонгука совесть проснулась здесь — в клинике, когда к нему вернулся чистый разум.       В одиночестве я пробыл минуты три. Это долго, учитывая, вокруг каких людей я находился. Язык не поворачивался назвать их «особенными». Эти люди больны, и нельзя романтизировать их состояние. Если начнёшь сочувствовать каждому, то сам станешь уязвимым. А я и так стал слишком мягким, когда начал приезжать сюда. Это ненормально.       За спиной послышались знакомые шаги, и я обернулся. Санитарка, придерживающая Чонгука за предплечье, вела его к столу. Его руки были убраны за спину. Как всегда. Данная мера опять же являлась обязательной.       Когда они подошли, санитарка усадила Чонгука на стул и повторила то, что я и так уже знал: — В вашем распоряжении ровно полчаса. Вы всё знаете. Только попрошу вас, не нагружайте его, пожалуйста, разговорами, он сегодня немного вялый.       Я насторожился: — С чем это связано? — Он плохо спал из-за новых препаратов. Но не волнуйтесь, совсем скоро состояние мистера Чона стабилизируется. Это лишь побочный эффект. Приятно вам провести время.       С этими словами санитарка поспешила откланяться к своим делам.       Когда за нами больше никто не следил, я повернулся к Чонгуку. Его лицо было угрюмым: внутренние уголки бровей слегка сведены к переносице, глаза опущены и смотрят на свои пальцы под столом, губы сжаты. Серая в чёрную крапинку рубашка, которую носили все больные клиники без исключения, висела на его осунувшихся плечах, как на вешалке, а брюки натянуты едва ли не до рёбер. Он похудел и очень сильно. Я был в курсе всех деталей его питания, ведь Чон Минхо, его отец, делился со мной буквально каждой мелочью, включая то, сколько раз в день Чонгук посещает туалет. Так что я знал, что голодом его не морят, он сам отказывался есть.       Мистер Чон оказался хорошим отцом, не таким тираном, как его описывал Чонгук. Я провёл с ним достаточно времени, чтобы понять, что он любит сына. Он извинился передо мной за разбитый нос, а я извинился за то, что мы так на него набросились, не удосужившись узнать его точку зрения. Я безоговорочно верил Чонгуку, и в этом была моя ошибка. Надо было отпустить его тогда лечиться. Может быть, тогда он не стал бы употреблять наркотики и… и не изнасиловал меня.       Каждая наша встреча вызывала у меня сильную дрожь. Я сглотнул и потянулся к его сцепленным на коленях рукам. Когда я положил свою ладонь поверх его, он словно ожил: расправил плечи и поднял голову, но смотрел куда-то мимо меня. Это меня убивало. — Чонгук, это я, Чимин. — Я постарался произнести фразу как можно спокойнее, но мой голос всё равно дрогнул. — Ты помнишь меня?       Но Чонгук молчал. Более того, он перестал подавать признаки жизни. Если бы его рубашка не колыхалась от вздохов, я бы решил, что передо мной сидит мумия.       Потерпев неудачу, я не стал просить его произнести моё имя. Вместо этого я продолжил монолог, который длится порядком полгода: — Сегодня перед отъездом я общался с директором по телефону. Помнишь, я говорил, что хочу перевестись в один из институтов Сент-Луиса? Так вот, у меня получилось! Сначала декан факультета был против моего перевода в конце учебного года, но я настоял. Возможно, роль сыграло то, что я хорошо учился. Не знаю… Мне радостно от мысли, что я наконец-то стану к тебе ближе. Надеюсь, ты тоже этому рад.       Позади нас, на диване, сидел мужчина с пожилым стариком. Его волосы совсем поредели, а бороду покрыла белоснежная седина. Из-за проблем со слухом старик постоянно переспрашивал мужчину, а тот в ответ говорил очень громко. Это не давало мне сосредоточиться.       Но я взял себя в руки и снова повернулся к Чонгуку. — Скажи, — обратился я к нему. — Тебе всего хватает? Я знаю, мистер Чон привёз тебе вчера кофту, как ты просил, но ты вернул её. Это из-за красного цвета? Хочешь, я привезу тебе другую?       Когда я упомянул словно «красный», Чонгук вздрогнул. Моё сердце забилось быстрее, я с надеждой ждал, что он что-нибудь скажет. Возможно, согласится и попросит привезти ему кофту другого цвета, так как красный ассоциируется у него с цветом волос Хосока, а значит — с предательством. Однако он лишь заглянул мне в глаза и виновато, почти шёпотом, произнёс: — Я изменил тебе с ним.       Холод пробежал у меня по позвоночнику, и я сглотнул. — Знаю. — Мысль о Хосоке была мне неприятна. — Я знаю, что ты изменил мне с ним, Чонгук. Ты напоминаешь мне об этом каждый раз, когда я приезжаю. — Тогда почему ты до сих пор не начал меня ненавидеть?       Почему? — Потому что невозможно ненавидеть того, кого сильно любишь.       Он фыркнул одними губами и опустил низко голову, спрятав лицо за чёрной чёлкой.       Ему был противен свой поступок, противен до тошноты. Но я простил его. Простил, потому что не представлял своей жизни без него.       Отсчитав про себя до десяти, я снова начал говорить, точнее, спрашивать, радуясь про себя, что сегодня мы хотя бы разговариваем. — Так… что насчёт кофты? — начал я с опаской. — Я могу привести тебе свою, бежевую. Помнишь, она на молнии, тебе будет тепло в ней, она на флисе. — Было бы неплохо, — промычал он робко. — Вечерами в палате холодно. Думаю, они специально выключают отопление, чтобы заставить меня мучиться. — Никто специально ничего не выключает, — поспешил объяснить я. — Просто на улице теплеет, поэтому администрация приняла решение слегка снизить температуру. — Не думаю, что это так, — он упорно покачал головой. — У Кайла, который лечится напротив, батареи отлично жарят. — О чём ты говоришь? Кайл умер от остановки сердца неделю назад, ты разве забыл? Сейчас та палата пустует.       Чонгук снова закачал головой. — Они не хотят, чтобы ты приходил сюда… — заявил он, и, к сожалению, я прекрасно понял, о ком он говорит. Снова грехи. — А мне плевать на их запрет! — повысил я голос и рефлекторно нахмурил брови. — Я буду приходить назло им. И я не перестану помогать тебе, даже если они будут настраивать тебя против меня.       Я говорил всё это, но мысленно страдал. Полгода лечения и постоянных таблеток канули в пропасть. Значит, голоса никуда не делись. И демоны тоже… — Они разговаривают со мной каждую ночь, Чимин. Они меня достали… — Ш-ш-ш, — прошептал я, придвигаясь ближе к Чонгуку и обхватывая его лицо ладонями. Он едва сдерживал слёзы. — Не слушай их, — сказал я, касаясь его лба своим. — Будь сильнее! Ты не слабый, слышишь? Ты можешь не поддаваться им. — Но они такие громкие… — Я знаю, но ты должен взять себя в руки и не позволить им управлять собой и своими страхами. От этого зависит твоё будущее. Наше будущее.       Нерешительно, не сразу, но всё же он кивнул.       Оказалось, многое из того, о чём рассказывал Чонгук, было неправдой. Он сам повредил себе левый глаз в момент очередного приступа. Никакой психиатрической клиники в Германии и чокнутого-врача нет. Всё это выдумало его богатое воображение.       Я начал подозревать, что с ним происходит что-то странное, ещё во время отдыха. Его ночное приключение с источником и овцами повергло меня в шок. Я пытался его остановить и отговорить от похода к хиппи, но безуспешно. Что-то словно тянуло его туда подняться.       Когда полиция забрала Чонгука за хулиганство, я не знал, что делать. Я сразу же бросился звонить Тэхёну, а он, в свою очередь, сказал мне связаться с Чон Минхо. Мне не хотелось звонить человеку, который своими действиями разрушил жизнь собственного сына, но я переборол гордость и нажал на кнопку «вызов». Встревоженный тон мужчины заставил меня задуматься. Я назвал адрес полицейского участка и стал ждать его приезда. Всю ночь мистер Чон разрывался между беспокойством за сына и желанием как можно скорее отправить его на лечение. Поскольку я не был уверен в его искренних намерениях, я взял с него обещание, что сам отправлю Чонгука в клинику, если в течение недели не увижу улучшений. Он согласился.       Мне было нелегко, но я обманул Чонгука, сказав, что заплатил штраф и внёс залог именно я. На самом деле всё это сделал его отец, а затем уехал ждать. Я действительно был готов отдать свои накопления, которые откладывал на покупку машины, но мистер Чон настоял на своём. В конце концов, он его сын. Я не стал сопротивляться, только пообещал, что не скажу Чонгуку, что это отец вытащил его из тюрьмы. Это решение стало нашей общей тайной.       Клиника, в которой сейчас лежит Чонгук, находится в Сент-Луисе. Совсем скоро я перееду в этот город, чтобы быть к нему ближе. Все говорят, что я спятил, но я их не слушаю.       Что касается Хосока, то он ни разу не навестил его. В правилах учреждения сказано, что пациентам запрещены телефонные разговоры, только личные встречи. Не знаю, были ли они близки только один раз или между ними было что-то большее. Я предпочитаю не забивать себе этим голову. Если я буду постоянно думать об этом, то тоже могу сойти с ума, а мне хотелось бы сохранить рассудок здравым.       Что ещё можно сказать? В любом случае я останусь здесь. Я принял решение, буду терпеливо ждать и искренне верить, что со временем Чонгуку станет легче. Не имеет значения, сколько времени это займёт: неделю, месяц или год. Я всё выдержу. А почему?

Потому что люблю его.

И знаю, что он справится.