Таценда

Бессонница настигла Юнги на следующую ночь, но осознал он это лишь спустя сутки. Поначалу парень не придавал значения странной вялости и заторможенности, списывая всё на усталость, но с каждым часом всё яснее понимал: сна не было ни на минуту. С тех пор как произошёл тот случай в душевой, Юнги не мог сомкнуть глаз. Мысли одна за другой всплывали в голове, беспокойные, как муть в воде. Он вновь и вновь возвращался к лицу дилера — того самого, что теперь вынуждал его совершить ещё одно преступление. А потом думал о Люке, который, в отличие от него, спал спокойно, отвернувшись к стене, как будто весь этот тюремный мир его вовсе не касался. Невольно он вспоминал и того мужчину из душевой. Того, с кем успел перекинуться парой слов — пусть это и было почти чудом в таком месте, где любое проявление доброжелательности могло обернуться грубостью или угрозами. И всё же с этим незнакомцем беседа оставила после себя странное послевкусие: тёплое, будто редкий солнечный луч в каменном мраке. От него у Юнги осталась чёрная бандана — и он решил носить её, словно трофей, словно знак. На первый взгляд — просто кусок ткани. Но Юнги чувствовал: она имела значение только потому, что он получил её из тех рук. Люк, сам того не подозревая, подтвердил его ночные раздумья уже утром. Он наблюдал за Юнги, который стоял перед тусклым зеркалом и, слегка нахмурившись, старательно завязывал бандану узлом на манер косынки — так, как умел. В этом простом, почти детском движении было что-то упрямое, тихо-личное. И Люк понял — эта вещь была для Юнги не просто куском ткани. Это был символ. — Поздние походы в душ прошли не зря, — голос Люка прозвучал глухо и отстранённо, словно сквозь ватную повязку. Юнги не обернулся. Он молча продолжал возиться с банданой, аккуратно загибая уголки ткани. Слишком уж знакомым стало это чувство — когда проще промолчать, чем ответить. — Из одного болота в другое, — буркнул старик. Слова, как кислота, разъедали утреннюю тишину. Люк явно был не в духе, и Юнги это почувствовал сразу. Решил не провоцировать — только расправил заднюю часть банданы, придавая ей немного объёма, как помнил из детства. — Все прекрасно знают, чья это бандана, — продолжил Люк, уже тише, но куда более ядовито. — Этот хитрый обмудок годами таскал эту дрянь, привязанную к штанине. Думаешь, просто так он тебе её дал? Нет. Он тебя отметил. Заклеймил, как скотину. Юнги вздрогнул, но не обернулся. Лишь мельком взглянул в зеркало. Позади, будто тень, стоял Люк. Близко, но всё же держал дистанцию. Его лицо было каменным, а глаза — уставшими, тяжёлыми. В них не было ненависти, но и сочувствия тоже. Юнги закончил возиться с банданой, пригладил торчащий уголок и всё же повернулся к старшему. Взгляд медленно поднялся с пола и остановился на лице Люка. — В последнее время меня всё время пытаются к чему-то склонить, — тихо произнёс он, голос звучал ровно, почти отрешённо. — То к сексу... — перед внутренним взором вспыхнула мерзкая сцена: охранник в тёмном углу, тяжёлое дыхание, хватка за горло. — То бреют голову, уверяя, что это для моей же безопасности... — всплыло лицо доктора на досмотре, его кривая, почти издевательская улыбка, от которой внутри сжималось. Юнги на мгновение замолчал, словно собирался с силами. — Заставляют убить, чтобы доказать верность, — проговорил он, уже глядя прямо в глаза Люку. Тот нахмурился, чуть напряг плечи, словно хотел что-то спросить, вмешаться, но Юнги не дал ему этого шанса. — Но тот мужчина... он не пытался меня заставить. Ни к чему. Хотя мог. Мы были одни. И он мог сделать со мной всё, что угодно. Но не сделал. — Голос Юнги стал тише, но тверже, без колебаний. В камере воцарилась гнетущая тишина. Люк смотрел на него пристально, но не перебивал. Воздух между ними стал гуще. — А ты знаешь, за что Хосе сел? — Люк вдруг нарушил молчание, хватая с металлического стола мятую пачку сигарет. Он немного отступил в сторону, по привычке оглядываясь через плечо, и криво усмехнулся, заметив, как Юнги сжал губы, силясь вспомнить. Он ведь точно слышал, как другие называли Хосе за спиной — было в том прозвище что-то отталкивающее, липкое. Но конкретики не помнил. — Не знаешь… — протянул Люк, закуривая. Голос стал хриплым, почти шершавым. — Вот когда унюхаешь этот запах... мертвечины, что от него тянется — тогда и поймёшь. Тогда и пожалеешь, что вообще рядом стоял, не то что бандану его на себя нацепил. Он выпустил струю дыма и посмотрел на Юнги с какой-то странной смесью жалости и раздражения, словно хотел предупредить, но уже знал, что будет поздно. — У него душа давно протухла, Шкет. Но я уверен, что эта гниль таким и вылезла с вагины своей матери шлюхи. Юнги смотрел на мужчину как зверь, загнанный, но опасный. Он и сам не осознавал, насколько острым и пронизывающим мог быть его взгляд, когда в нём пульсовало недовольство. Под веками застыло глухое, влажное безразличие — не то к словам, не то к самому себе. Губы сжались в неестественную, напряжённую линию — будто от обиды, а может, от бессильной злости. Слова старика, противно логичные, въелись в мозг, как яд. Голова будто начала гореть изнутри, кожа пекла, особенно в том месте, где касалась ткань банданы. Абсурд. Просто самовнушение. Обычный кусок материи... Но Юнги чувствовал, как вновь ведётся на чужие слова, даёт себе быть сломленным. Позволяет направить себя по тропе, которая, возможно, вовсе не его. Люк ненавидел Хосе. Это было ясно уже давно — с самой первой встречи, когда тот наблюдал за потасовкой в блоке. Тогда, в коротком взгляде Люка, в его резких словах, Шкет уловил что-то большее, чем простую неприязнь. Теперь это ощущение возвращалось — тонкой невидимой леской, опутывающей тело. Сдавливая. Надрезая кожу невидимо, но болезненно. Словно всё происходящее было частью чего-то куда большего и куда более опасного, чем казалось на первый взгляд. В «Богмун» не сидят обычные люди. Так или иначе, сюда стекаются те, кто оказался неудобен, неугоден, ненужен. Центральные тюрьмы не хотят их кормить, перевоспитывать или даже просто содержать. Здесь — отбросы и их хозяева. Здесь правят те, кто умеет подчинять, ломать, управлять бесхарактерным стадом, решая свои дела чужими руками. Шкета с первого дня автоматически записали в первую категорию. С ним не считались, его ломали — методично, буднично, с хладнокровной жестокостью. Тюрьма не была бы такой страшной, если бы дело ограничивалось только бетонными стенами и охраной. Настоящий ужас рождался изнутри — из вековых, кровью и болью написанных правил. Те, кто не привык к дисциплине, не выживают дольше полугода. Кто-то сходит с ума, кого-то режут по частям. А те, кто всё же выходит на свободу, уже не люди — лишь оболочка, в которой давно умерло всё живое. Пустые глаза, разрушенная личность, раздавленная судьба. Здесь, если ты слаб — лучше сам выбери себе хозяина. Не жди, пока пустят по кругу. Эта истина доходит не сразу. До Юнги она всё ещё не дошла. Он всё ещё пытался выстроить вокруг себя стену — хрупкую, зыбкую, но свою. Он наивно верил, что сможет остаться независимым. Или хотя бы — незаметным, безликим, как тень на бетонной стене. Но сейчас что-то внутри сдвинулось. Желчь будто готова была сочиться через кожу, через глаза и рот — едкая, тягучая, как злоба, копившаяся слишком долго. И вдруг та роль, в которую он вжился — молчаливого отшельника, вечно наблюдающего со стороны — показалась ему до отвращения мерзкой. Он хотел огрызнуться. Хотел нагрубить Люку — не из дерзости, а чтобы защитить себя. Чтобы оттолкнуть. Не дать добраться до чего-то живого, уязвимого. Люк, возможно, этого не понимал. Но даже словесное нападение для Юнги было способом остаться собой — хоть на мгновение. — А ты сам за что сидишь, старик? — голос льётся враз, с примесью яда и показной фамильярности. — Скажи. Может, твоё преступление и пострашнее. Может, мне стоит бояться не его, — Юнги делает короткий жест в сторону банданы, указывая пальцем на ткань, — а тебя? Люк криво усмехается, но без огонька. — Ты так молод и наивен... — Нет, — перебивает Юнги. Его голос звучит глухо, но уверенно. Взгляд скользит к зеркалу, задерживается на собственном отражении. Нижняя губа дрогнула. — Я отлично понимаю, что меня ничего хорошего не ждёт. Ни здесь, ни за пределами этих стен. Он судорожно поправляет уголок банданы — пальцы дрожат, будто от холода. — Вокруг одни звери. И я не хочу слышать, кто из вас добрее, кто — злее. В итоге я со всеми вами должен быть осторожен. С каждым. Без исключений. В голосе нет истерики, но есть твёрдость. Та, что появляется, когда человек уже перестал надеяться, но ещё не сломался. Резкий металлический звук — удар дубинки по решётке — прошёл сквозь всё тело тревожной дрожью. Юнги вздрогнул. За дверью раздался смех — охранник явно наслаждался своим эффектом. — На прогулку. Завтрак позже, — лениво бросил он, снова щёлкнув дубинкой по решётке, будто отгоняя скотину. Юнги поспешил выйти первым. Он скользнул мимо охранника, тот будто нарочно заступил проход, и их плечи едва не задели друг друга. Мужчина смерил его взглядом, задержавшись на чёрной бандане. Угол его губ чуть дрогнул, но он промолчал — до поры. Лишь когда Юнги миновал поворот и другой надзиратель, молча подхватив, повёл его в сторону заднего двора, тот, что остался у камеры, наконец отозвался: — У Хосе новая сучка, да? — бросил он в сторону Люка, не дождавшись ответа. Тот даже не шелохнулся, продолжая сидеть на своей койке, как вкопанный. — Даже жаль этого пацана, — с ухмылкой добавил охранник, больше для себя, чем для кого-то ещё. В воздухе осталась висеть тяжесть, липкая и гнетущая, как затхлый воздух «Богмуна», не способный выветриться ни через одну решётку. Люк молча кивнул полицейскому, нахмурив брови. Ни одного слова — не потому что не хотел, а потому что и сказать было нечего. Мысли застряли где-то вдалеке, рассыпавшись в пыль. Эта история, он чувствовал, закончится плохо. Вопрос был только в том, кто пострадает первым — Юнги или Хосе. А может, хуже всего придётся тем, кто окажется между ними. Тем, кто просто встанет не туда, не вовремя. Люк знал — такие и гибнут первыми. Он уже понял, что Юнги не так прост. Он не пугливый щенок, как может показаться с виду. Он скорее молчаливый, сдержанный — но внутри уже копится буря. А Хосе… О нём и говорить нечего. Слизень, хитрожопый до последнего вдоха. Даже в кандалах умудряется получать выгоду. Мразь. Чистая, отборная. Убивает по заказу, по наводке, а иногда просто так — из обиды или дурного настроения. — Мало он в одиночке пересидел, — буркнул коп, сплюнув себе под ноги. Он подошёл к двери, вглядываясь в мутное стекло маленького окошка, что выходило во двор. — Подожди, сегодня-завтра опять устроит цирк. На месте надзирателя я бы всех этих полицейских, что с ним заодно, давно уже вышвырнул к чертям. Люк медленно поднял взгляд, его лицо вдруг расплылось в широкой, почти добродушной улыбке. — А ты уверен, что сам надзиратель тут не при делах? Полицейский резко обернулся, и Люк с удовлетворением заметил, как у него расширились глаза — сперва от удивления, а потом от неудобной догадки.

***

Свежий воздух хотелось вдыхать бесконечно, до боли в груди — пока лёгкие не насытятся этой зыбкой свободой, смывая изнутри застоявшийся запах плесени, пота и сырых углов. После камерного удушья этот воздух казался почти святой привилегией. Но даже здесь, на открытом дворе, тревога не отступала. Люди вокруг — чужие, колючие, будто и не живые вовсе, а сотканные из напряжения и скрытой угрозы. Их взгляды — неприветливые, цепкие. Слишком много в них настороженности и готовности к насилию. Одиночке здесь тяжело. Впрочем, в любом месте одиночке непросто — в школе, на работе, в университете, в тюрьме. Нигде нет ощущения безопасности. Нигде нет того плеча, на которое можно было бы опереться. Всё держится на страхе и попытке выглядеть сильнее, чем ты есть. Это разъедает изнутри, шаг за шагом разрушая то, что осталось от нормальности. — Классная бандана, — раздался голос откуда-то сбоку. Крупный, бритый наголо мужчина сидел в тени у стены, привалившись к столу. Перед ним были разложены карты, рядом — аккуратные кучки сигарет, местная валюта, которой здесь решали многое. Он смотрел на Юнги с ленивым интересом. — Хочешь сыграть? Всё по-честному, — усмехнулся он, и в этой усмешке слышался вызов. Или приглашение. Иногда между ними разницы не было. Игнорировать было нельзя. Юнги знал это — рано или поздно его всё равно принудят сесть за этот стол. Лучше сделать это по своей воле, не давая повода лишний раз показать, как он уязвим. Пусть это будет его выбор, пусть он хотя бы внешне выглядит уверенно. Хотя взгляды уже чувствовались на коже. Многие из собравшихся заметили щуплого, беззащитного на первый взгляд паренька с непроницаемым, будто стеклянным взглядом. Он словно смотрел сквозь людей, а не на них — это цепляло. В тюрьме мало развлечений. Книги, спортзал, карты — и, конечно, сладкие, ещё не сломленные мальчики. Такие, как Юнги. Особенно если у них на лице — тишина, а в глазах — следы чего-то, что хищники распознают на инстинктивном уровне. Он не был искушён в этом мире, и это чувствовалось. Его не сломали — пока. И этим он был особенно интересен. — У меня нет ничего, чтобы сделать ставку, — Юнги говорит спокойно, без дерзости, но и без страха. Его голос ровный, взгляд — прямой. Мужчина напротив — крупный, с мощной шеей и шрамом, как рассечённый гвоздём, тянущимся от скулы к подбородку. Его узкие глаза кажутся пустыми, холодными. Они не вызывали у Юнги ничего — ни страха, ни отвращения, ни уважения. Просто пустота. Вокруг него стояла напряжённая тишина. Остальные заключённые поглядывали с осторожностью: то ли из страха, то ли из привычки. Этот человек здесь, по всей видимости, был кем-то важным — чем-то вроде местного букмекера, коллектора и вершителя мелких судеб. — Можешь поставить себя, — лениво бросает другой игрок, подтянутый, весь в татуировках. Он явно считал себя привлекательным: самодовольная ухмылка, поза с расчетом, чтобы лучше смотрелись мышцы и «зона». На вид ему было около тридцати пяти. Юнги скользнул по нему взглядом — и невольно нахмурился. Белки глаз у мужчины были неприятно желтоватыми. Вероятно, гепатит. В тюрьме это не редкость — инфекции здесь передаются так же легко, как сигареты или слухи. — Эта игра… настолько важна? — Юнги говорит спокойно, не провоцируя, но сдержанно, с долей недоумения. — Почему я должен ставить всё, что у меня есть? Себя? Секунда тишины — и за столом взрывается смех. Кто-то хрюкает, кто-то стучит кулаком по дереву. Смех грубый, давящий, неестественно громкий. Но внезапно он обрывается. Бритый мужчина, до сих пор спокойно наблюдавший, резко встаёт. Его кулаки обрушиваются на стол с глухим, тревожным звуком. Все вокруг сразу замолкают. — Не задавай слишком много вопросов, — рычит он. Юнги рефлекторно отклоняется назад, мышцы тела сами собой напрягаются, будто собираясь к прыжку. Его глаза остаются спокойными, но пальцы дрожат от напряжения — незаметно, на грани. На фоне наступает та самая тюремная тишина — неестественно плотная, предвещающая что-то опасное. — Ты сел за этот стол, значит, не встанешь, пока не сыграешь. Усек? — Голос у бритого был хриплый, прокуренный, с угрозой, которую не нужно было расшифровывать. Атмосфера за столом сменилась на гнетущую. Юнги не ответил. Он смотрел прямо в глаза, не моргая. Не собирался отводить взгляд, не собирался дрожать открыто, даже если внутри всё было натянуто, как струна. Волнение било по диафрагме, но лицо оставалось холодным. Он знал: малейшая слабость — и его сожрут. В этом месте даже воздух имеет хищный привкус. Тем временем, немного в стороне, за импровизированными трибунами — сваренной из труб конструкцией над старой баскетбольной площадкой — кто-то наблюдал за ситуацией. Хосе. Он сидел, закинув ногу на ногу, неспешно куря, взгляд прикован к столу, за которым сгущалась напряжённость. Вмешиваться он не спешил — не его это дело. Шкет должен научиться справляться сам, особенно если позволяет себе такие лёгкие прогулки по грани. Хосе лишь наблюдал. С интересом. В какой-то момент взгляд Юнги перехватил Джинван — тот самый парень с жёлтыми глазами и лицом, исписанным татуировками, будто страницей тюремной хроники. Он скользнул глазами в сторону трибун, и, убедившись, что никто не видит, осторожно, почти незаметно, встретился взглядом с Хосе. Хосе поднял сигарету к губам и коротко кивнул. Не вмешиваться. Не сейчас. Только если всё выйдет из-под контроля. Джинван кивок понял. Он давно работал с Хосе — по мелким поручениям, за скромную, но стабильную оплату. Их сотрудничество было молчаливым, обоюдовыгодным, и без излишних вопросов. Но сейчас на кону стояло больше обычного. Он знал, что значит бандана на голове Юнги. Хосе тоже знал. И если уж он отдал ему её — значит, вложил в пацана нечто большее, чем обычный интерес. Если Шкет сейчас справится — он подтвердит, что достоин быть рядом. Если же нет — лучше пусть провалится сейчас, чем потом. Хосе не держал рядом шлюх. И не держал трусливых пустышек. Только тех, в ком был внутренний стержень. Хоть маленький. Хоть зачаток. Он снова затянулся и продолжил наблюдать. — Сыграй на эту бандану, — скользкий взгляд прошёлся по Юнги снизу вверх, остановившись на голове. — Хочу сорвать это дерьмо с тебя и обоссать прямо тут, на глазах у всех. Знаешь ведь, хозяина этой тряпки тут не жалуют. Юнги молчит, но внимательно отмечает каждый взгляд. Желтоглазый метнул короткий взгляд на лысого, и у него дрогнула верхняя губа — как будто в сдержанном смехе. Улыбка вышла короткой, но достаточно странной, чтобы её запомнить. «Запомни это», — мелькнуло у Юнги. — «На такие вещи нужно обращать внимание». — Эта тряпка тебя не спасёт. Так за что держишься, а? — продолжает лысый. — А если выиграю я? — Голос Юнги спокоен, даже холоден. Он знает, что не может быть просто участником — тут никто не играет ради удовольствия. Тут каждый ход — выживание. Снова раздаётся смех, на этот раз грубый, вымученный, из глоток, где голосовые связки давно сожжены сигаретами и злостью. — Я не курю и не торчу, — продолжает Шкет, указывая пальцем на кучку "ставок" — сигареты, таблетки, дешёвые сладости. — Мне это не нужно. Тишина. Бритый замирает, опустив голову. Что-то обдумывает. Потом медленно поднимает взгляд, и в его глазах что-то меняется. Решимость? Интерес? Или — азарт? — Хочешь нож? — произносит он. — Армейский. Острый. Чтобы защититься. Ещё шампунь и мыло, если повезёт — с посылкой принесут. Играй. Выиграешь четыре партии из пяти — всё твоё. Юнги на долю секунды снова смотрит на Джинвана. Тот кашляет в кулак, отводит глаза. — В «Ведьму» играть будем. Слышал о такой? — Да, — отвечает Юнги. Коротко. Без выражения. Пауза. За столом кто-то усмехается, но на этот раз тише. Сомневаются. «Щенок, наверное, врёт». Но Шкет не собирался разубеждать. Он делал вид, что неуверен. Лёгкий кивок, сдержанное выражение лица. Внутри уже строился план: проиграть первую партию, сбить бдительность, войти под кожу. А потом — обыграть их всех. Карточные игры были для него привычной территорией. В борделе, где он часто торчал в тени, он наблюдал и играл — не раз. «Бандану я не отдам, — подумал он. — Не потому что она ценная. А потому что вас она бесит. А мне это нравится». — Раздавай, Джинван, — скомандовал бритый. Тот легко берет колоду, тасует её ловко, быстро, будто это продолжение его пальцев. Карты пляшут, гнутся, перелетают из руки в руку, из ладони в ладонь, образуя ровную стопку. Он делает это с удовольствием, со знанием дела. — Джинван у нас бывший шулер, — не без ехидства произносит кто-то за спиной Юнги. — Казино, бизнесмены, тузы из рукавов — всё как в кино. За это, собственно, и загремел. Юнги краем глаза смотрит на желтоглазого. Тот не реагирует, только чуть сильнее сжимает губы. — Через два года должен был выйти. Уже почти выпустили, даже гепатит лечили в медблоке. А он — бац! — набросился на медсестру, с заточкой. Говорят, с катушек съехал, не захотел на свободу. Стены роднее стали. Представляешь? Никто не смеётся. Юнги ничего не отвечает. Он смотрит на карты. И на пальцы, что продолжают их тасовать. И на ловкие руки, которые, возможно, будут держать заточку направленную на Шкета, если он победит. Карты разложены. Шестеро за столом. Столом — назвать сложно: грубо сбитые доски, кое-где в щелях забившаяся пыль, чей-то волос, остатки еды и пепла от сигарет. Воздух стоит, как в подвале. Сухой, тяжёлый, пахнет потом, металлом, временем. Юнги сидит, положив руки перед собой, ладони чуть врозь. Он не шевелится. Только глаза. На кону — армейский нож с поцарапанной рукояткой, шампунь почти полный, мыло и гора сигарет. А ещё бандана, та самая. И уважение. Или то, что за него выдают. Потому что в таких местах уважение — не медаль, а бронежилет. Без него не проживёшь до утра. — Напомни правила, — голос у Юнги специально неуверенный, как будто слегка охрип от жары. Взгляд беглый, будто ищет поддержки. Он играет простачка, новичка. Того, кто не осознаёт, куда сел. Иначе — сломают, и быстро. — Все получают по четыре, — вяло бурчит кто-то с густой щетиной, глядя мимо. — Ещё одна карта — в центр. Это ведьма. Цель — не схватить её. В свой ход можешь взять из колоды, или поменяться с соседом. Но один — экзорцист. Он говорит «стоп». — И потом все вскрываются, — докидывает другой, помоложе. — У кого ведьма — минус. У кого нет — плюс. Пять раундов. Не ной, если в минусе. Юнги слушает, делает вид, что запоминает. Он помнит. И правила, и ходы, и лица тех, кто проигрывал по-настоящему. Сейчас — не время играть роль. Сейчас — время казаться. Казаться слабым. И он даёт себе проиграть. Специально. Обмен — не туда. Карта — не та. Глаза чуть расширены, пальцы сжимаются непроизвольно. Он делает всё, чтобы выглядеть так, будто ошибся. Неловко. Легко. — У нас есть ведьма, — равнодушно сообщает Джинван, чуть пожевывая уголок губ. Он будто скучает. Карты поднимаются. Карта «ведьмы» у Юнги. — Ах ты, сучонок, — заржал лысый, запрокидывая голову. Его смех глухой, пузатый, как хрип из трубы. — Не знаешь, как играть — и за стол сел. Вот баран. Кто-то фыркает. Кто-то — злорадствует. Один, кажется, смотрит слишком долго. Разочарован. Сделал ставку не на того. Но это пока. Хосе сидел на верхнем уровне конструкции из труб, прислонясь спиной к ржавому поручню. Сигарета тлела меж пальцев, медленно, без надобности в затяжке — не ради никотина, а ради времени. Он сидел, выжидал. Мужчина не сразу понял, чем его зацепил этот Шкет. Не внешностью, нет. Таких, как Юнги, сюда привозят каждый месяц: щуплые, бледные, с глазами, в которых тень — не страх, а отголоски былых побоев. Вроде бы, обычный. Но был в нем какой-то изъян, перевёрнутый в достоинство. Он молчал там, где другие бы умоляли. Он не играл в героя, но и не выглядел жертвой. Слишком загадочный и интересный, чтобы быть просто мясом. И вот он — за карточным столом. Хосе щурится, следя не за игрой — а за лицами. Именно лица его интересуют. Лысый громко смеётся, остальные поддакивают. Кто-то откровенно ждёт шоу: мол, сейчас Шкет обосрётся, и «ведьма» попадает к нему в руку — и конец. Но Шкет спокойно проигрывает первую партию. Спокойно — вот что странно. Без попыток объясниться, без раздражения. Просто кивнул. Словно так и планировал. Хосе прищуривается. Теперь Юнги молчит. Сидит чуть ссутулившись. Он не делает лишних движений. Только глаза. Он смотрит, как сбрасывают карты. Как меняются. Как у одного чуть дрогнула рука, когда его карта коснулась ладони Джинвана. Влажная кожа на секунду прилипла. Юнги не обменивается. Он будто думает. На самом деле — уже знает. — Экзорцист, — говорит он спокойно, почти шёпотом. Вскрытие. Ведьма — у татуированного. У того, чья ладонь дрожала. Юнги забирает очко. — Быстро смекает, — звучит из глубины. Как будто не одобрение. Как будто предупреждение. Джинван прищурен. Улыбка в одном краю губ. Сухая, короткая, без света. Теперь уже начинают шептаться. Кто-то из младших заключённых тянется поближе, стараясь встать так, чтобы запомнить выражение лица Шкета. Как он сидит. Как держит карты. Хосе не отрывает взгляда. Он видит, как изменяется вес человека в этих стенах. Это не быстрый процесс. Но иногда — достаточно одной сцены. Одной партии. Одной непрогнозируемой наглости, чтобы тюрьма зашепталась. — А ты, оказывается, не только нямочка, но и та ещё лисица. Интересно, — Хосе пробормотал это вслух, почти шепотом, чувствуя, как сигарета в пальцах догорает до фильтра. Он тушит её о поручень и откидывает в сторону. Раунд третий. Темп ускоряется. Шлёпающие карты. Раздражение. Лысый сбрасывает грубо. Пальцы короткие, с обломанными ногтями. Юнги видит: тот раздражён. А значит — выдает себя. Он опять избегает ведьмы. Второе очко. Теперь за столом — тише. Смех гаснет. Кто-то напрягается. Юнги — всё ещё молчит. Только чуть глубже сел, чуть ровнее дыхание. Но в глазах у него — движение. Холодное, как вода подо льдом. Он идёт ва-банк в четвёртом раунде. Смотрит на Джинвана. Не прямо — через боковой взгляд, через опущенные ресницы. Обмен. Он ставит на то, что Джинван не сдаст ведьму. Из гордости. Или из показной верности Хосе. Юнги меняется — и не ошибается. Очко — его. Гул голосов становится глухим. Смеха больше нет. Взгляды — пристальные, колючие. Кто-то шепчет, но не вслух. А взгляд у некоторых — уже угрожающе раздраженный. — Удваиваем? — хрипит кто-то, с ухмылкой. Играть на нервах. — Нет, — отрезает Джинван. Быстро. Слишком быстро. — Мы уже поставили всё. Раздача. Карты шуршат, как змея по сухой траве. Руки двигаются быстро, ловко. Кожа на пальцах натянута, как кожа на барабане. Воздух — как пыльная вода. Тяжёлый, неподъёмный. Юнги берёт карту один раз. Всё. Он замирает. Не дышит глубоко. Он — как скала. Лысый сверлит его глазами. Напряжение, как натянутый провод. Юнги не отводит взгляда. Ни на миг. Он уверен. Или делает вид, что уверен. А это, в тюрьме, почти одно и то же. — Вскрываемся, — голос Джинвана глухой. Как будто что-то сломалось внутри. Карты переворачиваются. «Ведьма» — у Джинвана. Тишина. Глубокая. Слепая. Почти торжественная. Как будто кто-то упал с большой высоты — и пока не ударился о землю. Скрип. Окурок отлетает в сторону, оставляя за собой тонкую дугу дыма. Хосе встал резко. Как будто в нём включился внутренний механизм. Движения — сдержанные, почти величественные, будто он не просто спустился с трибуны, а поднялся с трона. Плотно затянул робу на бёдрах, хрустнув плечами, и пошёл в сторону карточного стола. Воздух словно ударно сгустился. Те, кто стояли вокруг, инстинктивно расступились. Один из игроков рефлекторно прикрыл сигареты, другой — карту на столе, будто боялся, что Хосе и за это может вломить. — Ого, — пробормотал кто-то. — Сам пришёл, — еле слышно прошептал другой. Хосе подошёл к столу и резко ударил ладонью по поверхности. Карты подпрыгнули. — Вставай. В голосе не было угрозы. Не было просьбы. Просто воля, не подлежащая обсуждению. Место тут же освободилось. Он сел, не глядя ни на кого, кроме Юнги. Прямо напротив. Наклонился чуть вперёд, положив локти на стол. Хищная ухмылка растянулась по лицу. — Теперь со мной сыграй. Юнги не ответил сразу. Его глаза скользнули по лицу Хосе, выискивая намёки на насмешку, угрозу, игру в доминирование — всё, что обычно исходит от таких, как он. Но что-то в этом взгляде было иное. Не только интерес. Оценка. Будто бы Хосе смотрел на оружие в чужих руках и думал — а не моё ли это? — На что играем? — голос Шкета ровный. Ни страха, ни дерзости — просто чистое принятие правил. — На желание, — Хосе поднимает руку, делает знак, и кто-то уже протягивает ему свою колоду, — а если проиграешь — я не только моё желание выполнить заставлю, а и заберу бандану. Люди вокруг зашептались. Кто-то нервно хихикнул. Юнги коротко кивнул. — Тогда мне стоит постараться не проиграть, — он бросает взгляд на Джинвана. — Раздавай, — приказывает Хосе Джинвану. Игра началась. Но на этот раз — совсем другая. Шкет уверен, что Хосе ему не обмануть.