Брюс Ли может

Лежали на рыжем песке, солнце садилось за лес, и становилось прохладнее, а песок под пятками до сих пор хранил беспечное и долгожданное майское тепло. Вова дважды успел сплавать до камней и вернуться. Сашка долго тянул, прежде чем залезть в воду, отшучивался, пил, кидал в него купленной у бабки на обочине земляникой, а в итоге зашел, но осторожно и как будто неохотно. Уплыл один. Вернулся быстро. Стыдно было себе признаваться, что на этот вечер Вова себе оформил другие планы, в количестве, и теперь изнутри подпирала досада. Нарочно уехали подальше, хотели побыть вдвоем. Чуть не увязли в песке наверху, на откосе, когда подъезжали. Казалось, удастся прихватить за хвост безупречное, лучезарное детство, так далеко снесенное волной. Кроме того, конечно, волновался. Волноваться за него привык. Чутко улавливал теперь каждое изменение в его дыхании, даже сквозь сон, каждое неверное движение и смазанный шаг. Когда спускались вниз, к реке, пришлось сбегать под гору. Вова прыгнул с откоса. Сашу не видел – обернулся, когда твердо стоял и хотел подстраховать, поймать, но он уже съезжал по песчаному скату на заднице, а трость валялась на земле. Поднял ее, протянул ему руку. Он проворно и как будто легко поднялся. Гибко и запросто разделся до трусов. Сидел на одеяле, улыбался. Когда вернулся из воды, плавно, одним движением опустился на корточки – а потом толкнул Вову в плечо, чтоб падал на спину, и вытянулся струной поверх его горячего, просохшего на солнце тела. Скользил в его руках, прохладный, томительно, благословенно, целовались – и на вкус поцелуи были, как река, бесконечная, бездонная. Сашка, смеясь, выжал мокрую челку ему на горло, и шею обняло серебряным невесомым холодом. - Я это место помню. - Не может быть. Мы за сотку километров от Сорочьих отмахали, ты здесь не был никогда. - Раньше берег дальше в воду уходил и здесь был причал, потом он обрушился. Вниз по берегу стоит деревня, дворов на десять. Вова мгновенно напрягся, тут же сел, снова придирчиво оглядел местность, как будто не отплывал от берега и не видел совершенно дикой, не тронутой человеком опушки. Но стояла тишина. Даже птиц было не слышно. Только шептались листья и, едва-едва, поскрипывали в вышине стволы под беззаботным ветром. - Саш, нет никого. Ни голосов, ни людей, ни собак. Он молча скользнул пальцами по горлышку пустой пивной бутылки. - У твоей матери тетка жила в старом доме, стенку с фасада скосило внутрь, и по ночам, когда была гроза, ты боялся, что дом сложится и вас похоронит. Не мог спать до утра и стерег за троих. - Нет. - Они не понимали, почему ты дрыхнешь до полудня, а ты не говорил, и мама волновалась, что болеешь. - Саша. - По вечерам, сидя на дырявой лодке, ты думал, как здорово было бы кому-то рассказать про это место, сидеть вдвоем и жечь костер. А я здесь правда не был. Ни разу. Прижал ладонь к его щеке. - Я ж никого не смогу так любить. Как тебя. Никогда. - Я знаю. Проснулся – словно всплыл со дна, вытолкнула вода, но на поверхности было еще страшнее, колотилось сердце, и никак не мог унять его.