Courage

      — Что смотришь? — грубо. Но фиолетовая повязка на руке разрешает ему даже больше.       Сонхва отводит глаза. Бутылка пива в его руках слишком теплая, слишком полная. Он наклоняет её ещё. И ещё. Из горлышка выплескивается немного. Течет по его пальцам. Сладкое пиво с добавками, ему всучили его на входе, желая приятно провести время. Уже открытую. Он все ещё достаточно в себе, чтобы не пить из открытой тары, даже если сильно сомневается, что на этой вечеринке хоть кто-то способен достать наркоту. Возможно ему стоило выпить.       — Ебнутый блять, — слышит он, когда выливает уже половину узкого горлышка на грязный и липкий ковер. Кто-то бьет его по руке так, что бутылка летит на пол, не разбивается, но вишнёвое пиво растекается лужей и тут же впитывается в ворс. Его пальцы горят от удара, но этого мало будто. Его толкают в плечо — он отшатывается, рассматривая в темноте, заляпанной пятнами светомузыки, перекошенное лицо. Парень в фиолетовой куртке с повязкой пихает его ещё раз, на этот раз в голову.       — Хули ты смотришь, блять?       Сонхва не уверен, что слышит правильно, музыка разносит его голову и пульс словно залпы дроби из ружья. На третий толчок, он валится на чьи-то вытянутые ноги. Парень на болотно-зеленом кожаном диване отрывает взгляд от экрана телефона, и смотрит на пытающегося подняться Сонхва. Взгляд ощутимый физически. Возможно, лучше остаться на полу — не то чтобы у них было принято не бить лежачих, но пол под руками в крошках, грязи и непонятных жидкостях — Сонхва брезгливо жмет губы, стараясь встать так, чтобы не трогать чужие острые колени или джинсы, на всякий случай ведь повязку на его руке отсюда не особо видно. У Сонхва она белая - слишком яркая для темноты. На поясницу приземляется чья-то нога, вышибая воздух из груди и силы из рук. Сонхва валится на острые колени животом, бьется локтями об пол.       — Сука, нахуй ты вообще заявился? — кожа на спине горит, — вали блять, пока я тебя не убил.       О, Сонхва бы с удовольствием, но аналогичное «убью» вынуждает его оставаться здесь, безропотно принимая любые удары. Ему нужно быть здесь ещё как минимум три часа. Он цепляет взглядом стоящего у дверей парня. Широкая улыбка на его губах и красная повязка — он наблюдал всё это время неотрывно. Салютует Сонхва напитком — продолжай. Продолжай веселить меня, говорят его вспыхивающие глаза. Порез от ножа под кофтой (ткань мерзко прилипла к боку), под самой кожей пульсирует — продолжай. Продолжай. Продолжай пытаться. Продолжай бороться. Смех в комнате не слышно за битами.       Терпение парня на диване заканчивается, он поднимает одну ногу и, уперев в бок под самые ребра носок ботинка, с силой пихает. Сонхва нелепо валится на бедро, подальше от парня на диване, только чтобы зажмуриться, когда сладкая, липкая жидкость начинает стекать по его лицу. За шиворот. Ещё три часа — говорит он себе, с трудом поднимая руку и вытирая запястьем липкость на веках.       — Завязывай блять, — парень с дивана. Сонхва смотрит (единственное, что он может делать это смотреть) на следующего, но говорят вовсе не ему. Глаза парня выше головы Сонхва, и в них есть это. То, что все в этой комнате признают вместо законов и человечности. Он не меняет позы, только укладывает ногу на колено другой, оставаясь хозяином положения, выше даже если смотрит снизу вверх.       — Только мусор вынесу, — внезапно давится словами фиолетовый, и Сонхва почти смешно с того, как он сдувается в плечах и гордости, почти. Все знают, что мусор тут только один. Фиолетовому мог указывать только красный… Три часа ему не продержаться — Сонхва вжимает пальцы в скользкий пол, когда его хватают за волосы. Нужно ли ему сопротивляться? Порез кровоточит с новой силой, едва он вскидывает ладони, чтобы уменьшить боль.       В этом мире нужно уметь понимать с первого слова. Сонхва быстро научился этому правилу, за каждый урок заплатив кровью. Но этот парень…он не такой, как Пак, он никогда не бывал на дне иерархии. Сонхва отползает к дивану, вжимаясь в него спиной, наблюдая, как брызгает кровь на воротник и рукава фиолетовой куртки. Лицо парня каша под подошвой, еще одна грязь на загаженном полу. Диван скрипит рядом с плечом Сонхва, рука с покрасневшими костяшками тянет его за подбородок, поворачивает под пугающий взгляд. Сонхва смотрит в ответ и его лицо горит гораздо, гораздо сильнее, чем ножевое.       — Умойся, — говорят ему под несмолкающий бит.       Сонхва не может поверить — на руках парня нет повязки, только небрежно заткнута за пояс черная тряпка, но даже без осознания, его тело уже выполняет приказ. Он прихрамывая идет наверх, мимо ублюдка у двери и улыбки на его губах уже нет, как и права смотреть Сонхва в глаза. Это слаще чем то вишневое пиво. Он не хочет думать, что это будет его первой и последней победой.       Сонхва идет к туалету с выбитой дверью, куда был вход таким как он. Раньше он никогда не заходил сюда, отсиживаясь в общей комнате — это было все равно что подписать себе приговор. Не раз и не два он видел обдолбанных, избитых, изнасилованных — валяющихся в глубокой ванне, на полу или рыдающих под раковиной. Сейчас у него наверняка есть шанс выйти оттуда, раз уж его лица коснулись.       — Тебе туда, — девушка в мини хватает его за край рукава на самом пороге, выпускает дым в сторону от лица, кивая на лестницу выше.       Сонхва с трудом глотает ком в горле. Темный лестничный проем. Ему и смотреть-то туда не разрешалось, а теперь должен ли он…? Повязка на руке девушки кричаще-красная — Сонхва осторожно оглядывается в сторону дивана, но на него не смотрит уже никто.       — Иди, Хон не любит ждать, — торопит девушка, и у Сонхва не остается выбора.       Он поднимается осторожно, не касаясь руками перил, и прислушиваясь к тишине наверху. Свет зажигается от его движений, музыка заглушается стоит ему оказаться в узком коридоре. Здесь нет грязи на полу, только витает сладкий дым табака.       Ванну он находит быстро — чистую, без использованных гандонов на раковине или следов пепла, сколов и запаха застоялой мочи. Щелкает замок. Сонхва глубоко вдыхает и едва терпит не прикусить губы до крови. Сначала умыться. Ледяная вода обжигает его лицо, он крутит без особых ожиданий вентиль горячей воды, но становится теплее. Не раздумывая долго, Пак засовывают под струю всю голову. Вымывает липкий алкоголь и запах сигарет из волос, оттирает щеки и губы. Ковыряет с остервенением под ногтями, натирает мылом — кожа горит. Он не знает сколько времени есть у него без последствий. Про этого Хона он не знает ничего, но тратит еще несколько минут, чтобы обшарить ящики. Аптечки здесь нет, но он находит новую пачку туалетной бумаги, и задирает кофту — ткань прилипла к порезу и отдирается с мясом. Сонхва стонет, всё-таки кусая губы. Мочит тут же размякшую бумагу горячей водой и отжимает над раной. Такая себе промывка, но трогать полотенца да и вообще хоть что-то сверх необходимого здесь рискованно. Ему бы закинуться антибиотиками… Сонхва смотрит на свое мокрое отражение. Возможно в последний раз.       Когда он спускается вниз, вода все ещё стекает по его шее и лбу, мочит футболку под легкой кофтой. Девушка ждёт его у лестницы, сложив руки на груди. Закатывает глаза. Сонхва знает, как выглядит, слегка поджимает губы, стискивая рукава пальцами.       В общей комнате стоит густое напряжение, хотя музыка все ещё долбит, а народу не убавилось. Сонхва едва заставляет себя идти не оглядываясь ни на кого. Парень на диване пялится в телефон, но поднимает глаза, едва Сонхва останавливается у его коленей. Он не знает, что делать. Черная…он никогда не сталкивался с такими. Незнакомец тянет губы в абсолютно жуткой усмешке, обнажая зубы — у Сонхва всё внутри леденеет от ужаса. Парень поднимается, проводит кончиком пальца по его мокрой груди, скользит вниз к боку, пропитанному кровью и водой. Давит кончиком пальца, и Сонхва задыхается от боли, едва не согнувшись пополам.       — Даже так, — хмыкает парень, находя глазами того самого, красного, — ножевое.       Даже не вопрос. Он едва ведет пальцами, как музыка резко замолкает. В гробовой тишине, пока светомузыка все ещё скачет по комнате, он вытягивает руку в бок и говорит.       — Давай сюда.       Красный не смеет медлить. Слишком хорошо знакомый нож — Сонхва до рези в глазах смотрит на острое лезвие. Тошнота подступает к горлу. Он не хочет снова ощущать, как медленно расходится кожа под даже легчайшим нажатием. Как теплая кровь скользит вниз. Он не хочет умирать.       Лезвие касается его плеча, скользит под белый, тугой узел, распарывая рукав. Сонхва не смеет закрыть глаз, и едва не стонет мучительно, когда нож делает резкое движение. Сонхва понимает, что зажмурился, только когда слышит тихий смешок. Боли нет. Он распахивает глаза — белая тряпка валяется под его ногами. Какого…?       — Хонджун, какого черта, — бросает кто-то в тишине. Сонхва знает, что это значит. Он теперь вне иерархии и либо этот Хонджун сейчас назовет ему новый ранг либо… Черная тряпка туго обматывается вокруг его дрогнувшего горла.       Ноги едва держат в вертикально положении. Пальцы Хонджуна скользят по его шее, мягко гладят холодную кожу, прежде чем он отступает в сторону, поигрывая ножом в руке.       Сонхва может только смотреть — как красный падает на колени, не смея оказывать сопротивления.       — Открой пасть, — хмыкает тихо Хонджун и тот открывает дрожащий рот. Нож вспарывает его щеку от самого уха, будто масло проходит. Глухое, протяжное «ааааа» перебивается легким стуком капель крови по грязному полу. Сонхва сжимает зубы, сглатывая соленую слюну, но смотрит неотрывно, как с выражением крайней брезгливости Хонджун вытирает нож о повязку красного.       — Идём, — кидает через плечо.       Сонхва словно в тумане бредет за чужой спиной, мимо людей, мимо крови на полу и скрюченного тела. Он не издает ни звука, пока не оказывается у машины Хонджуна. Тот лениво вертит ключами, рассматривая Сонхва с головы до ног.       — Водить умеешь?       Сонхва кивает и едва успевает поймать брошенную связку ключей.       — А разговаривать? — усмехается Хонджун, но ответ ему вовсе не нужен. Он устраивается на переднем сидении, и абсолютно не смотрит, как Сонхва обращается с его малышкой.       — К-куда?       — К тебе, — бросает Хон, и словно вспомнив что-то, спрашивает, — ты же не на сходке живешь?       Сходка. Общая территория, рискни Сонхва поселиться там…вряд ли бы сейчас вообще был в своем уме. Скорее валялся в том туалет обдолбанный, или с членом в заднице или глотке, или всё вместе.       — Нет.       Хонджун ничего не говорит, но Сонхва итак понимает. Машина отличная, он умеет водить с четырнадцати, но напряжение в воздухе можно попробовать на вкус, и он вцепился в руль со всех сил и ведет крайне осторожно, всей кожей ощущая внимание, даже если Хонджун просто сидит и смотрит кажется только в окно.       Когда Хонджун тянется к гарнитуре, Сонхва давит на тормоз, сбавляя скорость — он знает, что это глупо, никто из них не похож на суицдника. Хонджун хмыкает, открыто рассматривая его лицо.       — Страшно?       Сонхва смотрит лишь на дорогу, едва приоткрывая губы. Это игра. Он не знает правил. По вкусу ли Хонджуну страх? Судя по его жертвам еще как, но кто Сонхва для него?       — Страшно, — Хонджун отвечает за него, падая спиной на кресло. Музыку он так и не включил.       — Да, — говорит Сонхва, севшим от нервов голосом.       — Не убей нас по пути, - усмехается Хон, устраиваясь в кресле удобнее и закрывая глаза.