Courage

      Сонхва настороженно наблюдает за прохаживающимся по его квартире парнем, сжимая ледяные ладони за спиной. Он оберегал своё место жительства с особой тщательностью, петлял по городу, как сумасшедший, только бы особо любопытные — красные, фиолетовые, желтые — не отследили его путь и не наведались в гости. Выбитые двери, вместо дома — притон для их больных развлечений. Он все ещё хотел иметь хоть что-то в этом прогнившем до костей мире. Свой угол хотя бы.       А теперь чёрный ходил по его квартире, даже не скинув уличную обувь, и разглядывал полупустую обстановку, как что-то крайне занятное. Сонхва личное на виду не оставлял — никто бы не дал гарантии, что эту квартиру рано или поздно не нашли бы, а оставлять ещё больше болевых точек на обозрении значило очень скоро умереть.       Но этот Хонджун помог ему. Своеобразно. Он вывел его из иерархии — пометил как свою собственность, и скорее всего каждый член банды уже в курсе, что трогать Сонхва больше нельзя. Чувствовать благодарность мешали раздумья о цене такого щедрого подарка. Вряд ли она ему по карману. Вряд ли она ему понравится. Черный вскрыл рот того парня без какой-либо причины, а себя достаточной причиной Сонхва считать отказывался. Потому что приходил к совершенно неутешительным выводам — внешность. Больше никаких заслуг за Сонхва не водилось. И если сейчас его так же поставят на колени и велят открыть рот — выбора не останется.       Хонджун останавливается у холодильника и вдруг в голос хмыкает — звук не слишком громкий, но Сонхва едва ли не отшатывается прочь. Чужие пальцы тянут фотографию из-под магнитика в виде дельфина: потертое напоминание о былых временах, беззаботных и юных.       — Твоя телка? — спрашивает Хонджун, кривя губы. Она ему определённо не нравится, и, будь она и правда телкой Сонхва, кажется её бы тоже вскрыли.       — Моя мать, — осторожно отвечает Сонхва, чувствуя как скрежещет в глотке страх. Порез жжется под мокрой футболкой, и кажется у него поднимается температура. Сонхва тяжело смаргивает пот с ресниц.       — Такая молодая? Умерла? — Хонджун смотрит неотрывно на блеклое фото, не обращая внимания на застывшего парня. Обманчивое чувство — Сонхва всей кожей ощущал, что за ним наблюдают. Оценивают. Считывают каждый его выдох.       — Да.       Поэтому её фото и висело здесь — отобрать её будет невозможно. Причинить боль мертвым нельзя.       Хонджун вешает фото обратно и открывает холодильник.       — М-да, не густо, — он явно не очень доволен, но шуршит чем-то на полках. Находит небольшую кастрюльку и под напряженным взглядом Сонхва — открывает крышку. Нюхает. Морщится. Сонхва знает наверняка, что суп уже испортился. Он приготовил его и пропал из квартиры на неделю, кажется вечность прошла.       — Вали за едой, — вздыхает Хонджун, возвращаясь в комнату и падая на диван, — и в аптеку загляни, нехер ковры кровищей пачкать.       Сонхва кивает резко, от облегчения дрожат пальцы, но не спешит уходить. Хонджун уже в телефоне, что-то быстро печатает — и Сонхва молится, чтобы он не звал сейчас сюда никаких других.       — Что… — голос хрипит, и Сонхва вздрагивает от резко брошенного взгляда, — мне делать с повязкой?       Он не может трогать её руками, даже если она на его горле.       — Иди так. Можешь взять тачку.       Сонхва снова кивает и спешит прочь из квартиры. Это больше не его дом. Больше не безопасное место. Хищник в его квартире точил когти о его жизнь и готовился то ли поиграть с ним, то ли сожрать. А может всё вместе.       Сонхва падает во все ещё теплый салон машины, пахнущий дорогими духами Хонджуна. Он сидит в тишине не больше тридцати секунд, прежде чем его мобильный пиликает уведомлением.       «Поступление средств. Ким ХД, сумма….»       Сонхва сглатывает тяжело, кусает губы. Твою мать. Было пиздец, как хреново. Были истории и не одни, как потом за каждую копейку приходилось платить в сотни раз больше. Но и не прикоснуться к деньгам будет смерти подобно. Сонхва потерянно смотрит на экран телефона — во что он вляпался? Лучше бы его и дальше резал тот придурок, чем быть игрушкой Хонджуна. Черную повязку не за красивые глаза давали.       Мысль угнать тачку и скрыться из города он отметает почти сразу, как бы сладка она ни была. Он даже за пределы центра не выберется, как его поймают и попросту прирежут.       Ничего не остаётся.       Сонхва заводит машину.

*

      Продукты и еда на вынос остаются на переднем сидении автомобиля — единственном месте, которое Сонхва считает достаточно безопасным. Багажник он обходит по десятой дуге, даже не смотрит в его сторону, ведь меньше знаешь — дольше живешь. Аптека на краю пустынной улицы принадлежала кому-то из банды, так что вопросов на список медикаментов и медицинские иглы ему не задают. Уставший старик в белом халате только пристально смотрит на шею Сонхва, а после выдаёт что нужно и ещё одну коробочку — чисто белую без каких-либо надписей. И почему-то пачку презервативов.       — Я не…- Сонхва смотрит на фармацевта, но тот только кривит губы.       — Ещё спасибо скажешь. Бери.       Сонхва прячет презервативы во внутренний карман куртки, чтобы даже случайно не выронить перед Кимом. И спешно выходит. Промедление не то, что ценили в этом городе. Обратная дорога даётся намного тяжелее. И дело было не только в накатывающей болезненной слабости, а в осознании, что он сам себя везёт в ловушку, смертельную. Это может быть последний его вечер. Последняя поездка. Сонхва крутит громкость плеера так, чтобы за грохотом басов собственных страхов не слышать. Не помогает.       — Придурок, какой ты придурок, — шепчет сам себе, облизывает соленые от пота губы, и всё равно поднимается по лестнице в квартиру. Он ждёт музыки, незнакомых личностей в подъезде или у дверей квартиры, но вокруг всё то же самое: мусор у лифта, помятые коробки от доставки, запах жареного лука и паленого масла на лестничной клетке. Сонхва аккуратно открывает двери, ожидая чего-угодно, но не тишины.       Колючие мурашки бегут по шее, когда он снимает обувь — никаких незнакомых ботинок или курток. Свет в единственной комнате (кухни и жилой комнаты одновременно) не горит. Сонхва аккуратно заходит в уже не свою комнату и сразу же натыкается на пристальный взгляд. Хонджун сидит на подоконнике в темноте, подсвеченный холодным светом с улицы. Терпкий запах сигарет плывет по маленькой комнатке. Сонхва задерживает дыхание.       — Долго, — бросает Хонджун и затягивается сигаретой.       Сонхва извиняется, привычно. Под пристальным взглядом со спины, он распаковывает покупки — только нейтральные продукты — и готовую еду, которую ест каждый кореец. Взгляд сверлит его лопатки, присутствие Хонджуна почти оглушает, но Сонхва привык слышать даже шепот. Он накрывает на стол — еда все ещё теплая, и отходит в сторону, не поднимая глаз.       — Какой воспитанный, — хмыкает Хонджун, спрыгивая с подоконника и отбрасывая окурок в раковину. Он подходит в плотную, так близко, что Сонхва чувствует запах сигарет и терпких духов от его кожи. Взгляд похож на лезвие ножа — и он режет его от бедер, по животу и средине груди, рассекает губы. Сонхва задерживает дыхание, когда чужие пальцы подцепляют край его футболки.       — Снимай.       Сонхва прикусывает язык. Твою мать — бьется в его голове, но он послушно сбрасывает куртку на пол, тянет футболку через голову. Рана на животе кровит с новой силой, боль пульсирующими толчками расходится до самого горла — чудо, что он не стонет. Руки дрожат и путаются, что смешит Хонджуна. Сонхва и сам чувствует, что фонит страхом и потом, и морщится от досады. Нельзя быть настолько открытым, но вся ситуация выбивает его из равновесия.       — Шить умеешь? — Хонджун не отодвигается, продолжая давить присутствием.       Сонхва кивает, комкая мокрую футболку в пальцах. Боится даже гадать, какой приказ будет следующим, может быть тот фармацевт что-то и правда понимал больше чем Сонхва.       — Ну иди, — хмыкает Ким, — завтра есть для тебя работа.       И отступает.       Сонхва зашивает порез в ванной, наглотавшись обезболивающего, которое запил водой из-под крана. Следом антибиотики, что поперек горла встают горьким комом. Живот сводит от боли, он едва ли может соображать ясно, но все ещё сцепляет зубами край майки, чтобы не стонать слишком громко. К тишине его приучали исправно, и он не знает, чего ожидать от мужчины в комнате.       Когда отключается и сам понять не может, но глаза почему-то открывает на ледяном полу ванной. Голова болит от удара о плитку, его тошнит и мутит, но он определённо видит над собой Хонджуна. Острый нос, пухлые губы, сжатые сейчас в линию. Насмешливый взгляд. Почему-то мокрые волосы. Он не помнил, как тот зашёл, последнее что видел — нитка, стягивающая края раны.       Ким что-то говорит, но Сонхва не может расслышать (плохо.плохо.плохо — звенит в голове), словно кто-то поставил беззвучный режим. Он пытается пошевелиться, но горячая рука прижимает его к полу, а после он снова отключается.       Просыпается Сонхва уже на своём диване, накрытый пледом, пропахшим сигаретами. Рана на боку зашита и заклеена повязкой, и чертовски болит.       С гудящей головой Сонхва приподнимается на локте, оглядывая пустую квартиру в тусклом свете только занимающегося рассвета. На расшатанном столике напротив он видит ту самую пачку презервативов и короткую записку прямо на ободранной столешнице маркером кажется.       В следующий раз.       Сонхва прикрывает глаза. Это приказ? Это насмешка? Тот красный был знакомым и понятным, Сонхва каждую его реакцию и пожелание наперед считывал. С Ким Хонджуном он был словно слепец, сброшенный в воду. И не умеющий плавать.       Ким Хонджун обшарил его карманы — хоть что-то логичное.       Сонхва осторожно касается горла, но повязки на нём уже нет. Как и фотографии на холодильнике.