Протяни руку – я здесь

Хёнджин проводит дрожащими пальцами по голове, зарывается ими в густоту угольных волос. К горлу ком липкий подступает слишком стремительно, перекрывает доступ к кислороду и рвет нежные ткани глотки. Хочется кричать во все горло, срывать голос до хрипоты, но безуспешно — вырывается лишь какой-то ломаный стон, смешанный с болью. Его выворачивает наизнанку, весь ужин выходит наружу — такое часто случается, — голову болезненно сдавливает тисками. Хёнджин шелковистые пряди рвет, тянет кожу головы и глаза боится открыть. Знает, что нового ничего не увидит: все вокруг такое серое, блеклое и до ужаса пропитанное чужим телом. Телом родного ангела. Воздух в квартире до дрожи и покраснения конечностей холодный, а ещё с ноткой чужого, но такого полюбившегося парфюма. Вот бы нос чем-нибудь заткнуть, чтобы не чувствовать и не слышать этот цветочно-солнечный аромат. Вот бы собственноручно душу вынуть, скомкать в ладонях и выкинуть без раздумий. Вторая бы сейчас не помешала. Новая душа — новая жизнь. Хёнджин усмехается сквозь боль и слезы от собственной глупости. Когда выблевывать организму стало больше нечего, — остались только внутренности, — Хёнджин спешно ополоснул лицо холодной водой и, шаркая ногами по полу, побрел, словно мертвец, в спальню. Упал на подушки, зарылся с головой в одеяле, и, подтянув длинные, костлявые конечности ближе к туловищу, уснул. Во снах снова и снова приходил Феликс, улыбался так мягко, целовал разбитые в кровь костяшки пальцев и мурлыкал нежно слова любви. Шепотом, еле слышно и в самые губы — весь остальной мир не достоин этих сокровенных фраз. Хёнджин носом зарывался в жемчужную голову, вбирал в легкие чужой аромат — незабудок и ванильного суфле, — пускал по венам, жил и дышал только им. Феликс смеется от щекотных прикосновений носа по шее, скукоживается, дрожит весь, но не отталкивает — только ближе жмется. Кожа под пальцами — хрусталь, лед, стекло. Хёнджин, не смотря на боль, прикасался так нежно и аккуратно, лишь бы не разрушить ненароком. У Хёнджина ладони в крови, а кожа под ними теряет свои очертания, становится размытой, нечеткой, норовит раствориться безвозвратно. Феликс исчезает. Опять и снова. — Не уходи, — шепчет, еле размыкая губы. Хватается за обнажённую кожу, скользит по ней, но все никак не может поймать. Феликс невидимка. Феликса почти нет. — Протяни руку, — со всех сторон, эхом отзывается и невинно хихикает где-то под ухом. Превращается в тёплый свет, лёгкий ветерок, нежную траву под ногами, что следуют всегда за Хваном по пятам и берегут от всех ненастий. Хёнджин вытягивает тонкую конечность перед собой, тянется длинными, трепещущими пальцами вперед и нетерпеливо ждет ответного действия. Ощущает всеми фибрами души, молекулами и атомами тела чужое касание — такое осторожное, любящее, успокаивающее. Хёнджин тает, растекается лужицей по зелёной траве и безудержно плачет, не в силах совладать с нахлынувшими эмоциями. — Я здесь, — вновь Феликс обретает очертания, падает рядышком на колени, гладит по щекам холодом и остужает разбушевавшуюся бурю в любимом. Цепко в глаза-щелочки напротив глядит, вытирает солоноватые дорожки, а потом целует — вскользь, но так чувственно. Отрывается всего на секунду и вновь прижимается губами к чужим, но теперь куда более напористо, ненасытно, страстно. Руки безостановочно гладят острые колени, бедра, впалый живот. У Хёнджина он напряжен, превращен в сталь, чтобы сдерживать рвущихся наружу мотыльков, что так щекотно кружат внутри и взбираются цепкими лапками по лёгким, пытаясь добраться до глотки — дабы перегрызть и стать свободными. Феликс до единого знает каждого мотылька, ведь сам их туда пустил. Стал источником чувств, эмоций для Хёнджина, который отныне только в голове живёт, да во снах приходит, как сейчас, например. А все потому, что Феликса больше нет. Его нет в реальном мире, его нет физически. Феликс умер, и… всë. Четыре года назад Общежитие для студентов — место, где напрочь отсутствуют личные границы. Хёнджин спасался наушниками с громко включенной музыкой, холстом бумаги, карандашами и красками. Небольшую комнату ему приходилось делить с совершенно безбашенным парнем — Со Чанбином, который, наверное, ни секунды не мог провести в одиночестве. Этот день исключением не стал: в комнату завалился блондин невысокого роста, миниатюрного телосложения и с красивыми чертами лица, щеки которого усыпаны пятнышками цвета спелой тыквы. Хёнджин внимания не обращал — полностью погружен в процесс написания пейзажа, который последние несколько дней тщательно пытался запомнить во всех деталях. Прерывать его от работы никто никогда не решался, но… — Ты круто рисуешь, — осторожно вытянув наушник, и, почти касаясь губами уха, проговорил Феликс. Грудь незаметно вздымалась над широкой спиной Хёнджина, расстояние сокращено до непозволительно близкого. — Я бы добавил сюда чуть больше синевы, но ты смотри сам. Все равно красиво. Хван отложил мокрую кисть, повернулся вполоборота. Феликс, оказавшись уже около щеки, слегка улыбаясь, хмыкнул. — А еще лицо. Хёнджин повернулся полностью, наткнулся взглядом на темнеющие зрачки, ощутил, как теряется. В груди что-то потеплело, оттаяло, отозвалось приятной болью, заставляя все больше всматриваться и запоминать каждую детальку разреза глаз, цвет радужки. — Что? — хрипло, неуверенно. Щеки налились румянцем, взгляд опустился в пол. — Говорю, лицо красивое. — Твоё тоже, — шепотом в голове, лишь в мыслях, но честно и искренне. На Феликса отчего-то хочется смотреть, запоминать, скользить медленно взглядом и рассматривать каждый миллиметр под лупой, если можно. Хёнджин с каждым днем задумывается о блондине все чаще, все глубже и дольше. Он иногда заходит, здоровается и мило улыбается с прищуром в глазах, с каждым разом задает все больше вопросов, но не пытается в голову залезть, лишь тихонько интересуется и пытается быть ближе. — По какому принципу ты выбираешь, что рисовать? — с любопытством спрашивает, попутно рассматривая альбом зарисовок двухлетней давности. На некоторых останавливается на подольше, водит пальцем по очертаниям и о чем-то думает. О чем именно — Хёнджин никогда не решится спросить. — Не знаю, — пожимает плечами. — Все, что нравится. Феликс, отложив альбом в сторону, внимательно смотрит на Хвана, улыбается и достаёт откуда-то грифельный карандаш — старый почти закончился. — А меня нарисуешь? — протягивает новый карандаш, ярко блестками усыпанный, и глазами сверкает, неотрывно смотря в чужие. Утопает в глубине, теряет остатки здравости, чувствует, как пульс и дыхание слегка учащаются каждый раз, как только видит Хёнджина. Почти не надеется услышать согласие, но… — Нарисую. Сердце кувыркается в грудине бешено, грозится живую плоть порвать и переломать все ребра — к Хёнджину рвется. Калейдоскоп чувств по телу разгоряченному прокатывается, дарит ощущение легкости, нужности, и, наконец, тепла, которого в последнее время так мало. Вскользь думает, что сегодня не уснет. Ещё больше сознает, что, наверное, это не просто симпатия, а нечто большее — то, что способно поглотить его целиком, затянуть с головой в болото, убить, в конце концов. И Феликс только рад умереть вот так, ведь для Хёнджина почему-то уже ничего и не жалко. Один год назад Деревянный стол усыпан чистыми — и не очень — листами бумаги, рисовальными принадлежностями, а ещё растянутой резинкой для волос и наполовину опустевшей кружкой чая. По серому потолку трещины и подтеки расползаются, а одиноко висящая лампочка работает с перебоями из последних сил. Хёнджин в который раз думает, что пора вкрутить новую, но мысль эту откидывает подальше, задвигает в дальний ящик и погружается в себя. С головой уходит в процесс: руки чёрным по белому вытанцовывают силуэты людей, оранжевым и красным — осенний листопад, а темно-фиолетовым — небесное полотно. Снова не замечает, как Феликс сзади подкрадывается и кидается голодным зверем на обнаженную спину. Чересчур чувствительная к прикосновениям поверхность шеи покрывается стайкой мелких мурашек — все из-за тёплого дыхания, острых зубов, мягких, но потресканных губ. Феликс, точно кот — зализывает оставленные раны, выцеловывает только одному ему видимые узоры, влажные следы оставляет, а потом вновь и вновь кусает — не до боли, но до приятного покалывания где-то в области груди. Конечности-щупальца ползут сначала по спине, спускаются ниже, оплетают впалый живот и крепко-крепко присасываются. Пальчики елозят по ребрам, щекотят слегка, гладят, где-то надавливают. Феликс отпускать не намерен, — грудью к спине прижимается, а подбородком укладывается на плечо. Видит приятную улыбка на любимом лице. Сам тоже довольно улыбается и глаза прикрывает. — Отвлекаю? — сонным, низким голосом шепчет, припадает ртом к мочке уха, снова закусывает. — Нет… Феликс отлипает, заставляет оторвать руки от кисточек, заползает юрко на колени и окольцовывает шею. Трется носом о лоб напротив, вдыхает лавандовые волосы и поверить своему счастью не может. Хёнджин кажется каким-то неземным, сотканным из чудес и волшебства. Нереальным, одним словом. — Я люблю тебя, Джинни, — говорит быстро-быстро, на одном дыхании и страшится, что все окажется лишь одной больной фантазией. Но Хёнджин здесь, рядом, обнимает в ответ и дышит одним Феликсом. — И я люблю… так тебя люблю. Руки заползают под ночную рубашку, притягивают тонкое тело ещё ближе, вжимают в себя. Хёнджин в этот жест вкладывает только нежнейшую любовь, заботу и доверие. Хёнджин в Феликсе раствориться готов, Феликс в Хёнджине — тоже… Тишина воскресного утра, умиротворение и наслаждение друг другом прерываются внезапным звонком в дверь. Феликс, нехотя поднимаясь с родных бёдер, и, оставляя смазанный поцелуй на щеке, бежит в прихожую. В глазок не смотрит, не спрашивает, кто это — распахивает дверь и улыбается вежливо. На животе алый цветок распускается, пускает корни, марает любимую рубашку. В животе дыра разрастается стремительно, а Феликс и не чувствует вовсе. Колени от бессилия подгибаются и ударяются о деревянный пол, перед глазами картинка неясная волнами плывет. Изо рта любимое имя вылетает птицей, летит стремительно на уютную кухню, врезается в Хенджина, тащит за собой. — Феликс! Последнее, что успевает услышать. Последнее, что успевает увидеть — взволнованное лицо, море слез, страх и отчаяние в глазах напротив. Последнее, что успевает ощутить — теплые объятия, эфемерные касания, укачивание… Феликс уплывает, улетает, но так хочет остаться, так не хочет расставаться с Хёнджином. Жаль, что судьба распорядилась иначе. Нынешнее время Воспоминания осколками в мозг впиваются, кромсают без шанса на спасение и мерзко смеются. Беспомощность и полное отсутствие желания к жизни ходят всюду рядышком, стерегут за углами, падают на плечи с неба в виде дождевых капель и снежинок. Под ногтями постоянно холодно, в голове — рой зудящих мыслей, в грудине — сквозная рана и вечная пустота. — Мне так тебя не хватает… — хочет закричать, чтобы вселенная и мир весь услышал, но сил хватает только на еле слышные всхлипы и рыдания. — Я больше не могу без тебя, понимаешь? Никогда не мог. В голове пластинка заела, а Хёнджин и чинить не пытается. Каждый день, час, секунду способен слышать только одно имя, что раньше сладким мёдом по языку растекалось, сейчас же — только тычется и колется. Вонзает не смертельные, но пропитанные ядом ножички в теплую плоть. Хёнджину не больно — выработался некий иммунитет к болезненным ощущениям. А вот к дыре в сердце и жизни без Феликса все никак привыкнуть не получается. Не можется. Не хочется. Хёнджин до костей продрог. Ветер в уши завывает, неприкрытые щеки и нос кусает колюче, руки раздирает. Хёнджин на кладбище битый час сидит, пугливо, устало на застывшую фотографию солнечного мальчика глядит и… плачет. Бесшумно, неконтролируемо, отчаянно. — Хочешь, приду? Захвачу с собой твой любимый зелёный плед, мятные пластинки, без которых ты ни дня не обходился, а еще… себя. Хёнджин душу дьяволу готов продать, голос — ведьме Урсуле, но лишь бы вновь побыть с Феликсом, хотя бы пять минуточек, но зато снова ощутить то непомерное счастье, которое вмиг испарилось в тот злосчастный день на пару с любимым. Сердце каждый день не перестает биться, исправно работает, но Хёнджин совершенно точно знает, что больше не жилец. Тело, может, и живо, но то, что находится глубоко внутри — нет. — Сегодня я впервые сходил к психологу и… знаешь, что он сказал? Что со временем все образуется! — лицо разрезает сумасшедшая улыбка, слезы уныло стекают и Хёнджин думает, что вполне мог бы сойти за чокнутого. — Все вокруг не перестают нагло врать в лицо, говорят, что понимают, что им жаль, но, Феликс… они же ни черта не понимают! Никогда не поймут… Дрожащие пальца крепко зажимают острое лезвие бритвы, которое грозится вот-вот выскользнуть и затеряться в траве. Оно поблескивает и переливается под определённым углом под лучами закатного солнца — совсем не выглядит, как орудие убийства. Да и не является таковым, если использовать по назначению… Но у Хёнджина совершенно противоположные планы на этот счет. Хёнджину до одури, нескончаемого безумства и беспроглядного одиночества осточертело находиться — существовать, по сути, — в мире, который перестал казаться безопасным. Устал метаться из крайности в крайность в попытках отыскать покой, уют, а смысл слова «дом» напрочь утерян. Дом там — где Феликс. И Хёнджину ужасно и нестерпимо хочется домой. Вот на землю, от которой вечно источается только холод, падает первая капля — слишком жидкая, но такая ярко-красная, что Хёнджин забывает о боли и только наблюдает за ее стремительным падением. Вот — вторая, и третья, и четвёртая… Алая жидкость не спеша, бусинами выползает наружу, заполняет открытые раны. Хёнджин умирать не стремится, но видит это единственным выходом. А еще видит сквозь мутную пелену в глазах застывший портрет. Притрагивается дрожащими пальцами к сощуренным глазам, носу, улыбке. Улыбается сам и делает надрезы все глубже, длиньше. Представляет, как держит в руках кисть, выводит не замысловатые узоры, чёткие, резкие линии. — Я уже скоро, — шепчет, опускает веки и укладывается рядышком с Феликсом. Во тьме вырисовывается неясный силуэт, что машет приветственно рукой, мягко улыбается, но плачет. Хёнджин точно знает, что Феликс против, что желает жизни, вселенского счастья, любви с другим человеком когда-то в будущем. Но Хёнджин туда — в тусклость, нежизнь вовсе — возвращаться точно не намерен и уже ступает босыми ногами по коридорам тёмным, где вдали уже виднеется белесый свет. Феликс кричит, рыдает, заставляет вернуться обратно и… Хёнджин просыпается.