Протяни руку – я здесь

Приходится приложить колоссальные усилия, чтобы приоткрыть веки. Яркое, до жути белое освещение пробирается в глазницы и режет глазные яблоки вдоль и поперек. Хёнджин рукой тянется к голове, вновь погружается в темноту на считанные секунды и вспоминает, что умер. Точно и наверняка, по-другому и быть не может!.. Чьи-то горячие пальцы ложатся на слишком чувствительное, холодное запястье — Хёнджин вздрагивает, но глаза не открывает. Не хочется снова возвращаться в ту реальность, что каждый день отщипывает от тела по кусочку, смакует, лакомится им. В грудине ощущается еле заметный, но четкий ритм сердца. Хёнджин разочаровывается в себе. Усмехается горько своей же слабости и неумении доводить дело до конца. Где он вообще? На кой черт он до сих пор жив?! — Проснулся? По ушной раковине звук чужого голоса нектаром разливается, а на языке снова возникает привкус родного имени. В груди что-то падает и с характерным звуком «бам» ударяется о ребра. Хёнджину знакомо это волнующее чувство, знакомо как никогда… Вторая попытка открыть глаза — уже не так больно, но приятного по-прежнему мало. Только сейчас замечает, что находится в палате, от руки исходят трубки-веревки, а запястье филигранно перевязано. Человек напротив немного расплывается и двоится, чёткости в глазах до сих пор нет, поэтому Хёнджин много и часто моргает, пытаясь отойти ото сна. С запястья пальчики переходят на щеку и нежно гладят. Хёнджин в замешательстве — у него никого нет, кто бы смог проявить такую фривольность. Разве что… — Ф-ф… — слова застревают в горле и Хёнджин будто теряет способность говорить, когда, наконец, хорошо проморгавшись и, привыкнув к картинке окружающего мира, видит перед собой такое до боли знакомое лицо. — Феликс! Руки капельницы отрываются, из вены вытекает маленькая кровяная струйка, а в ладонях уже чужое лицо находится. Хёнджин взглядом пожирает, снова безостановочно плачет и не может поверить своему счастью. Феликс теплом накрывает, к ладони губами припадает и нежно улыбается. — Поспи еще, — говорит тихо и укладывает податливое тело обратно в кровать. Садится рядом, руку из своих не выпускает и почти невесомо поглаживает. Хёнджина дикий страх и тревога, пинающая в ребра, накрывают. Он в истерике головой из стороны в сторону мотает и повторяет только одно: "нет, нет, нет…". — Ты снова уйдешь, снова оставишь меня, — шепчет в панике и хватается за пальцы крепко, боясь отпустить. — Мне так страшно было без тебя… я так устал без тебя. Прошу… Феликс договорить не дает, целует в покрасневший нос, в опухшие веки, в мокрые щеки. Феликс обнимает аккуратно, поглаживает по спине, успокаивает. Феликс вновь рядом. Хёнджин не заметил, когда успел погрузиться обратно в сон. Голова была полностью опустошена, с сердца, кажется, ушли все лишние грузы, и он впервые за долгое время ощутил покой. Тихий поток жизни вновь принимал Хвана в свои теплые объятия, обволакивал, дарил Феликса. Хёнджин вскакивает с кровати, по лбу льется холодный пот, а рядом — никого. Рядом пустота и слегка приоткрытое окно, впускающее в душное помещение нотки свежести и прохлады. — Феликс! — кричит надрывно, закашливается и задыхается от такого знакомого, даже почти родного чувства, как тревога. — ФеликсФеликсФеликс… где ты! Щеки обжигают льющиеся слезы, шею душит собственная беспомощность, в груди снова разрастается дыра. Хёнджину кажется, будто он висит над огромной пропастью — такой темной и пугающей, готовой вот-вот поглотить его, съесть, приютить в своих бесконечных просторах. — Родной, я здесь, — падает на колени рядом, прижимает к себе. — Здесь. Объятия выходят настолько сильными, что почти душат обоих, но такими нужными, что любое другое ощущение отходит на второй план, забывается. Хёнджин отпускает весь прошедший год без Феликса, не думает ни о чем и только мысленно благодарит судьбу и небеса за такой подарок. — Не бросай меня, больше никогда не оставляй меня… — Обещаю.

***

Квартира, что всего несколько дней назад была для Хёнджина клубком тягостных воспоминаний, сейчас, с возвращением второго жильца, стала вновь обретать красочность, наполняться теплом и уютом, пахнуть живыми цветами и чувствами. Отдельное наслаждение для Хвана — просыпаться утром и видеть подле себя жмущегося поближе Феликса, сотканного из света и тепла. Хёнджин, как в романтическом фильме, рассматривает спящее лицо, тянется поближе, оставляет еле ощутимый поцелуй на виске. Феликс просыпается, смотрит несколько долгих секунд на предмет своего воздыхания, а потом уже оказывается поверх любимого, что находится в некотором ступоре. Феликс в глаза заглядывает, смотрит сквозь них, в самые потаенные уголки остатков души. Припадает губами к чужим, сначала нежно, после — глубоко и с чувством. Проникает языком, сминает губы и прерывисто дышит. Хёнджин охотно отвечает, целует и жмурится сильно, боясь, что все окажется только лишь сном. Феликс отрывается, медленно оставляет мокрые следы на шее, выпирающих ключицах, груди. Ловит языком затвердевший сосок, играется с ним и наслаждается ответным шумным дыханием. Пальцами проходится по внутренней стороне бедра, оттягивает резинку боксеров и заползает под белье. Вставший член пульсирует и кровью наливается, а Феликс только слегка касается и улыбается невинно, хотя в расширившихся зрачках уже давно черти пляшут. Сам он — дьявол во плоти. А Хёнджин повинуется. — Зачем же ты так? — мелко целует выпуклые порезы на руках, пристроившись на широкой груди Хёнджина. — Неужели настолько сильно не мог без меня? Феликс глазами хлопает и делает вид, будто не знает, какие страдания одолевали Хёнджина каждый день божий. — Не мог. Глаза прикрываются от усталости и удовлетворения, Хёнджин проваливается в сладкую негу приятных сновидений. На груди ощущается тяжесть чужого тела, которая внутри теплом растекается и успокаивает, заставляет понять, что точно не один. Хёнджин чувствует, что вновь нужен, что вновь — любим. Любовь к Феликсу с каждым днем только растет, становится больше, объемнее и принимает разные формы. Для Хёнджина Феликс — целый мир. Для Феликса Хёнджин, наверное, тоже… — Хённи, просыпайся. Губами по прохладному лбу скользит, а щеки в ладони умещает. Хёнджин улыбается и осознаёт, что впервые за долгое время ощущает чувство бодрости, а рядом — Феликса. В порыве нежности тянет на себя, стискивает в объятиях и исцеловывовает оголенные места: лицо, шею, руки. Раскрытый взгляд падает на аккуратную ладонь. Она, кажется, мерцает и немного прозрачная. — Феликс?.. Ты исчезаешь. Снова! Исчезаешь. Хёнджин руку пылко целует, держит в своих, а ещё чувствует, как сердце почти не бьется. Не у него — у Феликса. — Я здесь, все хорошо, — успокаивает, а ладонь становится прежней. Феликс улыбается немного нервно, будто через силу, но Хёнджин внимания обращать совершенно не хочет и только пуще принимается любить, обожать. Тонуть в чувствах и водоворотах эмоций. Хёнджин прокручивает в немного дырявой памяти дни, что уже прошли и сейчас пылятся где-то на задворках сознания, словно старые вещи — на чердаке. Вот первое воспоминание: Феликс дарит Хёнджину незабудки, такие красивые и нежные, как и сам даритель, улыбается, целует незаметно в ямочку на щеке и тянет за собой. Они — такие счастливые и до безумия влюбленные — усаживаются на последний ряд в зале кинотеатра, но фильм почти не смотрят — только бесконечно целуются и исследуют ладони рук друг друга. Второе: общежитие делит их комнаты, не позволяет засыпать в теплых объятиях. И тогда ночи становятся абсолютно бессонными, поскольку они, почти вплоть до самого утра, переписываются о всяком. Глаза слипаются и жгутся, организм требует сна, но телефон, а главное человек по ту сторону экрана куда важнее и нужнее. — Может, сходим в тот кинотеатр? — Хёнджин подносит феликсовы пальцы к себе и прикасается губами к выпирающим костяшкам. Снизу вверх глядит влажными глазами. — Или, хочешь, погуляем в парке? Поедим сахарной ваты. Или… — Не сейчас. Феликс слишком резко прерывает, а Хёнджин чувствует, будто получает хлесткую пощечину. Феликс меняется до неузнаваемости, становится чересчур резким порой, иногда каким-то безразличным и почти отсутствующим, но Хёнджин глаза закрывал и не хотел видеть и принимать перемены в парне. Сейчас же перед глазами внешне все тот же Феликс, но уже не его, не Хёнджина. Феликс, что с другой планеты, из параллельной вселенной — совершенно другой. Холодный и отстраненный. До боли колючий, не пахнущий цветами и солнцем — пропитан мертвым морем. Хёнджин вглядывается пристально в потухшие глаза напротив, пытается отыскать хотя бы один ответ на вопрос из тысячи существующих, но все, что видит — лишь черные дыры и пугающую пустоту. Рукой поглаживает по острой скуле, чувствует, как постепенно становится тепло. Феликс становится прежним. — Давай сходим, — Ли нежно улыбается и падает головой на хёнджиново плечо. Трется лбом о тонкую ткань футболки, вдыхает запах кожи. Хёнджин тает, списывает прошлое состояние Феликса на собственное воображение и помутнение рассудка. Ведь человек — в особенности своей такой искренний и светлый, не способен на проявление негативных эмоций. У Феликса внутренних демонов не существует. У Феликса только один демон — Хёнджин, сидящий рядышком и обнимающий с осторожностью, будто держит в руках не человеческое тело, а самый искусный бриллиант. — Да уж, давно я тут не был, — бубнит Хёнджин, оглядываясь вокруг и подмечая некоторые нововведения и изменения в когда-то полюбившемся киноцентре за его уютную атмосферу и малолюдность, поскольку находится в не очень благоприятном районе. Люди, проживающие здесь, не ценят искусство и не интересуются кинематографом. В отличие от Хёнджина, который и приучил Феликса ходить на сеансы, вместо того, чтобы просматривать ново вышедшие фильмы дома. В зале погасает весь свет, становится слишком темно, а вокруг — тишина. Хёнджина эмоции переполняют, накрывают воспоминания, всплывает чувство дежавю и хочется крикнуть и смеяться, смеяться, смеяться… Он успевает только тихонько хихикнуть, когда загорается экран. Феликс замечает, вопросительно смотрит, но без всякого осуждения или негатива — смотрит с любовью и одобрением. Во взгляде бегущей строкой читается: «Я так люблю, когда ты улыбаешься». Хёнджина подбрасывает до небес. В груди теплится что-то очень и очень родное, тёплое, любимое. Там маленький Феликс сидит и своими руками обнимает сердце. Хёнджин по-настоящему счастлив. Пальцы рук обоих переплетаются, а взгляды направлены точь-в-точь друг в друга. Хёнджин подносит ручной замочек к губам, не отрывая глаз, мягко прикасается к фалангам и ногтям, скользит по ним трепещуще и нежно. Феликс немного смущен, но руки не отрывает — наслаждается. Грудь вздымается слишком заметно, а сердце, кажется, стучит на все помещение и оглушает людей, что недалеко. Хёнджину снова хочется смеяться, но он только улыбается, продолжая оставлять поцелуи на феликсовой коже, от которой исходит аромат ромашкового мыла. — Может, посмотрим фильм? — придвигаясь ближе и, почти касаясь губами мочки уха, шепчет Феликс. В интонации не слышится упрека или какого-то недовольства, наоборот — он сам в восторге от таких нежностей и ласки, к которой привыкнуть невозможно и, которая каждый раз будет вгонять тебя в смущение и краску. Хёнджин доволен как черт. Доволен тем, что имеет возможность касаться, ощущать и любить. Ведь по сути, ему для счастья многого и не нужно — лишь бы рядом был Ли Феликс; человек, способный подарить самое настоящее счастье и разделить его на двоих. И он точно не намерен переводить своё внимание на очередной фильм, который, на самом-то деле может быть интересным. Просто сегодня, завтра и всегда хочется смотреть только на объект своей любви. Отрицательно качнув головой, губами перебирается к запястью, щекоча тонкую кожу, отчего заставляет появиться россыпь мелких мурашек. Знает, что это место особо чувствительное и достаточно интимное у Феликса, поэтому с нескрываемым любопытством наблюдает томно и ждет реакции. Получает бесшумный смешок, который переходит в откровенное возбуждение. Хёнджин готов наблюдать за этим вечность. За этими бегающими расширенными зрачками, за приоткрытыми влажными губами и телом, что отзывается на каждое прикосновение. Феликс такой открытый, с особым светом в глазах, который направлен и адресован только одному живому существу на этой Земле, а ещё с сердцем и душой нараспашку — искреннее доверие. По такому Феликсу Хёнджин ужасно истосковался, позабыл об истинных чувствах, о любви в целом, но о таком — любимом и любящем — Феликсе, не смел забывать ни на секунду. — Ты счастлив? — внезапно спрашивает и улыбается Ли, в уголках которого отчего-то влага собирается. Хёнджин с внутренним беспокойством вытирает подушечками больших пальцев скопившиеся, но еще не вытекшие, слезинки. Думает о том, что видеть слезы Феликса — последнее, чего хотелось бы. — Конечно, счастлив, — звучит мягко, а вокруг становится, кажется, чуточку светлее. Ведь даже в самой тёмной комнате Феликс способен озарить все своим светом. — Счастлив потому, что ты рядом. Что я могу держать тебя за руку, оберегать тебя и любить, — у самого тоже глаза на мокром месте, а посторонний шум, исходящий от фильма, затихает и, кажется, будто во всем мире остались только они вдвоём. — Спасибо за то, что вернулся… Казалось бы, тихий шепот, прерывает недовольное ворчание откуда-то со стороны. Хёнджин открывать взгляд от любимого лица совсем не намерен, но все же поворачивается и скромно улыбается: — Извините нас… Человек недоумевающе смотрит, задерживает взгляд на Хёнджине, но сказать что-то в ответ не спешит. Становится неуютно от такого пристального, рассматривающего снизу вверх скользящего взгляда, которого не видно из-за тусклости и расстояния, но четко ощутимого на коже. — Что-то не так? — шепчет как можно тише, но уже даже без намека на какую-либо улыбку. Потому что, какого черта так смотреть? Хёнджин всего-навсего выразил свои чувства Феликсу, пусть и не в самый подходящий момент и совершенно не в том месте, где бы стоило это делать, но он вины за это не чувствует и думает, что сделал все правильно, так, как велело сердце. Зачем терять время, когда можно высказать, показать то, что находится внутри и оголить душу прямо здесь и сейчас? Прямо при всех. Но только одному единственному Ли Феликсу. Человек возвращает своё внимание обратно к экрану, Хёнджин — рядом сидящему Феликсу. Все бы ничего, но… его рядом нет. — Феликс! — подскакивает на ноги, выкрикивает не то от испуга, не то от волнения и беспокойства. Он же только что был здесь! Куда делся? Хёнджин в ступоре, шумно дышит и ощущает, как сердце наращивает свой ритм, от которого становится все больнее в груди. Хёнджин осматривает все вокруг, вертит головой, готов даже шею переломать, скрутить, но главное — найти. Люди вокруг уставляют свои молчаливые, но до ужаса кричащие взгляды, обсуждают, совсем не стесняясь, и мысленно крутят пальцем у виска. Хёнджину плевать. Он выбегает из зала, не чувствуя собственного тела. Оббегает все здание, спрашивает персонал, не видел ли кто-нибудь невысокого парня, с которым он пришёл сюда. Все смотрят откровенно, как на идиота, но Хёнджин думает ровно наоборот — это весь мир сошёл с ума. Ведь Феликс живой: сидел, прижимаясь боком, подставлял щеки и руки под частые поцелуи и отвечал взаимностью. «Только не говори, что снова оставляешь меня. Мой мир снова серый, ведь в нём нет тебя. Прошу. Не уходи. Останься». Не может же быть такого, что человек способен испариться, исчезнуть, пропасть. Не может же?.. В затылке и висках становится нестерпимо больно. Эта боль стремительно разрастается, захватывает и другие участки мозга, заглушает собой все. Хёнджин не в состоянии держаться прямо, он падает на колени, хватаясь руками за голову, пытается хоть как-то облегчить мучения, которые только и делают, что нарастают с каждой секундой все сильнее. В ушах мерзкий звон, в черепной коробке ужасная пульсация, а перед глазами проносятся все воспоминания за последнее время — только там Феликса нет. Хёнджин в них разговаривает, обнимает воздух, любит и смотрит в пустоту. Рядом никого нет, он совершенно один. Я сошел с ума. Без тебя стал самым настоящим психом. Я выдумал тебя.

***

Хёнджин совершенно не помнит весь остаток вчерашнего вечера: как добрался до дома и своего состояния. Помнит только жгучую боль, что какими-то яркими, ослепляющими вспышками искрилась и разъедала голову, заставляла страдать от воспоминаний, которые следовали друг за другом, будто на киноленте. От этого хотелось выть и кричать, звать Феликса, а ещё, наконец, проснуться, как это обычно и бывало. Только этот раз — совершенно не сон и не какая-нибудь параллельная вселенная. Оторвав голову от подушки, Хёнджину чудится (или нет), как Феликс сидит у стены, согнув ноги в коленях, выглядит слишком изможденным и уставшим — не живым. Хёнджин подойти боится, боится спугнуть и вновь потерять, поэтому остается смирно сидеть на краю кровати, прямо напротив, пытаясь не выдавать свою нервозность и отчаяние. Голова раскалывается, сознание просит вернуться в реальность, а Хёнджин наивно и бесстрашно продолжает разрушать себя изнутри, продолжает видеть любимого человека. Ему совершенно не нужна та реальность, в которой Феликса не будет. — Ты снова мне кажешься? — хрипло, безэмоционально почти утверждает, но ответа все равно ждет. Так хочет, чтобы этот раз стал исключением. — Не знаю, Хёнджин, — спустя некоторые секунды молчания, что казались почти вечностью, на грани слышимости отвечает Феликс. — Правда, не знаю. Но знаю то, что тебе плохо и… — Ещё не могу без тебя, — заканчивает за него Хёнджин. Горло начинает саднить, в груди непрекращающаяся на самом-то деле тревога, которая просто засыпала на время, сейчас только больше бьет по сердцу, рёбрам и легким. Хёнджина ужасно тошнит, во рту появляется кислый привкус желчи, но по каким-то причинам он сдерживает внутренние позывы, сжимая ладони в кулаки, и продолжая неотрывно смотреть на Феликса, боясь, что достаточно сделать одного единственного взмаха ресницами и на миллисекунду погрузиться во тьму — он снова исчезнет. Даже не снова, а опять, поскольку выносить такое уже невозможно. Боязнь потери, расставания и вечного одиночества. Хёнджин сознает, что без этих ощущений уже никуда. Они приросли к нему плотно, стали частью его самого, превратились в какой-то нездоровый, уже патологический страх, от которого сил избавляться совсем нет. Да и не хочется, в принципе. — Прости меня, — еле размыкая губы, говорит Феликс, сникая все больше. Он сгорбился, вжал ноги почти в себя, закрылся руками. Он кажется таким крохотным и маленьким — хочется притянуть к себе, укутать в плед, обнять. Но Хёнджин не позволяет самому себе, держится изо всех сил. — Я не должен был оставлять тебя так рано, должен был бороться. Я… — Замолчи. Воздух в комнате трещит. Они оба на грани, оба на краю обрыва. Собираются с головой прыгнуть вниз, в пропасть, держась за руки. Чтобы как в мелодрамах и сказках, чтобы красиво, чтобы вместе, но умереть в один день, ни на минуту не прекращая любить друг друга, но никак не себя. — Ты не должен извиняться, ведь это я, — ему трудно говорить и двигать челюстями; слова застревают в горле. Руки отчего-то подрагивают, поэтому он спешит их убрать за спину, чтобы Феликс не видел. — Я виноват во всем. Прости за то, что не видел жизни без тебя. Прости, что не вызвал вовремя скорую, я должен был хоть на себе тебя тащить, но хотя бы попытаться… я ведь просто сидел, смотрел на тебя, но ничего не делал. Это из-за меня ты, — хочется сказать «умер», но язык, кажется, к нëбу прирос, а глотка просто-напросто схлопнулась. Слезы душат, а в груди разрастается чёрная дыра Вселенского масштаба. Хёнджин до сегодняшнего разговора никогда не ощущал себя настолько паршиво. — Если бы не я, если бы не наша с тобой любовь, то все было бы в порядке… Но мне ни к чему какое-то «в порядке», если не будет тебя. Наступает тишина. Воздух какой-то ядовитый, слишком густой; кислорода совсем не хватает. Стены давят. Стук собственного сердца в ушах звучит оглушающе — хочется заткнуть. Хёнджин хмурит лоб, на котором и без того проявляются морщины. Спешно поднимается на ноги, чтобы не передумать, подходит ближе, падая на колени, и подносит руки к феликсову лицу, такому бледному, но по-прежнему самому красивому. Ладони заметно подрагивают и мерзнут, висят, так и не дотронувшись до чужой кожи. Хёнджин сомневается, слишком переживает, что ощутить эти веснушки, скулы не сможет. Ужасно боится. Но Феликс сам, заглядывая в темнеющие радужки напротив, в которых танцуют самые настоящие звезды, падает щеками в родные руки и прикрывает глаза, выдыхая. Хёнджин тепла совсем не ощущает, уже знает, что все это — лишь игра собственного больного воображения. В страхе представляет, как выглядит сейчас со стороны, но продолжает верить, что хотя бы душа, фантом, призрак Феликса сейчас и вправду находится здесь. Рядом. Прикоснуться бы сейчас губами к губам, пальцами — зарыться в пряди волос, вдохнуть полной грудью телесный аромат и удостовериться, что все взаправду. Но Феликс не позволит, а Хёнджин все равно не ощутит и не почувствует ничего. — Снова плачешь, — мягко и по-доброму шепчет, большим пальцем смазывает скатывающиеся слезы, которые все равно продолжают падать на шорты. Феликс даже до слез дотронуться не может, но зато проникает куда глубже, чем просто кожа. Объятия бы сейчас не помешали. В руки бы по кружке зелёного чая, а в сердца — любовь. Жизнь утекает слишком стремительно, в глазах мутится, но Феликс по-прежнему здесь. Сидит, опершись спиной о стену, пытается стереть влагу с лица напротив, но проникает в самую душу. Хочет забрать с собой. Избавить от мучений и подарить вечность. — Я жутко устал, Феликс… Четкий силуэт, что уже тонет в густой темноте комнаты их совместных воспоминаний, поднимается неспешно на ноги, тянет руку и ждет. Готов ждать день, год — не имеет значения сколько, имеет значение, что готов ждать всегда и вопреки. У него нет права отбирать жизнь у Хёнджина, но он вполне способен унести с собой под покровом ночи туда, где они оба будут счастливы, обретут вечность и разделят ее на двоих. Хёнджин мечется секунду, тушуется другую, а в следующую выпускает весь воздух из лёгких и кладёт свою ладонь поверх феликсовой — такой холодной, но наполненной теплом одновременно. Из глаз обоих текут соленые реки, но на лицах блаженная улыбка. Они оба устали, измотались, а сил осталось только на любовь друг к другу. Феликс окончательно испаряется, но прямо над ухом Хёнджина, совсем тихо, чтобы слышал только он, шелестом прохладного ветра шепчет: «Люблю, люблю…». И Хёнджин знает наверняка, что это не игра разума, не галлюцинации, не выдумка — Феликс настоящий, Феликс ветер. Феликс — весь мир. Поэтому Хенджин станет для любимого таким же миром, отголоском любви и самых прекрасных чувств, какие только возможны. И эти чувства будут жить ещё не одно столетие и не один век, души сплетутся воедино и тогда, где-то высоко-высоко в небе засияет новая звезда, новая жизнь, новая вселенная.