Жаждущий свободы

Что для первого будет конец — для второго начало.

      Веки Джухёка мелко подрагивают, но глаза никак не раскрываются. Дыша через раз, Юнги вновь отца касается, слегка тормошит, с беспокойством на дверь поглядывая. Скоро за ними явятся и худо совсем будет, если альфы умудрятся опоздать на общий сбор, где будет происходить распределение по рабочим местам. Нынешние хозяева на побои совсем не скупятся, таким способом легче всего завоевать авторитет. Рабы со жгучей ненавистью на них поглядывают, но держат рты на замке, боясь что-то лишнее пискнуть. Здесь за всеми тянется шлейф расплаты.       — Кто здесь? — из вороха тканей растрёпанная макушка Сухёка появляется. С опухшим лицом и сальными волосами омега словно стареет на глазах. Блеск голубых глаз помутнел, красота окончательно завяла, оставив лишь слабые отголоски. — Почему до сих пор завтрак не подали?!       В последнее время приступы беспамятства у Сухёка становятся всё сильнее и проявляются чаще. Если в начале омега ещё узнавал своего сына, то сейчас может начать кричать и браниться, когда Юнги слишком близко подойдёт. Находиться в подобном месте не то, чтобы тяжело, а просто невыносимо. Голова постоянно идёт кругом, во всём теле противная усталость присутствует, захватив своими цепкими острыми когтями.       Эта ночь казалась альфе самой долгой из всех ныне прожитых. Оглушающий рой мыслей не стихал, будто разъярённые насекомые они носились с места на место, кусаясь и жаля воспалённый мозг Юнги. Постоянное самокопание, мелькающие воспоминания, тревоги за настоящее, будущее изнуряют хуже всяких физических работ. Альфа уже устал задавать себе вопрос: как он смог к подобному прийти?       Юнги всё же решается вновь к Джухёку прикоснуться, уже нет совсем времени прохлаждаться. На чужие прикосновения альфа недовольно мычит, но веки медленно открывает, расфокусированным взглядом на сына взирая.       — Отец, уже пора выходить, — Юнги подрывается помочь альфе привстать, но Джухёк отталкивает чужую руку. Лицо мужчины сразу же искажается в гримасе боли. Одно малейшее движение пальцем, а дискомфорт зарождается не только в самой кисти. Словно яд, он проходиться по всей руке до плеча.       — Я уже и позабыл, что больше не раб, — Джухёк с надломленными бровями встаёт, едва ли сразу не падая. — А вот это совсем плохо...       Стоит Юнги раскрыть рот, как дверь с оглушающим звуком ударяется о стену, которая с трудом выдерживает подобный выпад. На пороге появляется рослый мужчина с соломенной шляпой на голове, исходящая от него аура точно не сулит ничего хорошего. В мелких глазницах гнев зияет, а вздымающаяся часто грудь, показывает то, что терпение его на исходе.       — Я погляжу, вы опять к старой ереси возвращаетесь, — грубый, с сильно выраженной картавостью, голос обращается к растерянным альфам. — Меня задрало таким выродкам объяснять по сто раз здешние правила. На ваше “не хочу”, “ не буду” я такой огромный член клал, вы бы только знали.       — Хамло! Как ты вообще посмел сюда явиться? Отброс вонючий! — Сухёк дикой кошкой на чужака глядит, выплёвывая со злостью каждое слово. — Уйди! Уйди!       — Сука вшивая, я тебе покажу кто из нас отброс, — мужчина к Сухёку двигаться начинает, тяжёлым шагом ступая.       Юнги испуганно глазами бегает, понимает, что сейчас омегу запросто убить одним ударом можно. Он проворно подрывается с места, останавливаясь прямо между Сухёком и своим хозяином. В горле страх застревает, мужчина напротив заметно шире в плечах, да и в росте Юнги на голову проигрывает. Кролик в пасть льва добровольно попался.       — Стойте! Он не в себе! — с придыханием выдаёт Юнги, примирительно выставляя руки вперёд. Сердце чуть ли не вырывается из груди, на спине холодный пот проступает. Он видел, на что этот мужчина способен, поэтому уверен, что Сухёку не пережить столкновение с ним. Возможно, натренированный Юнги и смог бы противостоять этому громиле, да это будет слишком неразумно. Кто знает, какое наказание будет идти следом за проявлением непокорности. — Он не со зла, просто не отличает реальность от мира в своей голове.       — Мне от этого ни холодно ни жарко, — угрожающе говорит мужчина, подойдя впритык к Юнги. Мелкие глаза дымкой гнева застелены, на щеках красные пятна появляются. — За свои слова отвечать нужно. Да и вы оба опоздали, заставили всех ждать. Особенными себя возомнили?       Тяжёлая ладонь ложится на плечо Юнги и с немалой силой сдавливает его. Из-за боли альфа колени сгибает, руками хватается за хозяина, но тот только едко ухмыляется. Испуганный сильным запахом различных феромонов, Сухёк голову прячет за тканью, вновь что-то начиная тихо бормотать.       — Здесь вы ничто, даже у червя больше прав будет, — из пухлых губ мужчины вылетают слюни, его лицо кажется Юнги самым омерзительным из того, что может существовать на земле. — Это делается в усмирительных целях.       Дыхание спирает, когда кулак мужчины прилетает прямо в живот. Ощущения, будто все органы скручиваются в один огромный ком, который так и просится наружу. Сила удара оказывается немалой, и Юнги падает на колени с широко раскрытыми глазами, из уголка рта тянется нить слюны. Джухёк делает шаг в их сторону, но альфа успевает поднять руку, останавливая отца от опрометчивого поступка. Мужчина в первые дни успел получить знатную трёпку, а сейчас он ещё и в ослабленном состоянии. Джухёк всё же замирает на месте, понимая, что сын прав, сейчас он только лишних хлопот доставит.       — Понимаешь, что следует придерживаться правил? — густые брови хозяина сходятся к переносице. Он берёт Юнги за волосы и тянет их, задирая голову альфы к верху. — Я не услышал ответа.       — П-понимаю, — с запинками, но Юнги произносит нужный ответ, а внутри волна ненависти силы свои набирает, круша всё остальное, что в душе может находиться. Чтобы его и поставили на колени? Перед глазами мелькают образы, где альфа дотягивается до ближайшего камня, а они здесь имеются, и наносит удары по уродливому лицу. Он бьёт остервенело, с особой жаждой крови, дабы утолить потребность в восстановлении своей гордости. Удары его будут наноситься до тех пор, пока лицо хозяина не станет бесформенным куском измельчённой плоти.       — А теперь быстро пошли работать! — гаркает урод, от чего мысли Юнги в унизительную реальность возвращаются.       Взирая украдкой на отца, от альфы не ускользает нездоровая бледность его лица, но что они сейчас могут сделать? За сегодняшний день им больше нельзя совершать ошибок, ибо такими темпами никогда они не сбегут, а останутся здесь на долгие века, зарытыми под рабской землёй.       С затуманенной головой Юнги поднимается и послушно следует с Джухёком за хозяином. Отец прав: нельзя больше бездействовать. Постоянное чувство страха порядком уже надоедает. Юнги не желает быть извечной игрушкой для битья, проживать лучшие годы в подобном гнилом месте. Он достоин лучшего, достоин носить громкое звание, достоин того, чтобы все дрожали только от звучания его имени. Этот унизительный удар вынудил что-то в груди альфы возродиться, почувствовать, кто он есть на самом деле. Из-за собственного прошлого поведения хочется ударить себя повторно, чтобы неповадно было больше сопли распускать.       Солнечные лучи касаются загорелой кожи альф, легкий ветерок нежно треплет отросшие грязные волосы. К мытью рабов здесь допускают в определённом порядке и в определённое время, температура воды полностью зависит от погоды. Но из-за постоянной грязной работы, болото и пыль быстро вновь оседают на теле и с этим просто приходится мириться, даже когда кожа с непривычки начинает зудеть и терпеть становится невыносимо. За удобствами “нелюдей” никто не собирается следить.       Как и говорил Джухёк, остальные рабы здесь кажутся живыми мертвецами. У некоторых можно заметить на шее металлический ошейник, который одевают раз и навсегда за одну крайне сильную провинность. Если побег не удастся... то ошейник ещё не самое плохое, что может случится. Есть раб, у которого руки нет, и, хотелось бы верить, он потерял её, когда был свободным человеком.       — Все эти мешки сносить в амбар, — выплёвывает хозяин, с искривлённым в недовольстве лице, поправляя соломенную шляпу. — Не забывайте, за вами следят, поэтому не советую бездельничать. Приступайте.       Джухёк незаметно закатывает глаза, но с тяжёлым кряхтением поднимает мешок, удерживая его на плече. За проворным Юнги альфа едва ли поспевает, в груди воздуха не хватает и приходиться совершать передышки, рука жгучей противной болью отзывается. На грязном лоскуте ткани кровавый след заметен, от чего Джухёк украдкой взглядом пробегается, боясь, чтобы прихвостни хозяина ничего не увидели.       Солёные крупные капли пота скатываются одна за одной с быстрой скоростью, учащённое сердцебиение эхом в ушах звучит, давящая усталость уже даёт о себе знать, а количество мешков всё никак не уменьшается. Юнги в два раза больше работы сделал, но по внешнему состоянию хуже выглядит Джухёк, который от дрожи в коленях присел на траву в попытках выровнять дыхание.       — Там...в углу... — с передышками шепчет мужчина, постоянно озираясь. — старый серп лежит, нужно... его взять.       — Зачем? — Юнги недоумённо бровь приподнимает, но и сам вместе с отцом за надзирателем наблюдает.       — Его пропажу никто не заметит, а нам, на всякий случай, будет чем обороняться, — с тяжёлым вздохом выдаёт альфа. — Я молюсь Богам, чтобы у нас получилось сделать всё как можно тише и незаметнее, иначе шанс на выживание просто никчёмный. Ты же до сих пор со мной?       На этот раз Юнги кивает головой сразу же, не позволяя себе забивать мысли лишним. Но чувство того, что выбор его может быть не совсем правильным, ядом грудь разъедает, только альфа под контроль берёт это. Больше не стоит поддаваться сомнениям. Сухёк же сам желает для своего сына лучшей жизни, он бы удобрил решение Юнги, не стал бы его порицать...       — Да, — с твёрдостью в голосе молвит альфа, уверенно глядя в суженные глаза отца.       — Хорошо.       Остаток работы мужчины выполняют в тяжёлом молчании, занятые своими отягощающими, беспокойными думами. Напряжение словно материализуется в воздухе, витая тяжёлым осадком.       Проглотив вязкую слюну, дабы смочить пересохшее горло, Юнги подбирает старый серп, у которого лезвие не так уж и сильно поржавело, поэтому для самообороны оно определённо сгодится. Джухёк одобрительно делает едва ли заметный кивок, вновь приподнимая мешок и чуть ли не падая.       — Что здесь у вас происходит? — писклявый голос надзирателя возникает слишком неожиданно, от чего Юнги струной вытягивается, успевая серп спрятать за спиной, прижав его поясом от штанов. Только альфа не совсем уверен, что сделал это крепко. Оружие может выпасть при любом слишком резком движении, и вот тогда конец всем планам, а на шее будет тяжёлым грузом металлическое украшение.       — Работаем, — угрюмо отвечает Джухёк, двигаясь дальше и чувствуя, как холодок по спине пробегается. Уж слишком подозрительно в них всматриваются, неужели что-то заметил? Но тогда бы шум подняли бы сразу или хочет проверить их выдержку? Редко приходилось Джухёку ощущать нарастающую тревогу, но сейчас действительно страшно, что всё может разрушиться в один краткий миг.       — А ты чего бездельничаешь?! — запутанная, но довольно длинная, борода надсмотрщика открыто выражает его недовольство, приподнимаясь с каждым движением его губ. Она делает его значительно старше, но крепкое тело с не менее крепкими мускулами выглядит устрашающе. По внешности он напоминал дикаря с дальних земель. К сожалению Юнги и Джухёка, здесь никто из надзирателей не мог пожаловаться на хилое тело, будто всех их только что отобрали из лучшей армии королевства.       — Прошу прощения, — Юнги на открытую враждебность старается ответить в более дружелюбной форме, хотя у самого челюсть начинает сводить. — Остановился на мгновение, дабы штаны подправить, талия теперь чуть ли не осиновая.       Шутку альфы никто по достоинству не оценивает, только вновь утыкают в собственную бесполезность и снова грозят оставить без еды на весь день. Зато надзиратель быстро уходит в сторону, иногда бросая подозрительные взгляды на альф, но в скором времени уделяет своё внимание другой парочке рабов, что отвечают за перегонку овец.       Из-за потного тела Юнги металл серпа быстро нагревается, и мысли альфы всё время им заняты. Ничтожное орудие, которым ещё нужно правильно воспользоваться, чтобы нанести урон противнику, но это уже что-то.       В течение работы Юнги даже удаётся раздобыть немного воды для Джухёка, который с каждым мешком всё бледнее становится. Как оказывается, все “главные” здесь прямо млеют от лести, а альфа выходец из аристократов. Хорошие манеры и красноречие смогли понадобиться и в таком глухом месте.       Когда до ушей альф доносятся спасительные слова о завершении дня, оба чуть ли на землю не валятся. Мышцам ясно дали понять, что обычный физический труд запросто может заменить тренировки по фехтованию и овладеванию мечом.       — Псы поганые, я ног уже не чувствую, — Джухёк с шипением открывает приклеившуюся к коже ткань. — Выглядит, конечно, прискорбно.       — Нужно вновь промыть, — бросает Юнги, пытаясь накормить Сухёка, который капризно ногами начинает брыкаться, подобно маленькому жеребёнку. — Папа... Прошу Вас, совсем немного.       — Сам ешь эту гадость, там черви ползают, и ты ещё смеешь мне указывать? — деревянная тарелка оказывается на полу, а вместе с ней и совсем жидкая похлёбка, если подобное можно таким образом обозвать. — Фу, не буду! Слышишь, дурак, я не буду! Не буду! Сам ешь! Ха-ха, как собака! А я не буду! Фу-фу!       — Папа... Нель...       Юнги так и не успевает произнести до конца фразу, так как резким рывком с места подрывается Джухёк, и вихрем с дальнего угла проносится к Сухёку. Всё начинает происходить слишком быстро и сумбурно. Мужчина хватает омегу за волосы и тянет со всей силы на себя. Сухёк, вереща во всю глотку, не выдерживает и падает на колени почти сразу же, но альфу это не останавливает, он продолжает тащить супруга за собой.       — Дрянь проклятая, сам будешь слизывать это с пола, — выплёвывает Джухёк с таким ядом в голосе, что у Юнги невольно дрожь по телу пробегает. Будто альфа вновь стал маленьким и ничем не может помочь родителям, которые начинают ожесточённо ругаться и бранить друг друга. — Сколько можно тебя, суку такую, терпеть? А? Я тебя, тварина, спрашиваю! Нам жрать нечего, а он тут выделываться будет.       — Больно! Мне больно! Больно! — Сухёк с каждым разом всё громче кричать начинает, а из голубых глаз слёзы прозрачные крупными каплями катятся.       — Отец, Вам лучше успокоиться, — Юнги осторожно делает шаг ближе, но с немым шоком на месте замирает, когда с дикой, первобытной кровожадностью Джухёк ударяет тощего, больше похожего на тоненькую веточку дерева, омегу о пол головой. — Отец! Вы убьёте его!       — Будет уроком, как едой разбрасываться! Ноет и ноет, и снова ноет! Да сколько можно уже! — второй, третий удар и Сухёк больше не кричит, только влажные дорожки при свете огней всё блестят.       Крепко ухватившись за талию отца, Юнги пытается оттащить его от бессознательного тела омеги, но у того словно второе дыхание открылось. Если недавно альфа чуть с ног не валился, то сейчас на его лице играет румянец от нахлынувшей злости. Грудь его лихорадочно вздымается, а в глазах нездоровый блеск зияет.       — Тише...Тише... — у Юнги также дыхание спирает, страшно на Сухёка взглянуть, поэтому сначала он вынуждает отца отпустить волосы супруга и отводит обратно в угол. — Боги, Вы... Я-я даже не знаю, что сказать, что делать... Зачем?! Зачем Вы это сделали?! Это была моя порция! Моя! Мне решать, что с ней делать. А папа...Он... Как быть?!       Но Джухёк на трепыхания сына не реагирует, он безучастно смотрит в одну точку на стене, будто пребывает сейчас в ином, совершенно далёком мире. Блеск зловещий пропал, но там разворачивается пустота, та самая, которая забирает в свою утробу всё живое в душе. Юнги вскакивает и горькими ругательствами начинает бить кулаками стену. Он бьёт до тех пор, пока кожа на костяшках не стирается и не начинает кровоточить. На щеках влага солёная появляется, но альфа этого не чувствует, как и ощущений физической боли, только моральной. Ему тяжело заставить себя подойти к Сухёку, но это необходимо сделать, он и так потерял время, на собственные нахлынувшие эмоции, что удавкой на шее затягиваются. Один проклятый день породил такую жизнь для семьи Ким.       — Бездна, у него совсем слабое дыхание, — Юнги не составляет никого труда поднять Сухёка и перенести на лежанку. Из носа омеги капля крови стекает за следующей, образуя алую дорожку. — Такими темпами нам всем лучше здесь подохнуть! Я сам скоро лишусь рассудка, а смотря на Вас, отец, думаю к нам добавиться ещё один. Ха-ха! Семейка шутов!       Истерический смех вырывается из груди альфы, звучит он надломано, будто крик о помощи, который никто так и не услышит. Часто вдыхая и выдыхая, Юнги пытается собрать всё то, что может остаться из сил в подобной ситуации. Это место определённо проклято, каждый здесь по-своему сходит с ума, оно забирает последнее человеческое. В прошлом Джухёк был вспыльчив, но контролировал себя, знал, когда нужно остановиться. Только в обращении к Сокджину мог позволить себе чуть большего, если вспоминать наказание, коим одарил отец своё чадо.       Сухёк хриплым кашлем даёт о себе знать, но глаза так и держит закрытыми. С виноватым выражением на лице и надломленными бровями, Юнги ближе к родителю садится, боясь сделать больно столь хрупкому и уже сломленному созданию. Глядя на бледную кожу, на которой отчётливо виднеются переплетения вен, Юнги отчего-то остаётся уверен, что всё равно последует за отцом. Как так получается, что прожив столько лет, став взрослым, Юнги до сих пор не научился разбираться в собственных потребностях, желаниях.       Он аккуратным движением стирает кровавый след на лице омеги, ощущая дрожь несчастного тела. Какой же он бесполезный сын, раз даже ничем помочь не может, никто не станет слушать мольбы и просьбы раба спасти умирающего омегу, который никакой пользы не приносит, лишь играет роль дополнительного голодного рта. Как бы Юнги не пытался, Сухёк отказывался пить, вода струйками стекает мимо, так и не попадая в организм омеги. Страшная, но правдивая мысль стала закрадываться в голову альфы: это последние часы родителя. Ослабевший Сухёк, находящейся на пороге смерти, потерянный Джухёк, смотрящий в одну точку, и Юнги, не знающий, что и как делать. Звучит ужасно, но на деле ощущается в огромное количество раз хуже.       — Как же так... — сухими губами в тишину шепчет альфа. — Как мы дошли до всего этого... Я задаю и задаю этот вопрос, так когда уже получу грёбанный ответ!       — Нам нужно уходить отсюда, — безучастно молвит Джухёк, не поворачиваясь к сыну.       — Да, теперь точно уйдём, папа же при смерти, — с горечью отвечает Юнги, ударяя кулаком себя по бедру. — Теперь то балласта не будет! Беги на все четыре стороны! Этого Вы добивались? Можете не отвечать, я знаю, что так и есть.       — Признаться, я уже и сам теряюсь во всём этом, — со смешком выдаёт мужчина, опуская взгляд на израненную руку. — Поэтому ты прав, мы также здесь лишимся рассудка. Побег — единственный шанс сохранить ясную голову и жизнь. Я даже не понял, что делаю, но с каждым ударом уходила моя злость, моё бессилие и что-то ещё... Я... даже не знаю, как тебе объяснить.       — И всё это Вы решили вывернуть на папу? На самого слабого? На того, кто даже своими мыслями не может больше управлять?       Джухёк ожидаемо молчит, осознавая, что его бешенные псы, сидящие всё это время на цепи, сорвались с неё, явили себя миру. Да, Сухёк его раздражал своим поведением, капризами, но сегодня случился тот самый момент, когда терпение настигло конца. Глаза, ранее пылающие пламенем гнева, сейчас отражают лишь отголоски туманного сожаления. Напряжённые плечи, ещё недавно готовые к схватке, теперь опускаются, словно обременённые тяжестью его сомнений. Руки, которые мгновение назад были устрашающим орудием, теперь безвольно лежат по бокам. Джухёк потерял не только свою ярость, но и силу, чтобы держаться на ногах.       — Ты теперь меня ещё больше ненавидишь? — только сейчас мужчина решается на сына взглянуть, медленно голову поворачивая, не зная, какого ответа ожидать.       — Я... — губы Юнги в тонкую полоску сжимаются, а глаза в пол устремляются. Это чувство больше напоминает не ненависть, а разочарование... Липкое, противное разочарование, создающие в груди пустоту.       — Ненавидишь, — с печальной улыбкой на устах произнёс Джухёк, закрывая верхнюю часть лица рукой. — И правильно делаешь. Завтра мы уйдём отсюда. Отдыхай, — мужчина ложится в том же углу, где и сидел. — Поговорим позже.       Потирая лоб, Юнги с болью в сердце, бережно укладывается рядом с Сухёком, отдавая холодному омеге своё тепло. Родитель больше не чувствуется той самой крепостью, которой ощущался раньше. Казалось, что хуже уже быть попросту не могло, но сила разрушения не имеет границ, своей жестокостью она непоколебимо стирает в порошок всё, чем раньше обладал Юнги, забирая даже незаметные крупицы.       — Прости нас, — шёпот альфы растворяется в тишине, а сухие губы касаются родного лба, моля о помиловании у умирающей души.

***

      Юнги не верит. Не верит, что сегодня они сбегут, не верит, что сердце Сухёка больше не бьётся. Это всё походит больше на самый жуткий кошмар, не имеет никакой связи с действительностью.       — Юнги! — шипит Джухёк, толкая альфу в плечо. — Будь добр, не отвлекайся!       — Я-я, да... Конечно... Слушаю, — затравленным взглядом Юнги по лицу отца проходится, отмечая ярко-выраженную на нём обеспокоенность. Как же глупо они поступают, решив обдумывать план именно в день побега. В них говорит уже не гордость, а полное отчаяние, граничащее с безысходностью.       — Помнишь, сегодня вновь перегонка овец на другое пастбище. Там недалеко протекает река, к которой иногда нас обмываться отправляют. По моим наблюдениям она не шибко глубока, если уйти чуть в глубь леса, там ещё мельче будет, — Джухёк каждый раз взволнованно останавливается, стоит услышать посторонний шорох. Сейчас раннее утро, совсем скоро будет очередной общий сбор. — Так, о чём это я... А, да, река. Если в целом двигаться прямиком в лес у нас будет больше шансов скрыться. Плохо, что местности не знаем, да и как с ними тут что-то выведать.       — Нас быстро найдут с помощью собак, запах необходимо чем-то перебить, — подаёт голос Юнги, но мыслями всё рядом с Сухёком пребывает, вспоминая родные глаза, что навеки сомкнулись этой ночью. Джухёк вынудил не поднимать никакой шумихи, а сделать вид, что всё как обычно. От этого на сердце альфы только тяжелее стало, чувство отвращения плотно в душу въедается, стремительно её своей грязью заражая.       Джухёк недовольно мычит. Сын прав, здесь псы тщательно охраняют территорию, на любого постороннего свой лай обрушивая. Да и бегом определённо будет трудно оторваться от погони, очень кстати пришлись бы лошади.       Перегонка овец сегодня выпадает на долю Юнги и Джухёка, что является для них даром, посланным самими Богами. В отличие от основной территории, где надзирателей полно и каждый внимательно за работающими следит, в поле отправляют только двоих альф, что будут ехать на лошадях, а рабы с парочкой собак пешком поддерживать строй отары овец.       — Серп с тобой? — возле самого уха Юнги спрашивает Джухёк, оттягивая рукав засаленной рубахи ниже, дабы скрыть израненную руку.       — Да, но с ним тяжело свободно передвигаться, держится только благодаря поясу, — сейчас к Юнги стало яснее доходить положение дел. Страшно. По-настоящему страшно. Смерть ещё никогда не казалась настолько близкой. — Всё же будет хорошо?       Медленный кивок Джухёка совсем не вселяет уверенности, но решение уже вынесено. Пути назад нет. У них всего лишь одна попытка, а на кону стоит свобода и новая жизнь.       — Да, будет, — альфа рукой похлопывает сына по спине, стараясь сохранить свою прежнюю непоколебимость, что жила в нём, когда титул и богатства являлись его неотъемлемой частью. — Всё получится.       — Надеюсь, папа нам поможет, — Юнги глаза к небу обращает, не видя кроме белоснежных облаков больше ничего. Слишком самонадеянно просить помощи у того, кого убил почти собственными руками.       На слова сына Джухёк ничего не отвечает, взгляд его снова в сторону направлен, брови слегка насуплены, делая лицо альфы обеспокоенным. Знает, что виноват, но, возможно, так и должно было случиться. Это последний и решающий толчок для окончательных действий. Несправедливо оставлять тело Сухёка лежать в том ужасном подвале, но живые должны жить, когда мёртвым уже ничем не поможешь.       Когда всех отправляют за работу, Джухёк и Юнги со скрытым разочарованием замечают, что один из надзирателей, восседающий на лошади, тот самый альфа с густой бородой. Чуйка у него имеется, ещё вчера в его взгляде читались некие подозрения, а сегодня ничего не изменилось, будто сознанием ощущает что-то неладное.       — Чего стали? За каждую утерянную овцу пальца будете лишаться, — с хриплым смехом выдаёт мужчина, обращаясь ко второму надсмотрщику. — Давай-давай, подгоняй их ближе друг к другу. Гони, гони!       Один из пары чёрных псов срывается с места и быстро нагоняет овец, которые отделились от основной отары. Второй пёс отбегает в противоположную сторону, держась на одном уровне со своим товарищем. Юнги и Джухёка распределяют также, как и собак, оба идут друг напротив друга, помахивая веточками перед глазами взбаламученных животных. Знакомый надзиратель на лошади ведёт, в то время, как второй находится в конце и замыкает строй.       Во рту у Юнги пересыхает от нарастающего страха, а в груди фантомная боль зарождается. Вера в лучший исход всё меньше становится, угасает подобно тлеющему угольку. Глупцы они, полнейшие дураки. Ничего не выйдет, эти псы их быстро нагонят, а за ними и надзиратели мигом на добротных лошадях прискачут. Везение закончилось ещё в тронном зале, когда приказ оказался не смертной казнью, а становлением рабами. Как раз с того момента хорошее закончилось, на месте него настали самые худшие времена.       Из-за лихорадочных размышлений Юнги не сразу замечает, что они уже находятся на пастбище, он бессознательно подгонял овец, ни на что не обращая внимание. Животные начинают быстро поедать зелёную не особо высокую траву, медленно расширяясь и занимая больше площади. Теперь их контролировать можно не столь внимательно, но это касается больше надзирателей, не им расплачиваться, если что-то плохое всё же случится.       Джухёк поднимает глаза и лёгким движением руки обращает внимание сына на себя. Он пытается что-то объяснить, но Юнги тяжело понять его знаки. Брови альфы поднимаются к верху, когда он замечает в руке мужчины что-то блеснувшее на солнце... Это осколок? Что вообще задумал Джухёк?       Пока оба надзирателя привязывают лошадей, Юнги встревоженно метает взгляд то к ним, то обратно к отцу. Джухёк пальцем указывает на одну из овец, а затем проводит рукой себе по шее. Ощущение жара и духоты возникает резко, точно так же, как осознание плана альфы. Но за чем? Отвлечёт он этим, а что дальше делать? Бессмыслица.       — Серп, — губами выделяет каждый слог Джухёк и на этот раз делает кивок в сторону смеющихся альф. — У-би-ть.       На лбу мужчины капельки пота блестят, дрожащая рука крепко осколок держит, ещё немного и под таким давлением свою же кожу вскроет. Но поза его непоколебима, в глазах уверенность читается. Вечно и неизменно в Джухёке то, что от своих замыслов отступаться он не намерен. Было бы славно, если бы ещё и Юнги посвятили бы во все детали, и он не пытался бы разобраться сейчас при помощи одних жестов. Да вот думать что-то новое времени нет, всё уже начинается с этого момента.       Взглянув последний раз на надзирателей, Джухёк делает медленный шаг, держа за спиной здоровую руку с осколком. Одна из овец, увлечённая сочной травой, беспечно отходит чуть в сторону, прямо к альфе. Ещё один шаг, сгиб коленей, затем хватка на густой шерсти и роковой взмах. Испуганное животное, чувствуя опасность, остервенело начинает вырываться, но Джухёк успевает зацепить шею и почувствовать на руке теплоту чужой крови. Он быстро отбрасывает испачканный осколок, видя, что овца жива, но начинает издавать приглушённые крики.       — Юнги, действуй быстро! Не мешкай, иначе подохнем! Со спины его по горлу, — быстро тараторит альфа, застывшему на месте сыну.       — Что...       — Не глупи, времени нет! — огрызается Джухёк, отворачиваясь от Юнги и поднимая руку, чем обращает к себе внимание надзирателей. — Здесь что-то с овцой случилось! Видимо, где-то порезалась!       Альфа с бородой кивает второму и поспешно идёт к Юнги с Джухёком. Другой надзиратель уходит в кусты, бросив перед этим последний взгляд на товарища.       Смотря на мужчину, Юнги никак не может убедиться в том, что отец поверил в его силы и уверен, что он справится с положенной на него задачей.       — Как она могла вообще порезаться? — раздражённо произносит надзирателей, оказавшись возле Джухёка. — Какая из них?       — Вот эта, — альфа указывает на ослабленную овцу, быстро взглянув на Юнги. — Я даже к ней подошёл, она испуганно отскочила в сторону, потом посмотрел на руку и вижу, что та в крови.       С открытым недоверием надзиратель внимательно на Джухёка смотрит, но всё же решается подойти к животному, после нагибается, осматривая повреждения. Тут уже Юнги суетливо достаёт серп и, стараясь как можно быстрее, но при этом тихо, подобраться к альфе.       Кровь шумит в ушах, сердце вот-вот достигнет своего предела и остановится. Это же настоящее убийство. Первое его в жизни, но вряд ли последнее... Грязь эту вовеки не смыть, но жизнь всегда требует жертв, Юнги просто подчиняется её законам. У него нет выбора, он пленник, он просто хочет жить. Его действия оправдывают будущий результат.       Юнги не виновен. Он здесь жертва.       — Что там? Сильно глубоко? — продолжает отвлекать Джухёк, видя, что скоро шанс уйдёт из-под носа. Он бросает последний, угрожающий взгляд на сына.       — Да у неё горло вскрыто, как вы... — договорить надзиратель не успевает, рука Юнги зажимает ему глотку, а вторая совершает взмах и происходит тоже самое, что и с овцой. Мужчина с широко распахнутыми глазами за рану хватается, рот раскрывая и закрывая, но желанный воздух ухватить уже не получается.       На лице Джухёка счастливая улыбка победителя играет, в то время, как Юнги чуть ли с ног не валится, когда убирает свою руку и отпускает мощное тело, которое так ничем и не смогло помочь своему хозяину. Окровавленный серп из ладони с глухим звуком на землю падает. Дикая дрожь пробирает всё тело, кровь кажется повсюду. Она ядом землю пропитывает, а с ней и кожу альфы, продвигаясь дальше и дальше. Всё в Юнги кажется парализованным невидимой силой, заставляющей его молчать и искажающей лицо животным испугом.       — Тише-тише, сынок, молодец! Я горжусь тобой!— ободряющим шёпотом хвалит Джухёк, поднимая с земли тот же серп. — Давай, ещё второй есть. Ну же, Юнги! Очнись!       — Я..я, — сухие губы едва ли шевелятся. Глаза сами упиваются в тело уже мёртвого надзирателя. Веки у того остаются открытыми, будто даже после смерти он за всем следит, смотрит на своего палача, мечтает за собой утянуть.       — Живо собрался! — щёку Юнги обжигает болью, и он всё же отводит взгляд от трупа. Скрежет зубов Джухёка выдаёт его нервозность, ему необходимо полное подчинение сына, одному справиться вряд ли получится.       — Что у вас там происходит? — альфы испуганно дёргаются, слыша приближающегося второго надсмотрщика. — Только отлить сходил, а тут уже разбор...ки...       На альф сразу же направляется остриё кинжала. Воцарившееся молчание никто не нарушает, глаза, горящие опасностью и враждебностью, говорят яснее всяких слов. Кому-то придётся лишиться жизни сегодня, и это точно будет не Джухёк.       Состояние альфы до конца так и не вернулось к норме, лицо его остаётся бледным, да и былая сила ушла из-за скудного питания, делая мышцы слабыми.       — Как же этот идиот не уследил за такими отбросами, — выплёвывает надзиратель, злостно глядя на Джухёка. Лучи солнца блеск отбрасывают от угрожающего лезвия. — Смелости вам не занимать, но это было плохим решением, о котором вы сейчас же пожалеете.       Резкий выпад вперёд и альфа едва ли успевает увернуться от удара, чувствуя боль в плече. Кончик кинжала цепляет кожу, глубоко разрезая её. Пытаясь сохранить позицию, Джухёк сильнее губы сжимает, зверем на противника глядя.       Не проиграет. Не здесь. Не сейчас.       Надзиратель вновь первым выступает, дабы удар смертельный нанести и покончить со всем, но промахивается, рассекая воздух. Джухёку хватает этой краткой заминки, и он сам делает шаг вперёд, перехватывая руку противника, в которой тот кинжал удерживает, выворачивая её. Орудие выпадает из ладони, но мужчина подставляет ногу и вместе с Джухёком валится на землю.       — Ю..Юнги.. — выдавливает альфа, пытаясь ослабить мощную хватку на своей шее. Крепкие пальцы сильнее на гортань давят, вытягивая остатки жизни.       В глазах темнеть начинает, но Джухёк успевает ударить надзирателя коленом по животу, отчего тот пальцы разжимает, но после быстро возвращается в строй и с размаху врезает кулаком по лицу мужчины. Джухёк слышит треск, а затем мощная волна боли пронзает всю голову. Веки закрываются и открыть их становится тяжело, руки уже не могут дать прежний отпор.       С ужасом Юнги осознаёт, что отец проигрывает, когда надсмотрщик продолжает наносить удар за ударом, а Джухёк без прежней пылкости отвечает, по большей части пытаясь защититься. Потерять обоих родителей за столь краткое время альфа явно не готов, хоть кого-то он обязан спасти, обязан доказать, что не бесполезен.       И он это сделает. Ради настоящего, ради будущего.       За первым убийством следует второе. Два первых звена будущей цепи скрепляются.

***

      Пробуждение Сокджину даётся тяжелее, нежели обычно, в последнее время спать хочется постоянно. Усталость копится, набирает мощь, а затем одним ударом валит с ног, придавливая к земле. Атмосфера покоев слишком мрачна, чтобы со счастливой улыбкой открывать глаза и встречать новый день. Серые стены, изнеможённые временем, словно молча стонут под натиском времени, и лучи солнца не в силах наделить их своим теплом. Кровать мягка, то же покрывало неизменно чёрного цвета с золотой обшивкой выглядит дорого и красиво, но Сокджин предпочёл бы более мягкие тона, чтобы комната не утопала во тьме.       От резкого стука в дверь омега испуганно вздрагивает, сразу же приподнимаясь с места. С явной напряжённостью Сокджин позволяет войти слуге, который обязан помочь хозяину с утренним уходом.       — Как Вам спалось? Нет ли каких жалоб? — отрешённо спрашивает мелкий бета, чуть склоняя голову. На его лице зияет россыпь веснушек, и выглядит это достаточно мило, если учитывать, что само лицо его округлой формы с пухлыми щёчками.       — А где Чонгук? Слуга, что приехал вместе со мной, — Сокджин на мягкую внешность не ведётся, ожидая в каждом моменте подвоха.       По словам беты Чонгуку уже нашли здесь работу с самого утра, и тот не смог освободиться к пробуждению омеги. Сокджин решил не уточнять будет ли теперь этот бета на постоянной основе отвечать за его утренний уход, но в душе надеется, что обсудит этот вопрос с Намджуном, а потом поговорит и с самим Чонгуком.       Умываться, а затем переодеваться под внимательным взором, достаточно обременительно, но омега только прощупывает обстановку, поэтому без особого повода не выказывает недовольства. Но злостное шипение не удаётся сдержать, когда слуга слишком резко гребнем дёргает прядь волос. У Сокджина едва ли получается услышать тихие слова извинений.       — Вас уже ожидают, — бета повторно кланяется, пропуская Сокджина вперёд.       Здесь всё кажется чуждым, нет чувства защищённости, будто даже в стенах таится опасность. Сокджин ступает медленно, в голове прокручивая происходящее, не находя повода, чтобы хоть немного сердце успокоить. Он действительно стал замужним омегой, он и Намджун — семья. Как-то совсем не выходит смириться с подобным. Но не стоит исключать того, что сложись судьба иначе, будущий супруг Сокджина мог быть старше него в два, а то и в три раза.       В поместье Намджуна определённо не хватает света, даже шторы на окнах в коридоре тёмно-синего цвета, выполненные из плотной ткани. У альфы имеется схожесть с, так называемым, вампиром. Это существо старается избегать солнечных лучей, может, и Намджун такой же. Сокджин слабо усмехается себе под нос, было бы больше времени, он и дальше продолжил бы искать причины того или иного интерьера в поместье супруга.       — Прошу сюда.       Перед Сокджином отворяются двери и взору является столовая, где в центре стола уже расположился Намджун, обсуждающий что-то с Тэхёном. Смятение на лице омеги лёгким румянцем проступает, но подбородок по привычке чуть приподнимается, а взгляд остроту приобретает. Крылья отобрать у него во второй раз не посмеют, если Намджун думает, что приобрёл послушную птичку, что по команде весёлые мелодии будет запевать, то он вскоре глубоко разочаруется.       — О, а вот и Сокджин! Здравствуй! — Тэхён с лучезарной улыбкой рукой машет, и ему плевать, что подобное обращение могут позволить друг другу только особо близкие друзья. Но Сокджин успевает отметить, что в этом поместье всё больше обыденных устоев нарушается. — Я вот у этого балбеса пытаюсь выведать, где ты спал... С ним или один?       — Не обращай внимания, Сокджин, садись, — Намджун указывает ладонью на стул по правую сторону от себя. Волосы его собраны в высокий хвост, а глаза всё также мрак в себе таят. — Он сегодня уж больно активный, поэтому проводить вечернюю и утреннюю тренировки все семь дней будет поручено именно ему.       Возмущения Тэхёна по этому поводу не заставляют себя долго ждать, с каждым его словом взгляд Намджуна становится только веселее. Им действительно приносит радость то, что они могут друг другу в чём-то досаждать.       Сокджин садится на своё место, всё ещё пребывая в шоке от вопроса Тэхёна. Совсем уже хамло границ дозволенного не видит. Сейчас ему вилку в руку загнать бы, тогда уменьшится желание в чужую постель лезть.       В семье Сокджина завтрак обычно подразумевал под собой лёгкие блюда, которые не тяготили бы желудок, здесь же запечённый цыплёнок вынуждает вновь округлить глаза. Яства определённо готовились с той целью, чтобы поддерживать силу и мощь солдата, в данном случае генерала. Из всех представленных блюд Сокджин выбирает неброский салат, который оказывается достаточно неплохим на вкус.       —Ты так и не передумаешь? — уже без прежнего задора спрашивает Тэхён, также приступая к еде.       — Нет. Это больше не обсуждается, ты своим вопросом поставил Сокджина в неловкое положение, — серьёзно заявляет Намджун, рукой отрывая кусок от цыплёнка.       От подобных “манер” вилка омеги выпадает из рук. Он всю жизнь обучался этикету, правилам поведения за столом, чтобы теперь узреть человека, которому плевать на всё это с высокой колокольни. Намджун со спокойным выражением лица откусывает кусок мяса, а затем и хлеба.       Это точно аристократ?       — Твой взгляд скоро во мне дыру прожжёт, — с полным ртом говорит альфа, искоса на Сокджина глядя. — Не люблю я с этими приборами играться, когда можно просто рукой воспользоваться.       — Но...       — Сокджин, ты тоже попробуй, так удобнее, — Тэхён отламывает кусок и удивлённому омеге. — Когда мы выходим в походы, там точно не до этикета. Удобство! Вот что играет первостепенную роль. Давай-давай, оно же тебя не укусит, поздно, добегался цыплёнок.       Слегка дрожащей рукой, но Сокджин принимает этот несчастный кусок мяса. Глаза омеги в испуге на Намджуна, а затем на Тэхёна глядят. Неужели за подобное ему не полагается наказание? Никто не осудит? Можно просто взять и откусить, не думая о нормах приличия? Всё так просто?       — Боги, это обычное мясо. Никто тебя травить здесь не собрается, чего испуганным котёнком смотришь? — Намджун уже успевает очистить свою тарелку, вытирая уголки рта салфеткой. — Я даже слуг разогнал, чтобы тебя первое время не смущали.       — Б-благодарю, — голос Сокджина непроизвольно заикается, но он чистого сердца произносит слова благодарности. О нём подумали, не посчитали за безмолвную тень.       Этот цыплёнок кажется самым вкусным из всего, что доводилось омеге пробовать до этого момента. Уголки губ чуток приподнимаются, Намджун поднял ему настроение, сам того не ведая. Пусть так и будет, вдруг ещё зазнается потом.       — Кстати, я хотел у Вас уточнить кое-что насчёт Чонгука, — вспоминает о своём решении Сокджин, когда с завтраком покончено. — Я желал бы, чтобы он был полностью привязан ко мне, других слуг не требуется, хватит и его.       — А не он тебя сегодня собирал? — вопрос в голосе Намджуна звучит искренне.       — Нет, мне поведали, что у него уже есть занятие с самого утра, поэтому Ваш слуга подготавливал меня, — неуверенно отвечает Сокджин.       — Ах вот почему я его не нашёл, — шепчет Тэхён, но его слышат и Намджун, и Сокджин. Теперь альфа пытается выловить омегу, хотя, до этого всё было наоборот, это за Тэхёном все бегали, пытаясь ухватить частичку его внимания. — Намджун, тебе не кажется это беспредельным? Он только вчера приехал, а сегодня его работой загружают с самого утра. Это как так вообще?       Не хочется признавать, но Сокджин в данный момент полностью на стороне Тэхёна. Пусть Чонгук и слуга, но с первого дня возникает ощущение пренебрежения.       Губы Намджуна незаметно поджимаются, а густые брови к переносице сходятся, выдавая озадаченность мужчины. Он уверенно обещает Сокджину, что поговорит с дворецким и решит данный вопрос.       Омега всматривается в тёмные очи и ловит себя на мысли, что верит Намджуну, чувствует, что тот не откажется от своих слов. Пусть и боязно, пусть сомнения постоянно жалят, но Сокджин не желает закрываться полностью от этого мира. Вдруг этот брак не столь и ужасен, как омега успел себе выдумать?       После завтрака Намджун просит Сокджина следовать за ним, и через некоторое время оба оказываются на тренировочной площадке, что располагается за поместьем. Гладкая травяная поверхность, подобно зеленому бархату, разбивается на равномерные участки, обрамленные аккуратными рядами цветущих роз, которые источают нежный аромат. На краю площадки растут величественные деревья, их зелень создает приятную тень, где можно укрыться от палящего солнца.       — Умеешь пользоваться каким-либо оружием? — бросает альфа, вытягивая лук из стойки для охотничьего снаряжения.       — Нет... — Сокджин от чего-то стыд испытывает, будто его авторитет в глазах Намджуна значительно падает. А кто его мог подобному научить? Однажды он пытался попробовать с Юнги, и напоминание того дня до сих пор на лице красуется.       — Чимин просто прирождённый стрелок, — с теплотой делится альфа, произнося имя брата. Облик его мягкие черты приобретает, стирая всю серьёзность и уступая место невозмутимости. — Его ещё отец учил, как правильно тетиву натягивать, какую стойку необходимо принять, какой лук лучше подойдёт. Признаюсь, что стреляет он лучше меня. Как бы я не пытался, а победить его у меня не удаётся до сих пор.       Сокджин слушает внимательно, ухватывается за каждое слово с особой жадностью, ведь это тот самый момент, когда альфа сам делает первый шаг к сближению. Мужчина позволил себе расслабиться рядом с омегой, снял маску дикого зверя, становясь обычным человеком, что не носит бремя генерала королевской армии. Минуты эти ценны, теплотой в сердце отзываются, и Сокджин сам не замечает, как нежная улыбка на лице расцветает.       Альфа делает несколько шагов назад, принимая правильную позицию для выстрела. Ткань его рубахи мощные руки обхватывает, в плотную прилегая. Тело Намджуна действительно достойно того, чтобы быть живым вдохновением для скульпторов и художников. Тихий выдох и стрела разрезает воздух, попадая чуть мимо красного круга, который нарисован в центре мишени.       — Как я и говорил, Чимин бы точно попал бы, — говорит альфа, опуская лук. — Хочешь попробовать?       — Но я... Я понятия не имею, что нужно делать, — Сокджин руки вперёд выставляет, удивлённо ресницами хлопая. Это только будет дополнительным шансом перед Намджуном сильнее опозориться. — Моя стрела даже к мишени не долетит.       — Не стоит так паниковать, я покажу и расскажу, — Намджун без разрешения притягивает за локоть напряжённого, словно та самая тетива лука, омегу к себе. — Расслабься, я ничего тебе не сделаю.       Но привкус паники всё также держится горечью на кончике языка. Как можно расслабиться, если прямо в шею дышит альфа на голову выше тебя и в два раза шире в плечах. Стоит Намджуну сильнее надавить, и Сокджин почти сразу же треснет. Из-за разницы в габаритах омега чувствует себя бессильным, как овца среди волков.       — Думай о цели, как о чем-то, что ты хочешь достичь, — шепчет альфа, аккуратными движениями корректируя стойку Сокджина. Голос его необычайно мягок, подобной интонацией общаются, когда не желают напугать. И омега в очередной раз признателен мужчине за чуткость и внимательность. Паника начинает тлеть, словно уголёк в камине.       Он послушно смотрит на мишень, но его мысли сбиваются, когда омега ощущает тепло Намджуна рядом. Руки альфы, обнимающие Сокджина в этот момент, становятся опорой, а волнение, пробегающее по телу, напоминает искры, которые разжигают что-то давнее и неосознанное.       — Чувствуй натяжение тетивы — она словно может стать частью тебя, — продолжает Намджун, наклоняясь ещё плотнее.       Их лица оказываются так близко, что Сокджин может ощутить тёплое щекочущее дыхание альфы. Ладони предательски потеют, а дыхание чаще сбивается, делаясь то редким, то слишком частым. Хорошо, что тело ещё можно контролировать и Сокджин не трясётся, как лист на ветру. Омега ощущает, как его щеки начинают гореть, а во рту возникает противная сухость, но он застывает на месте, позволяя Намджуну полностью направлять себя.       Что-то волнительное вынуждает сердце забиться чаще. Тетиву натягивать оказывается достаточно трудно, вряд ли Сокджин справился бы без поддержки альфы. Уверенность в том, что ничего дельного у него не выйдет, плотно заседает в голове. Но тяжело взять и признать возможность будущей ошибки, разочарование в себе уже начинает плотным туманом оседать, отчего рука слишком сильно в сторону дёргается. Сокджин даже веки зажмуривает, будто его здесь нет и не ему разбираться с проблемами.       — Не умею я слова нужные подбирать, но тебе действительно стоит отпустить напряжение в своём теле и выровнять дыхание, — Намджун возвращает руку Сокджина в прежние положение, прося вторить за его вдохами и выдохами. Постепенно, но у омеги что-то дельное да выходит.       Только бы не ошибиться.       — Отпускай.       Стрела попадает в самый край мишени. Ещё немного, и вылетела бы за её пределы. Сокджин сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, а лицо заливает горячая волна смятения. Он почти промахнулся, просто по воле случая этого всё же не произошло. Но губы сильнее поджимаются от накатывающей горькой досады. Перед глазами образ Джухёка возникает, словно Сокджин вновь дома, вновь его будут отчитывать за ошибку, а затем и наказание назначат.       — У тебя всё же получилось, а говорил, что стрела не долетит, — подмечает Намджун, ободряюще касаясь плеча омеги. — Что-то случилось? Ты как-то сильнее побледнел.       — Я же Вас предупреждал, что ничего не выйдет, — медленно произносит Сокджин, стараясь вернуть лицу былое равнодушие. — Не стоит притворяться и хвалить меня за подобный позор. Прошу, будьте честны, мне так будет легче.       На слова омеги Намджун долгое время не отвечает, лишь хмурым взглядом прожигает. Атмосфера сворачивает совсем не в ту степь и с этим желательно что-то сделать.       — С первого раза почти ни у кого не получается. Не стоит быть к себе столь критичным, ведь ты на начальной стадии обучения, да и в целом, лук впервые в твоих руках оказался, — твёрдым, не терпящим возражений, голосом заявляет альфа, становясь напротив насупленного Сокджина. — Воины проходят тяжёлые ежедневные тренировки, дабы достигнуть определённого мастерства, и порой на это уходят годы. Я – живой пример тому. Сокджин, тебе стоит понять, что не всё выходит с первого раза, необходимо стереть из разума идеальную картинку и принять суровую реальность. Это понятно?       Был бы Сокджин кошкой, то определённо громко бы зашипел, но он отводит голову в сторону и незаметно кивает головой. Всё, что сказал альфа, несёт в себе правильный посыл, но разве значимость Сокджина от этого не уменьшится? Вдруг Намджун рассказал про умения Чимина, чтобы его пристыдить и это совсем не акт доброжелательности и выстраивания доверия?       — Вы сегодня удивительно разговорчивый, — подмечает Сокджин, уходя от неприятной темы. — Этому есть причина?       Не желает Намджун именно в этот момент поднимать ещё более тягостный разговор, но времени его избегать просто не остаётся. Хотелось расслабить омегу и сделать так, чтобы состояние шока или чего-то не особо хорошего быстро прошло.       — Кхм, ты не подумай, что это всё подстроено и мне что-то от тебя нужно, — с далека начинает Намджун, поражаясь, что не может просто всё в лоб произнести, хотя до этого позволял в сторону Сокджина достаточно грубые высказывания. — Ты же видел, что с нами прибыли двое королевских слуг?       — Да, но к чему этот вопрос? — лёгкий ветерок треплет каштановые волосы, что кончиками касаются серьёзных глаз. — И не беспокойтесь, с меня то уж точно нечего взять.       Слишком всё туго идёт, слова нужные в голове не возникают. Намджун делает глубокий вздох, напряжённые плечи выдают в нём некую тревожность, его что-то беспокоит.       — Признаюсь, увиливать совсем не в моём характере, но...       — Но?       “Но с тобой у меня всё выходит не так, как запланировано. Ты ураган, разрущающий мою стабильность”, — остаётся не произнесённым.       — Эти слуги приехали сюда не просто так, у них есть своя задача, которую они должны сегодняшней ночью выполнить, — по лицу Сокджина становится ясно, что ничего толком он не понимает, но всё равно настороженно хмурится, чувствуя, что где-то кроется подвох. — Ты же знаешь традиции, и то, что должно следовать после обряда и празднования?       Омега застывает на месте, брови его сильнее сходятся к переносице. Намджун сразу видит, когда нужная мысль доходит к Сокджину. Тот в момент меняется, теряя весь былой запал злости и досады.       — Неужели это... брачная ночь? — голос омеги испуганно вздрагивает, а тонкие руки непроизвольно хватаются за плечи, будто таким образом Сокджин себя защитит.       И как он мог расслабиться и забыть об этом? Так ещё учитывая, что их брак связан приказом короля, стоило заранее открыто обсудить данную тему, но всё было тихо, и не хотелось тревожить “осиное гнездо”. В представлении Сокджина, интимная близость с альфой это что-то болезненное, что-то такое, отчего страх из самых глубин просыпается. Ты должен отдать своё тело в руки другому человеку, но что делать, если ты ему не доверяешь? Вдруг в голове Намджуна что-то внезапно щёлкнет и он потеряет контроль, а Сокджин только пискнуть сумеет, оставаясь в цепкой хватке альфы без возможности сбежать.       Мало того, что Сокджину предстоит первая близость с альфой, так она ещё должна быть официально подтверждена сторонними зрителями. Конечности в миг холодеют, как и само нутро, губы безудержно дрожат, стоит попробовать что-то сказать. Внутри омеги разворачивается целая буря, в то время, когда снаружи проявляется лишь малая часть того хаоса, что творится в душе.       — Я понимаю, что подобное тяжело принять... — альфа неловко чешет затылок, отводя взгляд.       — Не понимаешь, — бледными, потерявшими всякую краску губами шепчет Сокджин.       — Тебе стоит принять то, что мы оба находимся в затруднительном положении. Думаешь, я желаю кого-то насиловать? В твоих глазах я действительно не ушёл далеко от животного?       А что Сокджин ответит? Чем Намджун может поклясться в своей добропорядочности? Очередной проказ судьбы, очередной ожог, а за ним и вечный душевный шрам, которых у Сокджина полно. Альфе не стоит сравнивать их ситуации, за свои годы он то определённо не первый раз будет вступать в интимную близость, чего ему беспокоиться.       — Я хочу обратно в покои.       — Хорошо, я провожу, — Намджун откладывает лук, и оба в тяжёлом молчании, висящем в воздухе грозовой тучей, возвращаются в поместье.       Подоспевший дворецкий Ёнгван молча склоняет голову, седая копна волос старика удивительно тщательно зачёсана назад, делая его вид более строгим. Одним взмахом Намджун даёт понять, что его услуг пока не требуется, поэтому дворецкий быстро исчезает, словно выдуманный мираж.       — Значит... ночью? — Сокджин выглядит настолько несчастным, что Намджуну приходится сдержать своё резкое желание обнять омегу и хоть как-то поддержать. Вряд ли он согласится принять даже малую помощь от альфы в данный момент.       — Да, тебя приведут в мои покои.       Сокджин делает кивок и молча закрывает двери, он ждёт звука удаляющихся шагов, но тишина продолжает длиться некоторое время. Вскоре Намджун всё же уходит, и ослабленный Сокджин оседает на пол, зарываясь руками в волосы. Эмоции настолько переполняют душу, что кажется ещё немного и омега просто взорвётся. Хочется царапать себя, бить всё, что попадётся под руку, но Сокджин беспомощно утыкается лицом в колени, до боли кусая губу.

***

      Ни на какие движения Сокджин не реагирует, когда трое слуг, в том числе и бледный Чонгук, собирают его к брачной ночи. Друг влетел, как вихрь, стоило узнать о новости, но Сокджин сохранял молчание и не отвечал на вопросы. Тогда Чонгук понял, что всё серьёзно и отстал со своими расспросами, сохраняя тишину до сих пор.       Умывают Сокджина различными душистыми маслами, в волосы вплетают небольшие украшения-бусины, схожие с теми, что так любил Сухёк. Облачают омегу в белоснежную рубаху, у которой от воротника отходят две ленты, завязываемые в бант. Кто-то пытался прикрыть шрам, но Чонгук оттолкнул назойливого слугу, беря завершающие штрихи на себя.       — Вы можете уйти, я знаю, где покои Господина Пака, — Чонгук смотрит на напыщенных слуг, что не желают его слушаться, но когда просьбу повторяет Сокджин, то всё же с недовольными лицами уходят.       — Со мной всё в порядке, не нужно таким жалеющим взглядом меня прожигать, — Сокджин и сам пытается в свои слова поверить, но нет, он не в порядке. Ему страшно. Страшно так, как загнанному в угол лисами зайцу.       — Я вижу, что это не так. Мне жаль, что я не могу Вам помочь, видя, как Ваше сердце кровоточит, — искренне говорит Чонгук, поправляя выбившуюся прядь. — Я буду молиться Богам, чтобы всё было хорошо. Это единственное, что мне остаётся.       С губ Сокджина слетает слово благодарности, и он крепко обнимает Чонгука, будто этот омега – последнее его спасение, его единственный неугасаемый луч надежды на лучшее. Тепло и хорошо, отпускать друга совсем не хочется, поэтому хватка рук становится сильнее и отчаяние. Со стороны их объятие кажется печальным, словно они прощаются навсегда.       Сегодняшняя ночь опорочит Сокджина, отяготит его жизнь вечным позором, и омега не уверен, что справится со всем этим.       Сердце неугомонной птицей бьётся о грудную клетку, когда Сокджин останавливается перед дверью в покои своего супруга. Нет никакой храбрости, чтобы самому её открыть, поэтому это делает Чонгук, бросая последний тоскующий взгляд, и делает шаг назад, затворяя путь для выхода.       С поникшими плечами Сокджин оценивает окружающую обстановку, видя богато украшенную постель, что в огне свечей выделяется. Беглым взглядом омега пытается за что-то ухватиться, но в комнате оказывается достаточно темно. Плотные шторы завешаны, не давая лучам луны проникнуть в покои. Пройдя ещё дальше, Сокджин замечает знакомый силуэт, и во рту становится сухо, а дыхание учащается. Силуэт выходит из тени, и узнать в нём Намджуна становится возможным. Он всё в той же одежде, что и был до этого, видимо, таким особам, как он, подобные церемонности, коими был отягащён Сокджин, можно избежать.       — Ты всё же пришёл, — на лице альфы тяжело различить эмоции. Он берёт одну из свечей и с помощью её поджигает те, которые находятся на небольшом столике, стоящим поодаль кровати.       — А у меня был выбор? — теперь, когда света стало больше, Сокджин пытается найти королевских слуг, но их нигде не видать. — А где...       — Если у Тэхёна всё получится, то они придут, когда будет слишком поздно или вообще не явятся. Присаживайся, — Намджун, как и утром, указывается на место, приготовленное для Сокджина. — Выпей, так полегчает, выглядишь бледнее полотна.       Ничего не понимающий омега садится, но на бокал с вином глядит с подозрением. Намджун на подобное закатывает глаза и сам немного отпивает, опять предлагая Сокджину напиток.       — Что я должен делать? — смущающе, с явным страхом, спрашивает омега, чувствуя, как горьковатый вкус вина оседает на языке.       — Боги, не знаешь, что такое секс? Не проходили? — с усмешкой отвечает Намджун, вновь наполняя свой бокал.       Конечно Сокджин знает, что это такое, просто на словах. А теория и практика имеют свойство кардинально отличаться, вот поэтому омега и пытается уточнить, дабы избежать ещё большего позора.       — З-знаю, — Сокджин делает повторный глоток. — Но слуг же не будет, может... и нам не нужно ничего делать?       — А если они резко заявятся, а у тебя причёска аккуратная, вся одежда на месте? — слова Намджуна не оспорить. — Держи ещё.       — Вы пытаетесь меня опоить?       — Нет, так ты немного расслабишься, у тебя с этим заметные трудности, — в отличии от Сокджина, мужчина ведёт себя совсем непринуждённо. Скорее всего он пил и до прихода омеги.       Время течёт предательски медленно, и Сокджин с настороженностью прислушивается к каждому шороху за дверью, но в такие моменты Намджун опять предлагает выпить, только омега уже отказывается. Такими темпами он точно опьянеет, голова и так кажется немного “не своей”, а конечности тяжёлыми и не поворотливыми.       — Твои феромоны уже не столь терпкие.       Альфа встаёт с места, подавая руку слегка растерянному Сокджину. Ноги кажутся необычайно ватными и непослушными, Намджун не зря придерживает его за талию, хотя и сам слегка шатается. Дойдя до кровати, они оба просто валятся на неё, чувствуя приятную мягкость перины.       — Я хотел спросить... — медленным, слегка охрипшим, голосом тянет альфа. — Что ты почувствовал, когда я тебя поцеловал? Тогда... на свадьбе.       Сокджин мог ожидать любую фразу, любой вопрос, но только не подобный. Почему альфу это интересует? Ответить сразу не выходит и Сокджин мысленно возвращается в тот день, пытаясь вспомнить свои ощущения.       — Мне... Мне не было противно или что-то в этом роде, — со стороны Намджуна слышится смешок, и Сокджин со смелостью, приобретённой при помощи алкоголя, толкает альфу в бок. — Я представил, что это поцелуй любви, и что я действительно счастлив, люди вокруг испарились и ...       — Остались только мы вдвоём, — завершает фразу Намджун. — Твой внешний вид заставил и меня забыться, в этом свадебном наряде ты напоминал прекрасного ангела, но было тяжело смириться с тем, что подобные чувства кто-то ещё может во мне пробудить. Я думал ты только красотой обладаешь, но твои мысли, твои переживания и за мою несуществующую пару, показались достаточно рассудительными для такого юноши.       Глаза Сокджина прикрываются, а смущение на щеках розовыми пятнами расплывается. Алкоголь знатно так раскрепостил альфу, развязав тому язык. Стук, разбушевавшегося сердца, оглушает своей мощностью. Слова, произнесённые Намджуном, о красоте омеги стрелой смущения прямиком в душу врезаются, а мужчина ещё смел утверждать, что является никудышным лучником. Выходит, что Сокджина нагло обманули.       Сокджин взглянуть в тёмный омут глаз альфы не решается, боясь собственной реакции, но Намджун сам решает все сомнения омеги одним вопросом, вынудив того в оцепенении замереть.       — Могу ли я тебя вновь поцеловать? — доносится до ушей удивительно тихий и несвойственно мягкий голос альфы, а затем он приподнимается, оказываясь лицом к лицу с Сокджином.