Mayday

— Ты любишь их. — Они создают оружие против всей твоей расы, а ты говоришь мне это? Им обоим на это нечего ответить. Да и не надо. Они теперь едины. Однако правда не очень хорошо совместимы. Но у них вроде как был план. Про который давно можно было забыть. Гарри запирает дверь в свою комнату. Окна уже наглухо зашторены. Все обитатели семейного поместья, которые, как надеется не побеспокоят его, убеждены, что ему нужен отдых. Театрал любитель. Чужое возмущение вспыхивает в его голове, заставляя лишь ухмыляться. Зато тем меньше вопросов. И парень вновь смотрит на экран монитора, где отображались видео со скрытых камер. Смотря на этот детский сад. Ясельную группу, что собралась за одним столиком. Одному из них правда за двадцать с чем-то годиков, другие два еще постарше, намного, но их даже такой возраст не останавливает участвовать в этом. Неужели они правда считают, что он настолько идиот? Найти тайную лабораторию отца-злодея и оставить все вот так? Хотя она, конечно, немного потрепана. Частично разрушена. Там ведь никто не убирал после того погрома, что был устроен. Но все еще функционирующая и восстановленная отцом и доктором Октавиусом. Теперь обсуждающих и реализовывающих тайный план по созданию сыворотки против симбиотов. — Ты правда это хочешь? Этот вопрос больше для него самого. Что вновь закапывает в глубины противоречий. Предательское "а вдруг меня все же держат за идиота" заставляет всматриваться в картинку на экране. Что если они знают? Про натыканных жучков, скрытых камер и следящих программ, что были заранее им заботливо установлены. Что если просто позволяют? Наблюдать, быть в курсе. Показать свое якобы... доверие? Абсолютно идиотская затея, когда Гарри является хостом того существа, чьего сородича как бы желают убить. Хотя они сами хотят помешать Дрейку, но не суть. Он желал видеть боль своего отца, смотрящего на уничтоженное детище. Именно поэтому были оставлены те уродливые обломки. На обозрение. Чтобы было понятно, что его родной сын, именно он, уничтожил все, что осталось от Зеленого Гоблина. Но видит лишь их взаимодействие, совместную работу, слушает очередные идиотские шутки Питера, нравоучения отца, их научные дебаты... Все это слишком не похоже на постанову. Все это... все еще больная рана. Осталось только вспомнить, что сюда пришел не за этим. — А если я должен был умереть? — Гарри практически шепчет это. Проклиная себя. Ненавидя себя за эти слова, что все же покинули его рот. — Что если я... Я хотел умереть. Говоря это уже громче. С отчаянием безумца. Смотря на нее. Не зная что желает увидеть в ответ. Отвращение? Осуждение? Понимание? Правда у него возникает осознание другого. Что отчасти, вся эта идея со психотерапией провальная попытка, когда не можешь рассказать все. Ведь раскрытие их личностей, та грань в откровенности, которую просто не может пересечь. Не потому, что не хочет. Да он желал бы во все услышанье объявить, кто такой Человек Паук. Пусть на него начнут охоту, пусть... Его, наконец, кто-нибудь убьет... Вот только уверенности, кого же видит мертвым после отца, так и нет. Себя, своего лучшего друга, кого-то из дорогих им людей? И Гарри хотел бы сказать, как ему наплевать на других. Как он ненавидит других. Но пока получалось ненавидеть только себя. За слабость. Пока, единственное пятно спокойствия в этом кабинете, перед его глазами полных слез, пыталось настаивать, что все не так. Просто нужно время. Что после того, как поймет, что же его гложет на самом деле, что прячется за пожеланием смерти отцу и мести, будет лучше. Что вместо попыток пустить свою жизнь под откос, жизнь действительно начнется заново. Что с болезнью, внезапной шизофренией, с отцом в коме, с давлением корпорации - со всем этим возможно справиться. — Пора. Гарри слово очнулся. А серовато-голубоватые нити, вытянувшиеся из его руки, удерживают, слегка покачивая, ампулу, что была в руке несколько минут назад. Плохо. Он все же похоже отключился, поддерживаемый в стоячем положении личным экзоскелетом. В его руке вновь эта ампула. Проклятие и спасение их семьи. Помнилось не так уж и много. Судороги своего тела, конвульсии в попытках выкашлять свои легкие. Темно-алый сгусток на белых простынях. Бессилие. Шум и круговорот то лиц, то человеческих голосов. Как он все же попал в больницу для него загадка. Может все же был под чем-то. Но в голове оставались отдельные куски, кадры воспоминаний. Печальное лицо навещающего Бернарда, смазанные белые пятна стен и постельного белья и куча бумаг, что постоянно ему подсовывали. Бесчисленные анализы, выматывающее ожидание чего-то. Как оказалось он буквально пытался выкашлять свои легкие. И те кровавые сгустки часть эпителия с гноем. Гарри, в отличие от своего отца, что был еще в коме и видимо всем чем мог и держался за эту жизнь, готов был к смерти. К скорой. Как предполагалось лично ему. Которую что-то придерживало. И можно было бы просто сбежать. Прекратить лечение. Или найти другой способ наконец завершить эту бессмысленную трату чьего-то времени. Своих нервов и сил тоже. В близи от различных медицинских препаратов и инструментов это сделать не так сложно. Вот только врачи, снующие туда-сюда, продолжали что-то спрашивать, совали свои бумажки в его лицо. И Гарри был и так, в не так уж и в хорошем расположении духа. Смотря на них, совершенно не понимая, а что они то от него хотят. Вообще-то это у него должно быть куча вопросов. Почему меняется план лечения, что там по операции, которая планировалась и обсуждалась и входе которой хотели вырезать часть легкого. Но требовали отвечать ему. Говоря, что у него что-то необычное в его крови. Похожее на то что нашли в крови его отца. Младший Озборн лишь отмахивался. Рассеяно переведет взгляд обратно на экран монитора. Смотря на лицо отца. Уверенности, как много хочет знать, у него тоже нет. Были лишь факты, доказательства. Сожжённые и уничтоженные им же. Развеянный пепел не вернуть, да и не планировалось тогда. Ему хотелось все это спрятать раз и навсегда. Оставить лишь труп самомнения отца, возможно в назидание. Напомнить. Но теперь... Чтобы почувствовал бы его отец, когда узнал бы, что его детище, вообще-то, живо. Даже улучшено его же сыном. И Гарри вставляет ампулу в уже подготовленный ингалятор. Надевая маску, садится в кресло. Расслаблено начиная дышать. Ожидая, когда доработанная сыворотка Зеленого Гоблина, начнет действовать. Все же он был тем еще идиотом. А может остается. Что в итоге сбежал из больницы. Желая проститься. С домом. С историей. И с, вечно напоминающим насколько его сын недоумок, галлюцинацией отца. Ядовито выплевывающему разочарование. Которое нашло отклик в слабой вспышке ярости. Из последних сил тогда полетело что-то в зеркало. И черт его дернул зайти туда... И очнуться навсегда другим. Увы, его мозгов хватило сложить все. Не заметить костюм Зелоного Гоблина было не возможно. Как и оружие, глайдер. В пустой от ошеломления всем этим голове картинка вырисовывалась лишком четко и ярко. Не позволив ему заметить то на что он оперся, спасительной попытке не упасть. Откуда ему было знать, что отец сыворотку принимал аэрозольно? Хотя Гарри не вылечился прям сразу. Он ведь не зашел в капсулу. Всего лишь был рядом. Однако того газа, что он вздохнул находясь рядом с незакрытой капсулой, оказалось вполне достаточно. Чтобы вновь оказаться в больнице. Вновь подвергаться обследованиям и бесконечным вопросами врачей. Которых волновало — а как так получилось? Как так получилось, что состояние пациента улучшилось. Закрыв газа, просто дышит, в ожидании, когда симбиот с сывороткой, поможет его телу вновь стать прежним. Ведь клетки его организма из-за их несовместимости внутри него умирают. — А вот это может сработать. Гарри сперва даже не замечает, как сероватое щупальце уже закрыло окошко с трансляцией, ловко управляя компьютерной мышкой. Открыв и пролистав документы с экспериментальными расчетами, что было прикидывала та троица. Теперь похоже у них, наконец, новый план. Гарри отчаянно пытается. Не вспоминать тот вечер. И не потому, что видел... Перед ним куча перемешанных бумаг, где ручкой им же, хаотично и нервно, выделены фрагменты текста и формул. Его и отцовские анализы крови. Исследования отца, если это все еще можно называть просто исследованиями. И стараясь не поддаваться эмоциям. Уже правда успел. Судя по смеси запахов гари и бетонной пыли, обломкам и всему то, что просто стало мусором. Когда? Когда в момент того разговора? В момент той близости и понимания, о которой Гарри не смел никогда просить? Или раньше? — Я исправлю вину перед тобой... — объятия отца и обещание. Последняя их встреча. А потому что мучительно хочет понять лишь одно. Почему в его крови были следы сыворотки до его попадания в лабораторию отца?