Путешествие в Кормир

- Нет! Адово пекло, Гейл! Что ещё это может быть?! Котелок в руках Гейла бешено дёрнулся, выплеснув половину воды в костёр, волшебник схватился за грудь, не ожидав, что уютное молчание, прерываемое медитативным звуком деревянной ложки, скребущей по чугунному дну, оборвётся так внезапно. Вскочивший со своего спальника Астарион, схватившись за голову, метался где-то за кругом света, отбрасываемым костром. - Мистровы панталоны, Астарион, - простонал Гейл, умоляюще сведя брови. – Если хочешь убить меня, сделай это наиболее конвенциональным способом - кинжалом. Спасибо. Теперь – что случилось? - Это ты! – обвиняюще ткнул в него пальцем Астарион, выглядел он одновременно разгневанным и в равной степени восхищённым собственной догадкой. – Любой человек в случае опасности рефлекторно потянулся бы к предмету, который ему поручено защищать, моя нечестная прелесть. Но ты не бросился бежать, не схватился за свою сумку, твои руки не дёрнулись к карманам. Ты – дар для леди Калэдней, не так ли? – взгляд Астариона сделался сочувственным, и он с театральным сожалением покачал головой: – О, детка, этот твой маленький фетиш на власть... Гейл поперхнулся воздухом от возмущения. - Фетиш на власть?! - Ох, мы будем притворяться, что это не ты всю дорогу к нетерийскому мозгу строил планы по обретению божественности? - Ты собирался убить семь тысяч живых существ! - «Живых» - слишком сильное слово, моя радость. И мы не меня разоблачаем, а тебя, - артикулируя каждую букву, произнёс Астарион и впился в Гейла взглядом. - Постой, погоди… - волшебник поднял руки в защитном жесте, неверяще усмехаясь. – Во-первых, возвращаясь к посылкам, едва ли один орк - достойный повод бежать для Гейла Декариоса. Во-вторых, твои выводы… ты ждал, когда он нападёт на нас, чтобы посмотреть на мою реакцию? - И что с того? - То, что это не очень-то по-геройски, - холодно откликнулся Гейл и мрачно продолжил: – Кто-то мог умереть. - Да. И этого не случилось, - в голосе Астариона зазвучало раздражение, он хищно придвинулся, удерживая чужой взгляд. – Оставь игры, волшебник, скажи правду, это ты – то, что должно быть доставлено ко двору Кормира? - И кем ты меня там видишь? – прищурив глаза, спросил Гейл. Астарион фыркнул. - Я не архимаг и не богатая вагина на троне, в чьём подчинении целая страна, откуда мне знать? Придворный маг? – скучно произнёс Астарион и, окинув его долгим, пренебрежительным взглядом, чувственно прошептал: – Питомец? Гейл ощутил, как по шее прокатилась разгорячённая кровь, как щёки его налились жаром – стыда, нетерпения, возбуждения. Пускай Астарион не знал, о чём говорил, его слова, звучавшие как ревность, пробудили в волшебнике самую примитивную реакцию – отвечать желанием на интерес. На одну секунду он почувствовал себя желанным, и это вскружило ему голову так, будто Астарион кидал к его ногам весь мир со всеми чудесами. Подумать только, вампир решил, что его – Гейла – передают леди Калэдней для утех, сошёл ли он с ума? Свихнулся, перебирая в уме, словно селунитские чётки, его лучшие качества? Гейл прикрыл глаза, брови его страдальчески сошлись. - Ты не узнаешь, что за дар я несу. Не узнаешь, ни как его у меня отнять, ни где я его храню, - распахнув потемневшие глаза, отрезал Гейл. – Возможно, тебя утешит, если я скажу, что ни для тебя, ни для меня он не имеет никакой ценности. - Значит, это не ты, - ровно сказал Астарион и резко развернулся, направившись в чащу; так, словно мир не сдвинулся, и не завертелся, истово кружась, вторя бедной Гейловой голове. В Даггерфорде их встретили подозрительно радушно. Как позже выяснилось, селяне безусловно Астариона опасались, но их местный волшебник недавно взорвался (вторая самая частая причина смерти волшебников), и они находились в острой нужде: половина заклинаний, наложенных на поля, дома, скот и утварь, требовали обновления. Удалось не только запастись припасами, но и подзаработать. К середине приближался киторн, солнце теперь сопровождало их чаще, чем сумерки, а ветер приобрёл влажную весеннюю нежность, уже не было дня, когда бы они по-настоящему мёрзли, всё чаще спускались с голов капюшоны, и блаженно грелись озябшие кромки эльфийских ушей. Бусинка, освоившись, полюбила их обоих. До чего приятно было гладить её лоснившуюся здоровьем и чистотой шкуру, до чего радостно было протягивать руку и видеть, как животное доверчиво прикрывает сизые веки. Урчание её прерывалось глубокими, грудными всхрапываниями. - Чудесная скотина, - довольно хвалил её Астарион, почёсывая бычью шею, пока Бусинка высоко задирала усатую морду, подставляясь. Пейзаж вокруг тоже менялся, им предстояло преодолеть переход Истишии, дубовые рощи исчезли, на их место пришли болотистые леса, раскисшая почва чавкала под лапами, в воздухе стоял густой, кислый дух, известковые гребни вздымались на корнях. Зелень выглядела молодой и водянистой, и даже склизкая кора прозрачно слезилась. Лагерь выбирали так, чтобы можно было устроить лежаки на плотно росшем клевере или мхе. Духота леса умалялась сухим теплом, которое шло от костра. Ночью двадцать первого киторна они спали плохо. Гейл почувствовал потребность встать, и Астарион чутко отреагировал на движение, оторвав голову от спальника. - Естественная нужда. - Не уходи далеко, прелесть. Провалишься в болото, не успеешь даже булькнуть, - мрачно хохотнул Астарион. Гейл ничего не ответил и двинулся туда, откуда они пришли днём. Он ценил свою жизнь и не собирался шататься по незнакомым местам. Ночь, гулкая, горестно-чёрная, как шаритская жрица, едва позволяла пробираться вперёд. Гейл трогал воздух руками, натыкаясь на загадочные осклизшие стволы и листву. Он сам не знал, что сорвало его с удобной лесной подстилки и погнало во тьму, пришлось соврать, чтобы не выглядеть безумцем. В самом деле, долго ли он собирался беспомощно бродить, как сумасшедший, с вытянутыми вперёд руками? Внезапно Гейл понял, что не знает, где их лагерь; его, словно ледяною плетью, обдало мурашками, бросило в пот. Сделав резкий шаг назад, он наткнулся на дерево и чуть не расшиб лоб. Бровь с правой стороны загорелась болью, и Гейл почувствовал, как неожиданно обильно потекла по лицу кровь. Кровь! Облегчение охолонуло его – Астарион должен заволноваться, почуяв, что он ранен. Нужно было ждать и не двигаться. Гейл прижался спиной к стволу, под бархатной ночной рубахой кожа стала липкой, цепляя складки ткани, природа вокруг прела, и этот запах – водянистой сладости, древесных соков – дурманно окутывал голову. Веки слипались, на него наконец накатывал сон, чарующей, баюкающей синевой. Гейл пригляделся, разбирая в синеватом мерцании перед глазами нити Плетения, и испуганно встрепенулся, осознав, что тяжесть сна наваливалась на него с чудовищной силой, слишком стремительно для естественного процесса.

…

Глиммок Косноязычный, вопреки своему обидному прозвищу, был крайне образованным гоблином. Лелея амбициозную мечту захватить замок Драконьего копья, где гномий анклав оборудовал мифриловую кузню и изготавливал лучшее на Побережье мечей оружие, Глиммок понимал, что его сила для ведения войны должна лежать за пределами доступных гномам стратегий. Обладая также таким качеством как осторожность, которую отделяла от трусости и мечтательности тончайшая грань, Глиммок выделил огромное количество ресурсов на создание разведывательной сети, состоявшей из отрядов гоблинов-лазутчиков, система связи между которыми позволяла в любой момент перейти к молниеносным манёврам. Очень гордясь своей грамотностью, Глиммок снабдил гоблинов почтовыми птицами, которые добирались до него гораздо быстрее, чем могло бы двуногое существо. Единственным слабым местом этой системы было тотальное, дремучее невежество сородичей Глиммока, которые не умели ни читать, ни писать. А потому каждый из отрядов нуждался в собственном учёном рабе. Когда Гейл очнулся, он приподнялся из сидячего положения на колени, почувствовав, как искололо судорогами затёкшие икры, и понял, что связан по рукам и ногам, плечи его были вывернуты назад, на глаза давила повязка, а во рту, по ощущениям, лежал камень, выплюнуть который не позволяла тонкая тряпка, впивавшаяся в уголки губ. Судя по тому, как мягко касалось лица солнечное тепло, для Гейла наступило утро следующего дня. Голова казалась мутной, мучительно простреливало болью правый висок, хотя никаких травм, помимо рассеченной брови, волшебник на себе не ощущал. - Очухался! – раздался резкий женский голос, и по акценту Гейл безошибочно определил, что говорившей была гоблинша. – Ну, ослиная моча, хочешь его развязать, Хряп, а? Эт мягкобрюхий слизень тут же нас прикончит, стоит снять с него намордник! Гейл мысленно сдержанно похвалил сообразительную особь. Именно это он и собирался сделать. Если только гоблины уберут кляп и повязку с глаз, он сможет вызвать Слепоту, а затем применить Туманный шаг, для всего остального понадобятся руки. - Не бушуй, Жулька! Как он будет читать письмо, ежели у него рот заткнут? - Слизень не будет ничего читать, ты, клоповья писька! Волшебника надо кончать и найти крошечного учёного человечка, полуёбка! Гоблины громко топтались рядом, бряцая оружием, их смрад достигал носа Гейла, заставляя морщиться. Отвращение и страх так разогнали его сердце, что от пульсации в ушах усилилась головная боль. - Этот опарыш нам не браток, а? – продолжала взведённая Жулька, сплюнув под ноги. Ощущение присутствия стало вдруг невыносимым: Гейл понял, как близко она подошла, почувствовав клинок возле шеи. – Или чё, чернявенький? Гейл замычал, пытаясь передать ей своё яростное отрицание, ему было омерзительно унижение, которому его подвергали, и больше всего он боялся, что гоблинша поймёт его страдания по-своему – не было более ненавистной мысли, чем позволить ей думать, будто он умоляет о пощаде. Лезвие впилось в кожу, позволяя ощутить безупречную остроту заточенного серпа, всё тело охватила предсмертная слабость, Гейл судорожно втянул носом воздух, и следующее, что он почувствовал – гоблинская кровь ошпарила его, попав на лицо и грудь. Волшебник вздрогнул, ошеломлённо отпрянув. - Упырь! – высоким голосом завопил Хряп, но его крик тут же оборвался бульканьем. Воздух наполнился движением – лучистым, быстрым, лёгким. Гейл, не глядя, знал, как его друг метался от одной жертвы к другой, как мягко падали на землю отсечённые головы, с блеском отделялись отрубленные челюсти и, искрясь, поднималась к солнцу кровавая взвесь. Восхищённый, благодарный, он не сразу заметил, как бойня прекратилась и единственным звуком было пение вытираемого о плащ клинка. Волшебник поёрзал, дёргая руками, пытаясь вывернуть голову из-под мокрого от слюны жгута, словно из узды. - Тише, куколка, ты всё ещё в опасности, - прошептал Астарион. Гейл застыл, напряжённо вслушиваясь - ни тени сомнения в настороженно замершем теле - и Астариона прошила чувственная дрожь. Глаза волшебника были закрыты выцветшей черной тряпкой, его руки связаны за спиной, щиколотки крепко соединены веревкой, между губами пожеванный тонкий платок, удерживавший во рту небольшой камень, служивший кляпом. Астарион, охваченный странным оцепенением, продолжал пялиться на Гейла. С тех пор, как в руки вампира попал амулет, жизнь его стала другой. Сначала он по привычке полагался на свою обольстительность, он флиртовал с торговцами, соблазнял согильдийцев, ухлёстывал за клиентами, но со временем расшитые сюртуки сменились лёгкой кольчужной рубахой, всё ещё достаточно изящной, а позже её место занял непримечательный кожаный нагрудник. Скидки стали делать, потому что узнавали символ арфистов и его лицо, которое теперь принадлежало организации. Лица окружающих его людей тоже менялись, Астарион с удивлением наблюдал, как очищались они от похоти и презрения, на него всё больше смотрели с доверием и ровным, любопытным дружелюбием. Собственное лицо отвыкало от гримас, с него слезала старая кожа, отсекалось всё надуманное, надстроенное безобразным ваятелем. Ему не приходилось прибегать к прежним трюкам, всё, чего Астарион хотел, он получал за счёт уважения к своей благородной профессии. И за ненадобностью навыки любовника, искусная любовная ворожба, скотское желание, в котором не было ничего, кроме плотского, всё - забылось за один счастливый год. Язык, на котором он говорил, сделался бессильным и беззубым. Тело его стало сухим и безразличным, телом двухсотлетнего старика, и Астарион не вспоминал о нём вплоть до этого самого момента. Это было влечение. О, здравствуй. Астарион приветствовал его, изумлённый, словно только спустившийся с небес кучерявый инфант – восторженный ротозей. Он понял, что ещё до этого момента, когда однажды вечером он кричал на Гейла, это влечение вкладывало в его рот слова, и, возможно, сейчас могло бы вложить что-то ещё. Нет, волшебник узнал бы. Пускай он не видел, но он бы почувствовал движение воздуха возле своего лица, безошибочно уловил специфический запах предсемени, услышал бы влажный, ритмичный шелест. И его уши зарделись бы, скулы розово поплыли, вся его поза вдруг неуловимо бы изменилась – манифестация неудовлетворённости. Безъязыкое приглашение, наполненное первородным страданием. О, Астарион не позволил бы даже приблизиться к себе… возможно, совсем немного – колени Гейла разъехались бы на скользкой почве, тело ищуще изогнулось, преследуя звук бесполезно приоткрытым ртом. Как бы Гейл отреагировал, если бы почувствовал прикосновение прохладной головки к щеке? Вся его кожа светилась испариной, начинала подсыхать багряная кровь, он горел, шумно втягивал носом воздух, губы, несмотря на проклятую влагу, пропитавшую всё вокруг, запеклись. О, если бы Астарион кончил ему в рот, волшебник пытался бы, но не мог проглотить, беспомощно сглатывая сухость собственного горла. В оживлённом вожделением воображении Астариона Гейл весь извёлся, весь исстонался, исстелился, беззвучно шевеля губами. Натёрто покрасневший язык, стёсано нывший, продолжал катать камень во рту, и его грани, касаясь зубов, издавали вкрадчивый монотонный звук, шуршащий, словно прозрачная сахарная шрапнель, какую продают в кондитерских лавках. Повязка на глазах стала сырой от слёз. Гейл никогда не был безвольным, не был вялым. Исступление не делало его покорным; если он стоял на коленях, значит, он был там, где хотел и преследовал собственное удовольствие со всей возможной страстью. И если бы Астарион освободил его руки, они не повисли бы вдоль тела, а впились пальцами в его ягодицы, притягивая, ловя ртом розоватый блеск головки, усаживая на язык нежную тяжесть члена, неистово двигая головой, давясь и с усилием раскрывая узость гортани так, чтобы Астарион смог до предела разомкнуть нетронутые голосовые связки. Уши его заложило, отрезав все звуки, кроме красного шума собственной черепной коробки – так его ослепило желание. Рот стремительно налился слюной, вымывая вкус гоблинской крови. Растерянный, обезоруженный, Астарион понял, что вот-вот кончит, и это ошеломительное ощущение привело его в чувство. Астарион обнаружил, что побелевшими пальцами до боли сжимал бедро, голова кружилась, а человек перед ним всё ещё находил себя встревоженным, со связанными руками, которые наверняка болели. Астарион помнил со времён их путешествия, что потенциальная опасность Гейла заводила – эльфийский слух тогда позволил узнать о всех пикантных особенностях, которыми перебравшие Уилл и Гейл, забравшись в палатку волшебника, поочерёдно делились, проиграв партию игры в копья. Но фантазия казалась слишком реальной – гоблинские кишки, тяжёлый смрад крови, смешанной с раскисшей землёй – Астарион почти испытал отвращение к себе: так ничтожно хотел он этого человека. Неужели он мог бы взять его прямо здесь? Лицо волшебника болезненно исказилось, вдруг подёрнувшись смертельной усталостью, и Астариона обдало волной трезвости. Втянув сквозь зубы упоительную металлическую сладость воздуха, он двинулся к Гейлу. - Это я, моя прелесть. Я освобожу твои руки.