Путешествие в Кормир

Мрачное предзнаменование заставило Астариона изменить направление – намеревавшись зайти с фланга, они ринулись напрямик. Уставший болотник недовольно рыкнул, ступив в густую чащу, всадникам пришлось почти улечься на спину животного, уберегая головы от веток. Ловкое тело кошки, словно сузившись, вытянувшись в длинную чёрную стрелу, пробиралось сквозь заросли, тихо переступая корни, перекатываясь гладкостью мышц по камням, как вода. Гейл чувствовал, как опасно затаилась в теле Астариона холодная ярость, рука сжалась на рукоятке клинка. В какой момент было отправлено письмо? Когда его – Гейла – обнаружили и захватили? Ткань времени гнулась, растягивалась, неохватная и всеобъемлющая – голова Гейла устало, горячо гудела. Когда он поднёс пальцы ко лбу, стирая пот, они дрожали. Вид поднимавшегося к небу дыма нарушил в нём то концентрированное напряжение, которое позволяло измотанному телу держаться, Гейла охватила слабость отчаяния, он обмирал от мысли, какое зрелище могло встретить их возле эльфийского древа и не сразу осознал, что в отдалении, едва различимо, слышна мелодия. Бусинка замедлилась, ощутив растерянность всадников, и последние несколько метров они проделали крадучись. Приблизившись к просвету, Астарион осторожно отодвинул пахучую кленовую ветку, тут же испачкавшую сизой испариной руку, и окинул взглядом открывшуюся сцену. Перво-наперво, Воло был не только жив, но по виду цвёл. Гейл не смог сдержать прерывистого вздоха, в который помимо радости просочилось невольное раздражение. Бард комфортно устроился в небольшой тачке, запряжённой ослом, несколько верхних пуговиц его бардовского камзола были расстёгнуты, открывая красноватую от загара кожу, волосы слегка шевелил ветер, жабо и берет лежали рядом, почти накрывая тарелку с нарезанным крупными ломтями изумительно жёлтым сыром. Изредка Воло лакомился одним-двумя кусками, и, отерев пальцы о лощёное колено, возвращал их на струны лютни, подбирая аккорды и напевая. Когда ветер менял направление, и чёрная копоть костра летела в сторону барда, он морщил нос. Пахло палёной свининой, но судя по форме тел, в огне занимался гоблинский жир. Над грудой снятых с трупов доспехов стояли два дворфа, оба с чёрными бородами, заплетёнными в косы, и в одинаковых кирасах, с красным гербом на груди – дракон, сжимающий в когтистой лапе копьё. Не успел Гейл подумать, что образ слишком уж романтичный для дворфского герба, как его внимание привлекло ещё одно существо небольшенького роста: свирфнеблин в лёгкой кожаной броне опустошал гоблинские сумки, на плече у него была нашивка с тем же гербом. - Нужно уходить, - коротко бросил Астарион. - А… что насчёт Воло? – неуверенно спросил Гейл. - По-твоему, ему что-то угрожает, прелесть? – в голос вампира проникла лёгкая издёвка. – Или может чего-то недостаёт? Двух девственниц, холодного пива? Думаю, его всем этим обеспечат, дворфы обожают бардов. - Они сожгли гоблинов. Мы должны найти этого Глиммока, кто-то из них может знать, что стало с его несчастной душой. - Зачем вам Глиммок? – раздался громкий голос, путешественники настороженно застыли. – Не прячьтесь, выходите, ежели сами вы не гоблинские рожи, бояться вам нечего. - Идём. Потребует случай, придётся понаклоняться, но перебью я их быстро, - насмешливо проворковал Астарион. Чудовище, выступившее из кустов, заставило бравых воинов отпрянуть, по поляне прокатились дворфские наговоры от зла. Заскрипели стальные рукавицы, стискивая боевые топоры. - Клянусь Огмовыми подштанниками! Друзья мои, вот так встреча! Астарион, соскользнувший со спины болотника, угодил прямиком в объятия Воло. Бард, отстранившись, горячо встряхнул его за плечи, и тут же переключился на Гейла, хлопнув его по спине с такой силой, что волшебник тяжело присел. - Ну и физиономии у вас, господа, - с легкомысленным беспокойством продолжал Воло. – Вы словно от дракона бежали, а? – в руках у него появилось перо, приготовившись летописать. – Дайте мне только пару подсказок, а всё остальное я сделаю сам: насколько огромным он был? Пламя или лёд покрывали его раззявленную пасть? Признаться, направляясь к замку Драконьего копья, я рассчитывал именно на такую встречу! Герои Врат Балдура вновь совершают подвиги! Казалось, что даже усы разошедшегося барда счастливо подпрыгивали от вдохновлённых улыбок, которыми он осыпал уставших путешественников. Дворфы, чья самоуверенная природа лишала их всякой осторожности при виде дружелюбного лица, вовсю заухмылялись. Их маленький товарищ, достав круглое волшебное стекло и нацепив его на глаз, впился в Гейла и Астариона таким взглядом, будто они были двумя алмазами, только что вытащенными из рудной жилы. Шумный радостный гомон, затопивший поляну, не умолкал до тех пор, пока не были обчищены нищие гоблинские закрома и выпито по две чарки кислого, горячего вина, всё это время валявшегося в телеге на самой жаре. Выстроившаяся процессия напоминала бродячий цирк во главе с бардом на осле и замыкающим звеном в виде диковинного болотника. Бусинку вёл Астарион, Гейл и один из чернобородых братьев – Абрек – шагали рядом, прикрытые тенью огромного животного. - Мёртв твой Глиммок, как пить дать, - раскуривая длинную трубку, продолжил начатый разговор дворф, губы его, подрагивая алой изнанкой, громко причмокивали. - За ним Огнун пошёл со своим отрядом, а у него молот, как башка вашей животины. Он однажды свалил каменного тролля одним ударом. - Есть ли шанс, что тела не предали огню? – тихо спросил Гейл. Солнце, наделившее всё вокруг летней голубой ясностью, пекло загривок, и заставляло покрываться потом кожу под воротником волшебника. Дворф мрачно покачал головой. - Всех сжигают, чтобы мёртвых не поднимали, а то повадился тут один… Досада, охватившая было Гейла, уступила место научной интуиции – способность прослеживать неочевидную взаимосвязь была основой абдуктивной логики, лежавшей в основе Плетения. - Некромант? - Уж лучше б некромант, - угрюмо пробурчал дворф. – Молодняк говорит, видали, как Далмора, нашего свежего мертвеца, славно отдавшего концы в битве, из могилы поднял демон о двух крылах на огненной колеснице. Огнун считает, они чего-то не того пригубили. Я бы тоже хотел так думать, демон – это тебе не ваша мягкопузая братия. - Они не лгут! – вдруг подал голос гном, серое лицо его упрямо исказилось, и Гейл понял, что неправильно оценил возраст свирфнеблина. Большинство представителей маленьких рас казались ему коротенькими, плотно сбитыми взрослыми или старичками, но юный голос и вспыльчивость, характерная только для молодых людей, выдала в гноме совсем ещё молочного юнца. – Дядю волшебника нужно отвести к леди Лили! Астарион тихо прыснул, и сам смутился своего хрюкающего смешка, подвергшего ультимативную эльфийскость испытанию. - Уймись, Фимни! – рявкнул дворф и обратился к Гейлу, напустив суровости. – Чужакам в замок ход закрыт. Зайдёт только певчая птичка, чтобы восславить наши победы. Вы двое останетесь ждать снаружи, пока вам не вынесут припасы! Разгневанная манера речи Абрека совсем не сочеталась с добрыми словами. - Будь решение только за Огнуном, - продолжил он тоскливым голосом. - Вас бы приняли с таким гостеприимством, которого вы, двое несчастных бродяг, в жизни не видали! Но наша гномья леди не привечает странников, и уж тем более не любит волшебников. Гейл вздохнул – как не хватало Уилла! Пусть Гейл и обладал незаурядным умом, что было толку, если требовался опыт охотника на монстров. Наверняка, Уилл смог бы оценить, насколько правдивым был слух о демоне, как эта байка могла быть связана с поднятием покойников в округе и потусторонним вмешательством в Разговор с мертвецом. Знаний, приобретённых из книг, хватало лишь на то, чтобы подвергнуть сомнению гипотезу о демоне. Карцери, Баатор, Гадес, Серые Пустоши – какое дело этим трансцендентальным планам до мира Гейла и Астариона, и кучки гоблинов во главе с каким-то Глиммоком. Тем не менее магия не терпела обывательского подхода, Плетение было наукой о чуде и требовало от своего адепта ребяческой незамутнённости. Поверить в демона, когда Гейл собственными руками рушил иллитидскую империю и касался лона матери всей магии, было не так уж сложно. Как у волшебника, у него имелись собственные методы расследования происходившей чертовщины. - Мой добрый господин Абрек, есть ли рядом с замком текущая вода? - Двинетесь к Боарескирову мосту, но только возьмёте направление на северо-восток, так быстрее дойдёте до притока Петляющей реки, вода там чистая. Если оттуда двините южнее, увидите Хертвинг и тамошних пегасов, а там уже недалеко и до моста. Взгляд дворфа внимательно задержался на великолепной морде Бусинки. - Зиму мы в Боарескир не ходили, но там уже давно заправляет жрец Тира, Тескул Зеркальный Глаз, старик в серебряных доспехах, смотрите, чтоб не прирезал вашу волшебную тварь. Лицо Гейла благодарно смягчилось. - Не иначе ты, дорогой мой друг Абрек, послан нам богами! – с улыбкой произнёс он, на что дворф довольно приосанился. Астарион презрительно фыркнул, обратив на себя неожиданно насмешливый взгляд нового друга. - Я распоряжусь, чтобы к колбасам и сырам положили бутылку вина для твоего хорошенького, капризного спутника, - подмигнув, прошептал дворф. Возмущение, написанное на лице Астариона, было настолько восхитительным, что Гейл захохотал, почувствовав, как тело наливается радостной лёгкостью. К реке они добрались только к концу дня. Прохлада, шедшая от воды, заставила Гейла осознать, насколько он устал, хоть до этого днём им и удалось поспать, ожидая возвращения дворфов возле замка. Молчание, установившееся над тремя фигурами, – человека, эльфа и болотника – припавшими к блестящей глади, подчёркивало торжественную природу той жизненной необходимости, какую составляли источники пресной воды. Освежившись, Гейл снял обувь, закатал штанины и ступил в обжегшую холодом воду. Так как Астарион, плескавшийся чуть выше по течению, находился в пределах слышимости, волшебник принялся рассказывать о трёх методах модификации поисковых заклинаний и его собственной разработке, которая предполагала замену считающегося самым эффективным компонентом – зубов – на камни, находившиеся под воздействием текущей воды хотя бы два года. Отыскав несколько крупных экземпляров, Гейл перенёс их на берег и поместил вместе с амулетами в котелок, в котором обычно готовил еду. Заклинание Investigatione ad locum ignotum требовало часовой концентрации, а после ещё около тринадцати часов ожидания для того, чтобы подействовать. Оставаться на берегу им обоим показалось неудачной позицией, и они двинулись обратно в лес. Теперь, удалившись от владений Истишии, их окружал сосновый бор, пепельно-рыжий, строгий, как армия калимшанских солдат. Деревья словно вышагивали друг за другом, давая место для манёвра, пустота их голых стволов напоминала надгробные стелы. В лесу этом почти ничего не росло из-за мягкой хвойной подстилки, съедавшей все звуки и наполнявшей воздух смолянистыми испарениями. Место для лагеря выбрали возле поваленного дерева, толщиной в половину человеческого роста, оно выглядело удачным укрытием хотя бы с одного направления. В кронах открывался небольшой просвет, впору для любования звёздами, оттуда уже спускала призрачную фату круглая, полновесная луна. Гейла охватывало то редкое ощущение очарованности, когда каждая деталь реальности начинала казаться значимой. Зяблик, подпрыгивавший на пустой кедровой шишке, чья медная грудка мерещилась настолько яркой, что Гейлу едва верилось в существование в природе таких насыщенных цветов. Венчик морошки, самой ранней весенней ягоды, которая будто воплощала в своей прозрачной водянистой краповости идею спелости, когда распираемая влагой весна вступает в лучшую свою пору. Астарион. Каким изыском природы был Астарион! Словно цветок ипомеи, поднимавший свою белую, лилейную, лунную голову только к полуночи, Астарион оделся ночною красотой. Его смертоносный силуэт оживлённо пританцовывал среди седых гигантов, лик его – бледный огонёк, зажжённый за упокой, оловянные бокалы и бутылка вина в сияющих перстах – причащающая месса, тишина и темнота ночи – его храмовые одежды. Обескровленные ланиты его – горний жертвенник белого мрамора. Астарион находился в приподнятом настроении, и всем собой представлял чарующее видение, которым Гейл не мог в тайне налюбоваться. Устроив спальники возле костра, от которого всё ещё тянуло жареной кровяной колбасой, осевшей сытостью в желудках путников, и удобно прислонив натуженные после тяжелого дня спины к приятной твердости бревна, путешественники наполнили бокалы. - Что ж, друг мой, - легко начал Гейл. – Завтра утром мы уже будем знать, куда направить наши стопы, едва ли у нас будет много таких тихих ночей, которые всецело можно посвятить разговорам и сну. Если ты желаешь воспользоваться моей щедростью, сейчас самое время спросить о предмете, в отношении которого ты хотел бы получить экспертное мнение. - Что означает быть Избранным, Гейл? Выражение лица вампира, ставшее серьёзным, слегка поколебало легкомысленный настрой волшебника, взгляд его рефлекторно упал на подвеску Латандера, отливавшую чистотой серебра в свете луны. - А… Полагаю, я действительно могу проконсультировать по этому вопросу, - медленно проговорил Гейл. - Где для обычного прихожанина существует лишь один путь – слепо брести в надежде, что он направляется к богу, для Избранного прокинут мост, соединяющий его с божеством. Как известно из исторических источников, некоторые из Избранных становились смертными воплощениями божеств, жертвуя собственные души, так, например, знаменит Кастор Узурпатор Плоти, безумец, призвавший Баала занять его тело. Случай интересен тем, что для победы над Кастором понадобилась равная жертва – согласно легенде Исааку Анаутару, ветерану Ночных Войн, ушедшему на покой, было ведение, в котором Тир просил совершить справедливое возмездие над пришедшим в мир злом. Тело воина продержалось ровно столько, сколько понадобилось, чтобы убить Кастора. В Калимшане эту историю знают повсеместно, Исаак их национальный герой. Гейл перевёл дыхание, пригубив вина, и продолжил: - Тем не менее подобные случаи полного поглощения личности богом довольно редки. Такие практики сейчас, в основном, характерны для архаичных племён, в которых процветает шаманизм – необузданная магия и оскотиненные боги опасное сочетание, - пальцы Гейла совершили в воздухе замысловатое движение, и небо прорезала сияющая комета – белый крылатый конь, взмахивающий гривой, нетерпеливо гарцующий на месте. Астарион узнал сцену из биографии Дзирта До’Урдена, и рот его распахнулся от удивления, как у ребёнка. - Ещё более редки свидетельства о случаях симбиоза, когда божество использовало тело Избранного, чтобы временно посещать материальный план, - теперь рядом с жеребцом гуляла дева, и по её наготе и украшениям Астарион узнал Шаресс – лицо её менялось, облекаясь чертами юных и зрелых, но одинаково прекрасных женщин. – Говорят, Великая Блудница вселяется в красивейших девственниц, чтобы утешить их первую боль. - О! Дурнушек, стало быть, она не выбирает? Гейл мягко улыбнулся. - Забота о дурнушках – удел Илматера. Астарион хохотнул. Шаресс тем временем забралась на коня, и вампир, глядя на её широко расставленные бёдра, обхватывавшие бока животного, подумал, насколько может быть самостоятельна эта эротическая иллюзия. - Неужели за всем этим умом скрывается настолько скабрезное воображение: нагая обольстительница на коне, серьёзно, дорогой? – насмешливо проворковал вампир. - Прошу прощения! – Гейл вспыхнул, торопливо взмахнув рукой, словно разгоняя голубей. - Ох, прелесть! Я не сказал, что мне это не по нраву. Но место красавицы уже заняли призрачные фигуры знакомых человеческих божеств, поочерёдно отделяясь сгустками света от луны, вспыхивая и становясь рядом друг с другом, словно собиралось торжественное шествие. Лица некоторых Астарион видел в книгах, других не узнавал вовсе, среди них не было Шар – злых божеств на эту встречу не позвали. Мистра, чьё платье из звёзд ласкало подолом небо, вела тихую беседу с Сильванусом, положив ладонь на его локоть. Астарион обмер, когда очередной лунный сгусток разбился о черноту ночи, и перед ними предстал Латандер. Вампир бросил удивлённый взгляд на Гейла – Утренний бог выглядел точь так, как приходил к Астариону во снах. - В большинстве же случаев Избранный божества – это его надежда воплотить свои идеи в мире смертных, - глаза Гейла были устремлены на плеяду богов, чьих серебрящихся фигур стало так много, что они казались стайкой пескарей, плещущихся в тёмной воде. Астарион бездумно играл со своим амулетом. - Ты так много знаешь, прелесть, – невесело усмехнулся он. – Иногда я думаю, можешь ли ты быть ещё одним даром моего божества? – и тихо добавил: – Иногда – какой будет расплата за все эти дары. Гейл, испытавший горечь сострадания, на какую обречены все сентиментальные, добрые души, протянул руку, накрыв ладонь вампира, сжимавшую кулон. Астарион вздрогнул. - Друг мой, - с жаром проронил волшебник. – Латандер – светлое божество. Он не хозяин тебе, он не ищет возможности тебя наказать и не придерживает в рукавах козырей – и не только потому что у его одеяний нет рукавов! Это милосердное божество, не всепрощающее, но справедливое, честное, не способное одномоментно отвернуться от того, кто ему служит. А эта вещь, - рука Гейла сжалась крепче, – твоя по праву, ты заслужил её, и ни одна сила, клянусь, Астарион, своею жизнью - никто её у тебя не отнимет. Пальцы Астариона разжались и переплелись с пальцами Гейла так, что он ощутил шероховатое прикосновение металла – спину волшебника обдало мурашками. Он касался жизни Астариона, иглы его бытия, прошивавшей солнечным смыслом ткань реальности. Острота этого момента запечатлелась в Гейле утончённейшей болью, разлившейся блаженством по всему его погорячевшему телу. Глаза Астариона ищуще обратились к его лицу, завороженно уставились, как с безупречным, бесстрастным напряжением смотрит кобра, прежде чем ударить, и внезапно он произнёс: - Не понимаю, почему я до сих пор не испил мёд этого рта. Гейлу показалось, ничего более непристойного Астарион не произносил никогда в своей жизни. Настолько ошеломляюще откровенным было это признание, произнесённое с искренним желанием, без капли флирта. Он произнёс это так, как умоляет о поцелуе юноша, бледная, полночная тень с запавшими щеками, чьи губы горят огнём, ноют от одной мысли о прикосновении к освежающей, тревожной узости губ своей юной подруги - когда поцелуй единственное, что может отодвинуть смерть. Когда единственное лекарство от головокружительной близости – прохлада чужого рта. Гейл понял, что обречён. То чувство, что полтора года жило в нём тонкою болью, утешенное чистотой взаимной дружбы, в этот момент не могло не переродиться, встав на крыло, полновесное, жизнелюбивое, как ощущение прыжка – когда ноги, оттолкнувшись от земли, чувствуют покинувшее их напряжение, звенящий в ступнях импульс, свободную тяжесть тела – какое наслаждение подлететь перед тем, как обрушиться всем весом в душистое разнотравье. Астарион коснулся его губами так, словно прикладывал уста к кубку с кровью бога, проскользнул внутрь мокрой прохладой, и Гейлу показалось, будто на кончике языка вампир пронёс в его рот сладость, растёкшуюся по нёбу мятной немотой. У Гейла закружилась голова. Его так повело, что он едва заметил тяжесть руки, лёгшей на бедро, и подобравшейся туда, где ткань штанов натянулась под твёрдо налившимся членом. Издав неудовлетворённый звук, Гейл сжал чужое запястье, отстраняясь: - Жаль тебя прерывать, но едва ли такая поспешность разумна. Астарион, чьё лицо под воздействием страсти выглядело смягчившимся и очаровательно юным, с глуповато округлившимися от удовольствия глазами, раздражённо скривился. - Едва ли кто-то когда-то, решив потрогать чужой член, руководствовался разумом, моя радость. Вампир осёкся. В глазах его мелькнуло горькое озарение. - Я… у меня никого не было с наутилоида, любовь моя, если ты, конечно, не считаешь инвазию в глаз сексуальной, - почти скромно сказал он и мягко хохотнул. – Флирт, но никаких близких знакомств. По правде говоря, до недавнего времени я и не помнил, что такое возбуждение. И опять, голос Астариона прозвучал так, словно он пронёс это - «любовь моя» - сквозь жизненные перипетии, мрак и небытие, укрывая слова в ладонях, чтобы теперь раскрыть их перед Гейлом. На лице волшебника отразилось изумление. - Астарион, мне всё равно, со сколькими ты спал, - нахмурился он. - Но, дорогой друг, хочешь ли ты сказать, что несмотря на результаты недавних изысканий селунитских жрецов о пользе саморасслабляющих и самоудовлетворяющих практик, всё это время ты к себе не прикасался? Астарион со скукой пожал плечами. - В этом не было необходимости. Брови Гейла поползли вверх, беспокойство, которое он испытал, как друг, перевесило желание, зревшее в нём скоропалительно и бурно, как молодое вино. - Кхм… слепец в собственном доме не прозреет в гостях - высказывание настолько древнее, что уже и не вычислить его автора. Частая история для форм устной словесности, - глаза Гейла блеснули увлечённостью, с которой он намеревался, слегка отклонившись от темы, погрузиться в лингвистические тайны, но оценив непроницаемую мину Астариона, волшебник вернулся к проблеме: - Я имею в виду, что дитя не начинает учиться ходить с катания на коньках. И так как на лице Астариона не отразилось и грамма понимания, Гейл произнёс: - Прежде чем трогать меня, тебе следует вспомнить, каково прикасаться к себе, друг мой. - Моя шаловливая прелесть! – смакуя слова на языке, словно они обладали вкусом, Астарион расплылся в зубастой улыбке. Рука, всё это время продолжавшая легко поглаживать бедро волшебника, энергично впилась в шнуровку на штанах вампира. - Во имя Мистры! Не при мне, Астарион! Думаю, очевидно, что самоудовлетворение требует уединения, любой свидетель – уже участник. Эсвальд Софр написал целый трактат, посвящённый созерцанию, визуальному наблюдению, как сексуальной практике. Он приводил данные, собранные при дворе древнего царя Тэи – каждому воину, удостаивавшемуся аудиенции, выдавали медную чашу, так как взгляд подведённых сажей глаз, пущенный с трона, заставлял воинов изливаться семенем, иногда не раз за… - Безумно интересно, моя радость, - возбуждённо прервал Астарион, голос его был тяжёлым от слюны, глаза томно прикрыты, когда внезапная мысль пронзила его холодом: - Погоди-ка, волшебник… Ты, что же, предлагаешь мне пойти и передёрнуть, как… как мальчишка?! Словно мне десять?! - Не обязательно уходить тебе, этим очаровательным вечером я с удовольствием прогулялся бы до реки. Мне кажется, я видел уникальный экземпляр хельмова шипа… - Ничего нелепее и придумать нельзя! - Что ж, как пожелаешь… - лицо Гейла стало решительным, его рука медленно устремилась к паху вампира, и хотя Астарион видел это движение и хотел его, он всё равно испуганно отпрянул. - Я… - обескураженное выражение лица Астариона выдавало, что он сам не ожидал такого предательства от своего тела. И прежде чем вампира охватила паника или ему пришлось бы что-то сказать, Гейл прижался к его рту в сухом, горячем поцелуе. Ресницы Астариона затрепетали, глаза закрылись, он расслаблено открыл рот, приветствуя живое, влажное дыхание волшебника. Астарион издал уязвимый звук, похожий на хныканье, брови его сошлись, и он теснее вжался губами в Гейла, притираясь о мазок кислой от вина слюны, спрятанный за нижней губой волшебника, дразняще высунув язык из-под клыков, но Гейл почти сразу же отстранился. Стон, вырвавшийся из горла вампира, был напоён таким отчаянием, словно он погибал. Грубо оттолкнув Гейла, вампир разъярённо вскочил и бросился прочь от костра. Ровная его, вылепленная сильными мышцами спина и вихрь белый кудрей удалялись всё глубже в лес. Наполненный жаром, - плавко, сладко тлевшим в глубине костей - и безотчётной тревогой, Гейл смиренно остался ждать. Астарион мог бы посмеяться над наивными идеями волшебника, но он находился во власти возбуждения, и ему мало что казалось смешным. Помимо страсти его охватывало раздражение, которое в равной степени заслужили добродетельный волшебник и его собственная несговорчивая плоть. Удалившись так, чтобы в поле зрения оставалось поваленное дерево, Астарион нетерпеливо прижался спиной к сосне, и, получив безопасную опору, развязал шнуровку на штанах. В потёмках эльфийское зрение позволило Астариону разглядеть стоявший, налитый бледной розовостью член. Это его состояние после длительного отсутствия желания казалось удивительным, необычным природным явлением – щуп, выпущенный в ночь хищным цветком. Полоса лунного света, просочившаяся сквозь хвойные кроны, осветила холодным бликом крупную головку, блеснувшую влагой. Когда Астарион с нежностью прикоснулся большим пальцем к уретре, к подушечке прилипла прозрачная, тягучая нить. Не без самолюбования он с силой раскатал сжатым кулаком влагу вдоль всего члена. Вид его, такого функционального, готового к пенетрации, доставил Астариону удовольствие. Если только что его снедала жажда как можно быстрее кончить, расправившись с казавшимся неприятным делом, теперь, с первым прикосновением накатило мягкое отупляющее блаженство, расслабившее тело. Почти одновременно он почувствовал, что это наслаждение не безотносительно и не абстрактно, оно было опосредовано, рождено чужой волей, как и в прошлый раз - было деянием Гейла. С живым интересом Астарион окунулся в эту мысль и испытал ощущение причастности, мечтая, воображая скользкую подвижность чужого рта – доброе лицо, добрые глаза. Гейл, пронёсший благопристойность старых порядков сквозь отчаянные заигрывания беженцев Эльтуреля и соблазны Врат Балдура, красневший от старомодных фраз, которым было не меньше двух сотен лет, не относился легкомысленно к близости, ни к одному её аспекту, и если бы Астарион не шарахнулся, как сумасшедший, от его руки, она прикоснулась бы к нему, наполненная осмысленной лаской. Астарион сдержал скулёж вожделения, родившийся в горле. Запястье прострелило болью, натужено отёкшее, оно начинало затекать от ровного, монотонного движения. Вампира кольнула жадная мысль потрогать себя сзади, но её сконфуженная размытость, - хотел ли он представить, как Гейл берёт его, хотел ли дополнительной стимуляцией усилить и так слепящее наслаждение - не позволила полноценно погрузиться в плавкую негу этой идеи. По спине катился пот, над губой собралась солоность, которую Астарион слизал быстрым движением языка, разгоревшееся лицо трогал прохладой ночной ветер. Тем не менее Гейл при своей чистоте, при том, что руки его целомудренно огрубели от сухости книжных страниц, не был монахом. Хватило одного короткого умозрительного упражнения – волшебник, привалившись к поваленному стволу, в исступлении прижавшись к грубой коре лбом, сосредоточенно нахмурив брови, приоткрыв в напряжении рот так, что виден влажный блеск нижних зубов, выплёскивал семя из поджатой смуглыми пальцами багровой головки – Астариона сотряс сокрушительный оргазм. Он упал на колени, с зажавшего головку кулака текла сперма, капая на землю. Прерывистыми вдохами Астарион с шумом забирал воздух, горячее напряжение в бёдрах постепенно ослабевало, но тягучая истома, подтачивавшая трезвость ума и раскатисто ласкавшая пах, не ушла до конца. Желание, которое имело далёкое отношение к плоти, не ослабело. Астарион, заметив, как от поваленного бревна отделилась тень, вышагивая возле костра, думал о том, закончили ли они одновременно – были ли они из тех пар, что достигают экстаза вместе? Он мечтал о том, чтобы на пальцах Гейла осталась хоть одна капля, хоть запах, который можно было бы слизать, притворившись нуждающимся во внимании любовником – прижать его ладонь к своей щеке? Эротическое изощрённо сплеталось с неискушёнными, простодушными образами неинтимной близости, где платонические прикосновения обладали противоестественной властью распалять тело Астариона для предстоящего акта, делали его мокрым, готовым - вся его кожа была дрожащей от возбуждения плотью, вздымаясь мурашками, перекатываясь сверкающим сиянием плотных мышц, легчайшее касание к налитому рябиновой краснотой соску, заставило бы его жаждуще взвыть, толкаясь раскрытым отверстием на горячий, твёрдый член волшебника. С ужасом Астарион понял, что снова окреп, чувственно алый, подёрнутый жидким глянцем член ищуще вздымался, вдалеке силуэт Гейла с заложенными за спину руками терпеливо ожидал возвращения вампира. Астариону остро захотелось позвать волшебника, он медленно приходил в отчаяние из-за неудовлетворённости, терзавшей в первую очередь его разум. Он сгорал. И внезапно мука, пытавшая Астариона, в один миг обернулась для него утончённой формой сексуальной практики. Странный трепет охватил его, нахлынуло наслаждение при мысли, что боль в его чреслах, неутолённость страсти, - продукт указаний, данных ему Гейлом. Волшебник был властителем земных наслаждений, источником чувственной радости Астариона, и вновь наклюнувшееся ощущение возникшей связи, - пускай не касание, но приближение, присутствие - толкнуло его ко второму оргазму, не менее изнурительному, чем первый. Вампир трясся, не зная, как он сможет подняться на сладко подгибающиеся ноги, и вернуться к костру, имея на лице то легкомысленное выражение, какое появляется только на личиках очень свежих, хорошо оттраханных молодых особ. Поэтому он дождался, когда фигура Гейла, потеряно побродив по лагерю, наконец, приготовит спальник и уляжется на него. Прокрасться ужом под тёплый бок волшебника было делом нехитрым – Гейл даже не шелохнулся – и тогда Астарион, одолеваемый усталостью и стыдом, переплёл их лодыжки, вдруг ощутив, как снизошла на душу умиротворяющая, благостная пустота, похожая на смерть.