Когнитивные функции

      Был поздний вечер. Зеркало честно и беспристрастно отражало паршивую реальность и не менее паршивого Гэвина с синяками под глазами. Плёнка тириума на лице и руках сушила, стягивала, жгла кожу мягким, обволакивающим холодом. Ненавязчивым, но пробирающим до костей; с тонкими иглами незамеченной до сих пор боли. И когда это под словом «домой» Ричард начал понимать не свою ободранную бетонную коробку, а холостяцкую конуру Гэвина? Чёрт его знает. Гэвин, в принципе, не имел ничего против. Оставлять Ричарда совсем одного, в окружении голых стен, с плюшевым пингвином в обнимку, Гэвину показалось преступлением против личности. Своей собственной, в первую очередь. Гэвин не показал Ричарду звёзды – небо быстро заволокло тучами. Снова повалил снег, мелкий и колкий, подгоняемый порывистым ветром. А Ричард сказал, всё хорошо. Хотелось бы верить, но… Всё тот же Ричард, всё те же его странности: немногословный и отстранённый, он всю дорогу до дома глазел в окно, молчал и хмурился. Даже не съязвил в ответ на поклон и любезное приглашение войти в скромную обитель детектива. Разве что с Хэнком попрощался. — Тириум, — выдохнул андроид, замерев на пятачке дверного коврика. Коротко, лаконично. Как всегда. Гэвин не любил быть объектом его любования, тем более настолько пристального. Сам он мог пялиться сколько угодно, Ричард нисколечко не возражал. Если вдруг получалось наоборот, Гэвин испытывал, мягко выражаясь, некоторое беспокойство. — Вы испачкались. Везде. Надо смыть. Иначе кто-нибудь такой же глазастый из компьютерной породы решит, что Рид кого-то зверски уничтожил. Мысль Гэвин уловил и свернул в сторону ванной. Дело ведь не в тириуме. Дело в нём, в Гэвине, с ног до головы покрытом следами голубой жижи. В Ричарде, которому данное зрелище, очевидно, не нравилось. Да и кому бы понравился тип сплошь в крови? Действительно… Тонким назойливым звоном вдруг ввинтилась в мозг тишина, сдавила сердце, ударила под колени. Скрипнула незапертая дверь. — Гэвин, — Ричард увязался следом. Гэвин бы вывернулся, спрятал лицо, но мотать головой, которая грозит развалиться на части прямо в руках у андроида, сложно. — Головокружение? Помутнение сознания? — Все три, — лечь бы и уставиться в потолок. — Меня от тебя тошнит. В буквальном смысле. Буквальнее не бывает. — Тириум токсичен, Гэвин, — оказывает негативное воздействие на нервную систему, вызывает удушающее действие, не поддерживает дыхание и бла-бла-бла. Надышался таки. То-то знакомое чувство, будто сейчас по мозгам и нервам промчится кричащая толпа восставших андроидов. И прямо за ними – Ричард, бормочущий что-то про тахикардию, головную боль и расширенные зрачки. — Гэвин? — Всё нормально. От красного льда же не сдох. Что мне тириум? Чем пахнут андроиды? Гэвин никогда к ним особо не принюхивался, но от всех одинаково и неизменно несло резиной и пластиком. Чем-то химически-стерильным, искусственным. Тем, чем не должно пахнуть от тех, кто выглядит, как человек. — Красный лёд? — от Ричарда, тоже стерильного и химозного, ярко тянуло тириумом: ранним утром холодной весны, туманной сладостью горелого дерева и ментолом – горьким, острым и свежим. Ричард, его пафосное, придуманное из двух безликих букв звонкое имя на вкус как мятные леденцы и покрытый инеем асфальт. В нём нет предательски мелких стеклянных осколков курительной трубки, дым из которой проглотишь, вдохнёшь – и не выдохнешь, загнёшься. Можно попробовать подойти босиком, не приглядываясь, не выискивая опасный блеск в запылённом ковре. — Довелось испытать на себе прелести кайфа. Лет пять назад, — а смысл врать? Ричард наверняка знал всю историю многострадального ридова тела и вглядывался в бледное лицо исключительно на всякий случай. — Глупая история вышла... Потом расскажу. Без Тины она звучит не так весело. Почему красный именно лёд? Потому, что тириум, та странная прозрачная штука, не разбавленная синим красителем, выцветающим на воздухе за считанные часы, холодный. Такова его природа – постоянно и неуклонно остывать, отводя тепло от биокомпонентов. Замораживать перегретый человеческий мозг, прочищать разум и делать сознание предельно ясным. Погружать его в тишину без круговерти навязчивых мыслей. Выворачивать наизнанку с каждой последующей затяжкой, швырять с обрыва вниз, в глубокую яму, выход из которой – новая доза. — Пять лет, — кровь у андроидов почти ледяная, всего-то градусов десять. И потроха у них, когда копаешься внутри, сухие, твёрдые и холодные. Но почему-то от этого не становится проще. Касания для холодных рук слишком уж тёплые. — Давно. — Слушай, мне не нужна тво... Мне хреново, но сойдёт, — Рид дёрнулся и упёрся задницей в раковину. Сбежал, называется. — Боже, да прекрати ты меня трогать! Жить буду. У Гэвина всё хорошо. Гэвина не надо гладить по голове, не надо оттирать от тириума здорово отросшую щетину на его щеке – ни к чему. — Простите, — на лице отступившего назад Ричарда промелькнуло нечто тёмное. Мозаичное, многократно отражённое. Фрагменты лежали прямо перед Гэвином, но никак не складывались в единую картинку. — Вот и славно, — Гэвин выбрался из ловушки между Ричардом и раковиной. — Давай-ка делом займёмся. Раздевайся и полезай отмывать свою влагостойкую задницу. Я тебе потом пижамку выдам. Розовую! — Розовую? — Ричард, казалось, недоумевал. Или по-доброму иронизировал, с него станется. — Дыня Крайола, — тоже розовый, что не нравится? — Ричи, эй, мы дома. Я же обещал. Дома-то дома, но, сколько ни чини, Ричард оставался второй работой. — Ричард, ты устал. Андроид смерил Рида нечитаемым взглядом. Задержался на руке в гипсе, старом шраме на носу. — Ты устал, — продолжал Гэвин. — У тебя был пиздец трудный день, жестянка. Нужно его закончить. Смыть с себя. С мыслей тоже. Когда ты чистый, проще думается, — скоро будет тихо. Будет ночь, тиканье часов в темноте и размеренный стук сердца, наполненного чистой, новой кровью. — Вопрос не в твоей божественной красоте. Я хочу, чтоб ты успокоился! Но Ричард не любил, не хотел раздеваться. Гэвин тогда… а когда? В участке, убеждая андроида поменять скользкие ботинки на берцы. В магазине, перед манекеном в чёрном пальто. У Камски на столе, без права на отказ. — Чёрт, я… — в резком вздохе потерялось задушенное «прости». Не то, не так! Надо по-другому – деликатнее, аккуратнее. Профессиональнее. — Перестаньте, — лицо Ричарда смягчилось, исчезла морщинка между бровями. — Я хочу, чтоб вы успокоились. Может, Гэвин и правда чересчур старался? Нарезал круги вокруг новейшей модели андроида, будто тот не техническое совершенство, а беспомощная женщина из подвала. Пытался взять на себя больше, чем должен. И чем сильнее старался – тем чаще ошибался. — Вы устали и я хочу, — Ричард выделил последнее слово, — чтоб вы, — заткнулись, — успокоились. Мне хреново, но сойдёт. Не критично, Гэвин. Жить буду. — Конечно, будешь, — не ради этого ли Гэвин провёл весь день чёрт знает где? — Куда ты денешься. — Мы дома. Я… — не ребёнок, — …андроид. Полицейский андроид. Всё хорошо. Диод быстро вращался, но горел голубым. Насыщенным, небесно-синим цветом. Последняя деталь встала на место среди зеркальных осколков. Детектив Гэвин Рид вдруг сам стал второй работой. За ним наблюдали, под него подстраивались. Его пытались починить. Кто из них теперь сломан? Кому от самых ласковых прикосновений больно, кто задыхается и хочет отвесить самому себе оплеуху, лишь бы буря из эмоций улеглась хоть на секунду? — Ладно, — несносный полицейский андроид прав – Гэвин устал и в его чрезмерно болтливой голове подозрительно многовато мыслей. — Ладно, убедил. Лучшее, что они сейчас могли сделать – отъебаться друг от друга. Как там говорилось? Не замышляй против ближнего твоего зла, когда он без опасения живёт с тобою. Гэвин выдворил Ричарда из ванной и подставил лицо под струи воды. Ни он, ни Ричард не замышляли зла. Гэвин уж точно – он же не злодей какой. Всего-навсего сволочь. А Ричард, сложное устройство, прост, как палка. Кто вообще такой этот Ричард? Почему пытается помочь Гэвину? Потому, что ему плохо и больно, так, что ли? С каких пор Ричарда вообще всё это ебёт? Наверное, с тех, когда, рассердившись, он закопал Гэвина в грязный сугроб. Или с тех самых, когда организовал ему трещину в пястной кости. С подвывихом. Гэвин то, Гэвин сё… Равноценность, чтоб её. Ричард отдавал больше, чем получал. Не сразу, так потом. И если для личного спокойствия он хочет видеть рядом с собой такого же спокойного, довольного жизнью и самим Ричардом детектива – пожалуйста. По заветам старших и требованию начальства Гэвин доверится напарнику – пусть он и дурной андроид – и оставит при себе нелестное мнение. Ни за что не признается, что ему тоже страшно и он тоже не знает, что делать.       — Пиздец трудный день, — в словах сидящего на диване Ричарда то ли утверждение, то ли риторический вопрос. Какая, впрочем, разница? День – пиздец. — Как дела? — Подумываю перестать материться при тебе, — Гэвин старательно игнорировал суть вопроса. Бывало и хуже. Домашние наряды детектива отличались особым шиком. Взять хотя бы эту древнюю футболку: изображённые на ней две зубастые мультяшные животины лишь отдалённо напоминали бобров. — Обсценную лексику вы понимаете быстрее, чем любую иную, — бобров Ричард оценил. С использованием обсценной лексики. Пиздец бобры, сказал он. — Она удобна. Очень… ёмкая. И не поспоришь. Повисло молчание. Самое время, чтоб от души ругнуться, но воцарившееся безмолвие обняло и андроида, и человека со всех сторон, заткнуло им обоим рты. Тик-так. Секунда за секундой. Минута. Две. Т… — Спасибо за помощь, детектив. Ричард чистил от тириума куртку Гэвина: размеренно водил по ней мокрой тряпкой. Не столько тёр, сколько медитировал, иногда замирая в поисках нового пятна. Он нашёл выпавшую из кармана старую ленточку и не знал, куда её пристроить. Куда деть себя самого. У Рида много причин помогать – веских и совсем глупых, до ничтожного мелких. Он мог бы снова начать болтать, перебирая одну за другой, и не назвать ни одну конкретную. Но прежде, чем зайти в дом, Гэвин отвязал найденную Ричардом ленточку от дверной ручки. Она провисела там восемнадцать лет. Настала пора её снять. Поставить точку в заброшенном на дальнюю полку деле. Тебе, Ричард, спасибо. За раздражительное упрямство, за баранью упёртость, за то, что переворошил весь дом. — Знаешь, какого она цвета, Ричи? Выцветшая, истлевшая, с оборванными краями, избитая дождём и сожжённая солнцем, лента… — Белая? — Розовая. Карен Джексон любила розовый. Розового было много. Казалось, будто в Детройт вслед за летом снова пришла весна. Ленточки висели на деревьях, заборах, столбах. Их концы трепетали на ветру, провожая Гэвина прочь из города. — Я уходил в армию, когда она пропала. Надеялся, что по возвращении не увижу ленточки потому, что её нашли, — Гэвин сел на деревянный журнальный столик прямо перед Ричардом. — Но я их не увидел потому, что спустя три года все забыли о Карен. Её не нашли. Расследование зашло в тупик, а ленточки превратились в мусор. Их выбросили – они перестали быть красивыми. Сложив руки с бережно зажатой в кулаке лентой на коленях, Ричард молчал. Ждал, когда Гэвин, наконец, скажет, при чём здесь он. — Йозеф Фритцль. Дело Джейси Ли Дьюгард. Вольфганг Приклопиль. Марк Дютру, чудовище из Шарлеруа. Все эти истории, Ричард – о том, что искомое может быть прямо под носом. О том, что полиция должна быть внимательной. Особенно последние две. Последние две истории – про несколько капель воды из пипетки и одну дешёвую печеньку в день. Про закапывание заживо, смерть от голода, чередование кнута и пряника, про непостижимое количество насилия и бесчеловечную ложь. Про подвалы. — Ты был очень внимательным. Синтетическая кожа, расползаясь под ладонью, растаяла, позволила коснуться стыков чёрного пластика, огладить металл костяшек. Заставить расслабиться пальцы, стиснувшие обрывок мятого атласа. — Ты нашёл пропавшую девочку. Ты заставил меня искать её. Я очень горжусь, Ричард. Ею – она нашла в себе силу. Собой – ты же мой андроид, так ведь? И тобой. Потому, что ты очень хороший полицейский андроид. Моё негласное повышение. Гэвин отвёл взгляд – потому, что открытые глаза у Ричарда, льнущего к ладони, лучистые и тёплые. Достаточно и того, что андроид намертво вцепился в левую руку и прижался к ней твёрдой щекой. По-машинному крепко, по-человечески нежно. Машина любит ласку. Гэвин хмыкнул, погладил большим пальцем чёрную матовую скулу, где отливал голубым дрожащий край скина. Холодно, жёстко. Слишком, пожалуй, искренне и открыто для такого, как детектив Рид. — Я не ваш андроид, — Ричард потёрся о ладонь носом, прижался к ней губами. Задумчиво нахмурился, выдохнул. — Ричард? — не вопрос. Так, обычное имя, быстро ставшее большим, чем набор звуков для подзывания к себе непутёвого робота. — Мне дали неделю, — позволили пробное сотрудничество с любым, кого он сочтёт подходящим, говорил Фаулер. Предупреждал, вбивал в пустую черепушку с невиданным доселе усердием потому, что заранее знал, кто из его офицеров достоин. — Прежде, чем я полноценно приступлю к работе, мне разрешили присмотреться. Мне нужен был равный. Вы – мой очень хороший полицейский. — Теперь андроиды выбирают человека по нужным характеристикам, да? О времена… — Гэвина выбрал андроид. Сломанный, странный, неисправный андроид, который покалечил человека в первые же минуты знакомства и не поменялся в лице. — Равный! Я оскорблён. Я думал, ты дурачок. — Я лучший, — ну и гордая же машина. — И искал лучшего. В отличной физической форме, дисциплинированного. Того, кто быстро учится. Неделя на «присмотреться» – непозволительная иным роскошь. В городе катастрофически не хватало покоя и порядка, а Ричард пользовался правом выбирать. Должно быть, он и вправду хорош, как говорит. — И в какой же момент ты решил, что склочный мужик с синяками под глазами идеально подходит под это описание? — Когда наше знакомство пошло не по плану, — когда Гэвин сходу решил, что этот ничейный, по сути, андроид, который просто подошёл познакомиться и посмотреть на предлагаемое – его собственный, и прибрал к рукам. Ну и что, что одну из них Ричард тут же сломал! — Вы были очень уверены, что я именно ваш андроид. — Ты сам сказал, что ты мой. Я и поверил. Девятисотого, на которого все дружно показали пальчиком как на причину потери Гэвином трудоспособности, Гэвин героически и неожиданно для себя отстоял. Отбил, можно сказать, грудью встав на защиту. Выпросил, вытребовал у капитана, даже не проверив, а его ли вообще Ричард андроид. Ведь Рид понял только три слова: работать, надо и зарплата. — Я соврал. Не смог сказать правильно, — и поздороваться толком не смог. Куда уж ему оспаривать решение Гэвина! Пришлось смириться. — Но я рад, что вы заговорили со мной. Другие не захотели. Я не был им нужен. Зато они делали ставки, справится ли Гэвин с этим новым, молчаливым, ненужным чучелом. Гэвин ждал. Терпел холодные губы на запястье, считал выдохи, оставляющие на коже след из мурашек. А диод загорелся красным, замигал и остановился. Заклинил на месте и почти потух. — Жестянка, — не критично. Он говорил – не критично! — Да? — сэр. Ричард нахмурился, тронул покрасневшую кожу вокруг ранки от дроби на правом плече, успокоил прикосновением ледяных пальцев болезненное тепло. Его вдруг спешно снятый пиджак тяжёлый и плотный, но под этим весом почему-то гораздо легче дышать. Совсем не обязательно быть андроидом, чтобы получить информацию и узнать, что там, в напичканной микросхемами голове. Гэвин Рид – полный придурок, и он честно это признавал. А дуракам, как водится, везёт. В Гэвина стреляли из ружья и не попали – так он считал. Ричард же считал, что в Гэвина всё-таки попали. И, бессильный это изменить, пряча детектива под слоями кевлара, укрывая пиджаком, винил себя. Пиджак лучше кожаной куртки. Андроид лучше человека. Андроид должен быть нашпигован дробью, андроид должен быть ангелом-хранителем человека, не наоборот. — Раздевайся.       Сидящий в пустой ванне притихший и потерянный Ричард казался Гэвину маленьким и жалким. В едком свете ультрафиолетовой лампы тириум засиял неоново-синим. Рассыпался каплями по животу, лёг широкими мазками на грудь, остался следами рук на плечах, бёдрах, затылке и спине. Поставил отметину на лице, губах Ричарда; мелким сухим крошевом пристал к ладони и запястью Гэвина. Запечатал собой каждый горький, лихорадочный поцелуй. — …Можно? — поступить по-скотски, стереть разводы тириума, замыть бессовестное враньё. Закончить длинный день, сгладить всё пережитое, что снежным комом наваливалось на Ричарда и грозило догнать Гэвина. — Да. Всегда можно, — опять игра в «помоги ближнему своему». Польсти Гэвину, сделай вид, что всё у тебя замечательно и ты не хотел остаться кучей деталей на столе. — Для жуткого недотроги ты слишком сильно меня любишь. — Вы заботились обо мне так, как я должен беречь вас, — голос Ричарда почему-то пахнет кофе. Молотым, в жестяной банке. На вкус – как молочная пенка капучино, кленовый сироп и поздний вечер ноября. Промозглый ветер настороженности улёгся, пробились усталые нотки палых листьев и полупрозрачный, сырой шёпот дождя. — Для жуткого недотроги вы слишком сильно меня любите. Тириум смешался с холодной водой из душевой лейки, впитался в махровое полотенце. — Вы осторожничаете, — ленивое замечание, как бы между прочим. — Почему? Потому, что Гэвин человек. А людям свойственно наделять человечностью даже самые необычные вещи. Молчаливых роботов, например. И неважно, какого они размера и как выглядят. — Начинаю жалеть. О решении помыть тебя. — Почему? Потому, что прикасаться к андроиду, дотрагиваться до его обнажённой спины Гэвину страшно. Он оставил эти следы, он испачкал Ричарда в тириуме, он соврал ему. Он поклялся, что не будет разбирать Ричарда на части. Каждое синее пятно – свидетельство его лжи. Несомненно, во благо. Потому, что Камски знал, что делать, если андроид отказывается от сбоящего в ответ на агонию разума тела, доламывает его и живым быть не хочет. В тот раз сработало – ценой безжалостных экспериментов над машиной и её программой. В этот – сработало ли? — Ты жуткий недотрога, — а любовь Гэвина Рида к вещам с детства была странной. — И в этом причина? — в словах Ричарда беззлобная насмешка и снисходительная теплота. Прежде одно прикосновение к нему, один-единственный файл становились миллионами. Всё равно, что если бы Гэвин выстрелил в голову, а не потрогал её. А теперь? — Тело реагирует относительно адекватно. Причин для беспокойства нет. — Чёрт с ним, с телом. Я боюсь за разум, — рискнув, Рид нажал посильнее, оттёр краем полотенца большое пятно у основания шеи. — Тебе хуже. Опять. Один. Андроиды не чувствуют боль, но понимают контекст прикосновений. Сквозь ошибки и помехи Ричард умудрился найти разницу между пощёчиной и неловким утешением, между ударом наотмашь и объятиями. Нашёл и, глубоко ею поражённый, спрятал за пазухой, поближе к сердцу. Слепо пытался найти в ней спасение. Снова. — А вы опять считаете себя ответственным за это. Бесконечный цикл, который нужно разорвать. Но Гэвин не знал, как и когда. — Хорошо. Допустим, починили. Почему ты вообще позволяешь мне трогать тебя? — Я не должен? — искренность Ричарда не вязалась с его сущностью. — Все ваши действия направлены на помощь. Было бы нелогично оказывать сопротивление. Ах, если бы всё держалось на одной лишь логике. Душевные раны Ричарда Гэвин боялся вскрывать. Но прятать их вечно, лечить открытые переломы пластырями? Нет, хватит. — Ты терпеть не можешь оставаться без одежды – даже если забрать у тебя только ботинки или пиджак. Я дважды заставил тебя раздеться полностью. Я разобрал тебя на составляющие, хотя обещал не делать этого. Ты жуткий недотрога, Ричард, а я даже у тебя внутри, в проводах, покопался! Ободрал себе, поддавшись внезапному отвращению и ярости, руку, до красноты растер её мочалкой – фантомное ощущение оболочек кабелей и упругих трубок не отмывалось обычным мылом. — И что? — без скина лицо у Ричарда до жути невыразительное, но его вопросительно поднятые брови Гэвин узнал бы в любом виде. — На твоём месте я бы давно захотел потереться наждачкой вместо полотенца. Ричард ничего не сказал. Он посмотрел на пятно, опоясывающее запястье Гэвина. Изучил тириумные потёки на своём плече. Оглядел сплошь покрытые отпечатками ладоней бёдра, живот и грудь. Два. — Вы – не я, — сталь аудиопомех полоснула по сердцу, впилась покалыванием в дрогнувшие пальцы, спешно отдёрнутые прочь. Спутанный клубок чувств, наконец, вырвался змеиным шипением, украсил оскалом тонкие губы. — И не смейте, Гэвин, не вздумайте сравнивать. — С чем? Кого? Стекающая с полотенца вода закапала на колени и кафельный пол, покатилась искристыми дорожками по коже. Сравнимы ли вообще андроид и человек? — С тем, о чём вы подумали, — лучше бы Ричард снова закопал Гэвина в грязный снег, чем рычал сквозь зубы и смотрел так же, как час назад – с затаёнными на дне зрачков сожалением, тревогой и, дьявол его побери, неуместной жалостью. Как на вторую, мать её, работу. — Не вздумайте считать меня жертвой… подобного. Это не так. — Я и не считал, — попался, полицейский андроид. Бедный, застигнутый врасплох тостер. Три? Гэвин спохватился, выжал полотенце и бегло оценил лужицу на полу. Он не знал, продолжать ли ему считать. Что-то неуловимо поменялось в Ричарде – и вместе с тем осталось прежним. — Я… — разгоревшееся было раздражение резко потухло, сменилось замешательством. Ричард оступился, выдал себя с головой. Столкнулся лицом к лицу с тем, что успешно подавляла его машинная логика и все разумные доводы. Согнулся в три погибели, обнял колени, захотел снять скин. И снял бы, да некуда – убирать дальше нечего. Грязи в мыслях Ричарда куда больше, чем на теле. — Я сломал вам руку. Почему вы позволяете мне трогать вас? Почему дали мне обработать своё ранение? — Повёлся на розовые пластыри, — не только ведь Ричарду убегать от вопросов. — Господи… Так было нужно. Ты хотел помочь. Было бы нелогично и всё такое. Отчасти. Гэвин немного приврал. Он хотел узнать о Ричарде больше в тот день – и он узнал. Злобный страшный андроид превращался в кроткое осторожное создание, стоило Гэвину стянуть с себя вездесущую куртку и пожаловаться, что у него где-то болит. Чем меньше было на Гэвине одежды, тем приветливее и дружелюбнее становился Ричард. В своих руках он ловко и почти без оплошностей мог удержать только три вещи: всё, подходящее под определение «оружие», медикаменты и своего увечного напарника. — Значит, вы понимаете меня. Так было нужно, — опустели глаза, посерел голос, растворившись в шуме воды. — Иногда необходимость должна стоять выше переживаний. — Но? Но вот они снова здесь, вернулись к началу. Попытались позаботиться, не разобрались, споткнулись, запутались в ногах. Два идиота, уступающих друг другу право оказывать помощь, ставящих необходимость выше собственных желаний и эмоций. Гэвину странно. — Но я андроид. Меня починили. Какой теперь в вашем беспокойстве обо мне смысл? В самом деле, какой? — Необходимость. Мне нужен помощник. Если потеряю тебя, нового вряд ли дадут. Быстро, по крайней мере. — Я в порядке. Буду. Потерпи ещё немного… Ну конечно. Так Гэвин и поверил. — Ты знаешь, Ричард, что случилось пятнадцатого августа прошлого года? Ты знаешь, Ричард, тот девиант, Даниэль, тоже был андроидом. Но, чтоб до него докричаться, Коннору пришлось говорить с ним по-человечески.. Даниэль не принял экстренные коды отключения и андроидом, заменяемой послушной игрушкой, быть отказался. Заставил с собой считаться. Поэтому, ты знаешь, Ричард, обращаться с тобой, как с человеком, хотя ты с ног до головы машина – тоже необходимость. Потому, что человечность отзывается в тебе громче, чем сухой приказ. Потому, что Гэвин знал, как быть с людьми, похожими на тебя. И почему-то, Ричард, на тебе все его неуклюжие, интуитивно выбранные, предназначенные для людей, методы отлично работали. Ты знаешь, Ричард, поэтому Гэвин не стал запрещать тебе крутиться на стуле, а в самые сложные часы твоего нелепого существования вёл тебя кататься на карусели, качался с тобой на качелях, научил тебя играть однообразную, повторяющуюся моряцкую песенку и, похлопывая по спине, заставляя дышать, считал, считал, считал. Поэтому Гэвин достал для тебя резиновый мячик, отдал пучеглазого плюшевого пингвина и без лишних вопросов позволял ластиться к руке подобно недолюбленному коту. И именно поэтому Гэвин прежде, чем перетащить тебя на диван, сидел на полу прихожей и обнимал тебя крепче, чем мать родную, пока тебя не перестало мелко трясти. — Вы очень хороший, — раздался ответ. Ричард внимательно выслушал, не перебив, не моргнув. Ты, Ричард, куда сложнее игрушечного робота. Камски исправил всё, что мог, но, похоже, невозможно разделить андроида Ричарда на андроида и Ричарда. — Полицейский? — нет, просто. — Я знаю. Ты знаешь, Ричард, подумал Гэвин, сейчас наконец-то всё становится хорошо. Не завтра утром, послезавтра или на следующей неделе. Не когда-нибудь потом.