Судьба в руках времени

      — Господин… Молодой Господин Пак… Чимин открывает глаза не сразу, но чужой приглушенный голос будто бы проникает в само сознание. Сонное тело вздрагивает, Пак с усилием приоткрывает глаза, стараясь сосредоточиться на источнике звука, а затем довольно резво принимает сидячее положение. Он делает это настолько резко, что в голове тут же возникает неприятная и пронзительная боль. Пак прикладывает руку к макушке и трет ее, зажмурившись. Пульсирующая боль вначале заставляет сжать зубы, но, дав себе капельку "передышки", пытка, наконец, проходит, а голос за дверью вновь зовёт Чимина согласно его статусу. Паку приходится с шумным вздохом откинуть льняное одеяло в сторону и подняться с теплой кровати.       — Кёнсу, у меня сегодня выходной день, зачем разбудил меня? — открыв дверь, сонно смотрит на юношу Чимин. Кёнсу тут же опускает взгляд, затем вновь поднимает его, и неловко опускает снова. Пак, уже не шибко скрываясь, закатывает глаза, но особой злобы к пареньку не испытывает. Лишь неудовлетворение от того, что его разбудили.       — Я знаю, молодой Господин, но, — юноша тяжело сглатывает. — Вы проспали практически весь день… Чимин, не показывая на своем лице мимолетное замешательство, внутренне осекается, хмурится и заторможено оборачивается назад — в сторону окна.       — Но на улице явно светло, — пытается парировать спокойным голосом Пак.       — Н-но вы пропустили завтрак, молодой Господин, — произносит неуверенно Кёнсу. — А также обед… Скоро будет ужин, и Госпожа Пак попросила разбудить вас, поскольку вы ничего не ели, только спали… Чимин лишь поджимает сухие губы и молча пялится на паренька. Только смотрит пристально не специально — лишь для того, чтобы осознать до конца, что происходит вокруг.       — Я правда проспал весь день?.. — больше у самого себя спрашивает Господин.       — Да, молодой Господин Пак... И светло на улице, поскольку конец мая, потемнеет чуть позже... — вновь подаёт негромкий голос Кёнсу. Тон юноши звучит несколько виновато, хотя он ничего не сделал.       — Простите, что я вас потревожил, я не имею оправдания, вы лучше ложитесь обратно, и я передам Госпоже, что...       — Я понял, — в итоге коротко кивает Пак. — Достаточно твоих бессмысленных извинений. Чимин забирает из чужих рук ханбок светло-коричневого цвета с белыми вставками:       — Передай Госпоже Пак, что я прибуду на ужин, пусть не беспокоится. А ты, — он бегло осматривает мальчугана перед собой, замечает подаренный им медальон в виде солнца на шее, и ощущает легкий укол удовлетворения. — ...Нет, ничего, просто ступай. Кёнсу немного нервно кивает, затем низко кланяется, вновь кинув на своего Господина довольно робкий и неловкий взгляд. Пак уже на это не реагирует, сделав для себя собственный вывод — Кёнсу таков от природы, и поделать с этим Чимин ничего не сможет. Молодой Господин прислоняется спиной к закрытой двери и поворачивает голову к висящему лунному календарю. И вправду конец мая — а было, будто, только начало этого теплого и цветущего месяца… Время идет неумолимо быстро. Буквально через пару-тройку лунных суток начнётся не менее теплый, а еще более жаркий июнь… Прошло ровно три недели с первого дня обучения Чонгуком Чимина. В течении двадцати одних лунных суток Чон неотлучно брал с собой молодого Господина к каждому своему пациенту. Сначала он все просто показывал и объяснял по несколько раз. Заставлял Пака записывать все то, что не удавалось запомнить с первого раза. Постепенно стал задавать вопросы, проверяя чужие знания о том, что нужно делать при определенных ситуациях. За допущенные ошибки заставлял вновь писать поэтапные шаги лечения. Бывало, что Пак не спал ночами и учил, как правильно смешивать цветки различных растений, для чего они вообще нужны, а также как их корректно применять. И только когда Чонгук убедился, что Пак знает то или иное решение для определенных симптомов — позволил попробовать помогать. Благодаря довольно интенсивному обучению, бессонным ночам, иногда даже невозможности нормально поесть, сейчас Чимин владеет навыками растирания, умеет измельчать траву для микстур. Даже уколы научился делать под присмотром Ынсу и Чонгука — правда, только в ягодичную мышцу, а не в вену — но все же… Теперь Пак знает, что следует делать с пациентом, когда у того жар, или как обходиться с гематомами. Знает, как облегчить боль в горле, научился отличать мазь со змеиным ядом от мази с пчелиным, а также обрабатывать шприцы и другие медицинские инструменты. Единственное, что Чимину пока не разрешают делать — это работать с иглами и заниматься духовными практиками… Но Пака это не расстраивает. Чимин неспеша движется в сторону своей купальни, и внутри помещения откладывает чистый ханбок на небольшую бамбуковую табуретку. Пак выполняет ежедневную, уже заученную до автоматизма, процедуру — греет воду в специальной печи, затем наливает ее в деревянную ванну. Взяв с такой же деревянной тумбочки парочку небольших склянок с ароматными жидкостями, Чимин льет их поочередно в набранную горячую воду, и воздух тут же наполняется целым букетом из жасмина, розы и аниса. Через короткий промежуток времени, Пак может наблюдать и пушистую пену, которая застелила всю поверхность горячей воды. Его губы не могут не изогнуться в легкой полуулыбке. Стянув с себя пижаму на пол, Пак забирается в деревянную емкость. Горячая вода сразу же обволакивает нагое тело, пуская сотни приятных мурашек по рукам и ногам. Чимин шумно выдыхает и откидывается головой назад — о бортик. Он смотрит на окно перед собой — вид открывается безупречный: высокие кусты с дикими розами, словно плющ, обвивают деревянные закрытые ставни. А за ними виден кусочек большого летнего сада. Пак не боится, что его кто-то увидит через это самое окно... Разве что слуга, ухаживающий за садом семьи Пак, и то — не посмеет поднять глаза и рассматривать молодого Господина. Чимин шумно выдыхает. Иногда не хватает такого покоя. Особенно, когда вокруг полно разных дел… Пак прикрывает глаза. По правде говоря, в своем деле он уже приноровился. Усталость никуда не делась — она лишь удвоилась, прибавив здоровому цвету лица некоторую серость, глазам — мешки под ними, телу — истощение и заметную худобу... Но Пак никому и никогда не жалуется на эту самую усталость, считая, что ему итак невероятно повезло в том, что он имеет честь помогать самому настоящему лекарю. Иногда просто приходится скрывать факт того, что некоторые особенно любимые ханбоки чуть-ли не висят на худом теле. А, в остальном, все в полном порядке... Чонгук, как оказалось, не только лечит внешние проблемы и недуги, но и внутренние. Он занимается самым настоящим иглоукалыванием, а также умеет зашивать какие-то мелкие и неглубокие порезы. Чимин не знал до определенного момента, что с более серьезными ранами, требующих операционное вмешательство, отправляют сразу же в столицу — там для этого все условия есть. Чонгук сам говорил, что, если бы и в этом небольшом городе эти условия были — он бы и тут оперировал. Чимину было бы интересно увидеть это все действо вживую, но в голове всплывают картинки того, как однажды Пак помогал Чону при зашивании лба подростку лет четырнадцати. Тот повредил голову при падении с дерева. Рана была не сильно глубокой, но кожа все равно разошлась по двум сторонам. Тогда для Чимина эта "первая операция" была настоящей пыткой — его кидало в холодный пот, он старался глотать соленую от тошноты слюну, и при всем этом следить за состоянием пациента. Было морально тяжело, но, как потом сказал сам Чон — Чимин держался молодцом, будучи новичком в этом деле. Вообще, каждый раз, когда Чонгук хвалил Пака — Чимин чувствовал невероятный духовный подъем. Ему хотелось работать еще усерднее, хотелось выкладываться на все "сто". Даже похвала отца никогда на Чимина не действовала настолько горделиво, как это мастерски делал Чон. Было в лекаре что-то такое... Притягательное. Чисто по-человечески, естественно. Он самый обычный парень, с темными волосами и красивой мягкой улыбкой, но, вместе с этим, стоит ему хоть что-то сказать, и будто... Будто его слова наполнены невероятным спокойствием и каким-то неведанным волшебным воздействием — Чимин рядом с парнем начинает смеяться, улыбаться, настроение улучшается и упадок сил превращается в приятную усталость. Особенно такое приятное "вы отлично поработали сегодня, молодой Господин" заставляет энергию заработать с новой силой. Приятная нега и теплые воспоминания резко обрываются. Пак открывает глаза и слишком резко принимает сидячее положение. Вода в небольшом количестве выплескивается за края деревянных бортиков, а Чимин судорожно прикладывает руку к носу. На дрожащих и распаренных от воды пальцев снова багровая кровь. Страх, подобно волне в море, заставляет сердце бешено колотиться. Сразу же складывается ощущение, что Пак теряет внутреннюю устойчивость, впадая в легкую панику, которая медленно, но верно, обвивает своими цепкими руками горло. Чимин смотрит на пятна, будто видит их впервые. Затем опускает голову, чувствует, как кровь продолжает идти из носа, падая большими каплями в воду. В некоторых местах ароматная пена приобретает светло-розовый оттенок. Чимин втягивает носом воздух, пытаясь остановить ненавистную кровь, но она не перестает идти. Тогда парень вновь откидывается на бортик, запрокидывая голову назад чуть сильнее. Сам молодой Господин в больнице еще не сталкивался лично с носовым кровотечением у других людей. Но Чонгук учил его тому, что обязательно нужно приложить к переносице что-нибудь холодное, и зафиксировать голову в одном положении. Но холодного под рукой ничего нет, и остается лишь надеяться на чудо. Это явно ненормально… Какой раз за эту весну у него уже идет кровь? Третий, четвертый? Когда-как за всю жизнь до этого не было ни разу... За все то время, что Чимин помогал Чону — он узнал, что есть много причин носового кровотечения. И давление плохое, и с сердцем проблемы, и с головой... Пак продолжает конкретно свой случай спихивать на банальное переутомление, не желая впутывать в свою тайну посторонних людей. Особенно, родителей...

***

      — Доброго вечера, мама.       — Здравствуй, сынок. С пробуждением, — мама беззлобно хмыкает и поправляет рукава своего нежно-розового ханбока. Чимин не может сдержать тихого смешка на мамину реплику и присаживается за стол напротив нее. Двух сестричек уже кормят слуги, а главный помощник повара расставляет тарелки перед двумя членами четы Пак. Двумя...       — Где отец? — сразу же интересуется Чимин, заметив, что главное место за столом пустует, и прислуга также не стремится поставить туда тарелки с палочками.       — В столице, — отвечает коротко Сумин.       — Как? — искренне удивляется Пак. — Когда он успел уехать?       — Вчера, — мама пожимает плечами, слабо улыбнувшись. — Ты просто вернулся вчера поздно, сразу спать к себе завалился, бедненький мой, совсем устал на работе своей... — женщина тяжело вздыхает. — Вот и не заметил. Чимин перестает глупо таращиться на женщину и поджимает губы. С такой работой у него действительно нет банально времени на то, чтобы даже с родителями нормально поговорить.       — А по какой причине он уехал?       — Ты же знаешь, отец меня не посвящает в свои рабочие дела, — вспомнив Джусона, Сумин тепло улыбается, разгладив краешек хлопковой салфетки. — Но его вызвали по какому-то очень срочному вопросу. Чимин лишь кивает в ответ. Он долго гипнотизирует взглядом свою вышитую салфетку, а затем замечает, что мама, упершись подбородком в руки, рассматривает своего сына. От этого сразу же становится слегка неуютно, создается ощущение, будто бы лицо парня чем-то сильно испачкано.       — Ты хорошо себя чувствуешь, Чимин-а? — серьезно спрашивает Сумин, как-то слишком внимательно рассматривая черты лица парня, словно впервые его видит.       — Вполне себе, — отвечает молодой Господин. — А что такое?       — Ты какой-то бледный... И мешки под глазами слишком большие... Скулы торчат пуще прежнего, пальцы рук подрагивают, — в голосе женщины слышится беспокойство. Чимин инстинктивно убирает руки со стола, пряча пальцы в широких рукавах своего ханбока. Мамины слова оседают где-то в ребрах, неприятно надавливая на сердце. Пак до последнего надеялся, что его изменения во внешности видит только он один. Но, как оказалось, нет?       — Может, тебе стоит перестать работать...? Хотя бы на какое-то время, — последнюю фразу Сумин проговаривает быстро, будто боится чужого ответа.       — Нет, — сразу же пресекает Чимин, резко подняв недовольный взгляд. Затем он осекается: — Прости, мама, за проявленное неуважение. Нет, — более мягко произносит он. — Ты же знаешь — у меня впервые за много лет появилась отдушина, помимо рисования. Я буквально дышу этой работой... Она мне нравится. Мне нравится помогать людям. Сумин лишь тяжело вздыхает:       — Знаю, сыночек, знаю... Но сердце материнское болит от твоего вида. Я лишь добра тебе желаю и хочу, чтобы ты был здоровым у меня. Обеденная комната сразу же наполнилась неприятным чувством вины, когда взгляд Чимина встретился с глазами матери. Это был именно тот момент, когда напряженную тишину нарушал лишь стук железных палочек о тарелки — слуги продолжали кормить двух девочек. Малышки, в свою очередь, заинтересованно поглядывали в сторону мамы и старшего братика, пережевывая свежий рис. Когда перед Сумин и Чимином, наконец, поставили тарелки с рыбным супом и по небольшому блюдцу с жаренной свининой в соусе, Пак тяжело сглотнул. Сердце парня начало биться чуть быстрее, когда он вдруг внезапно вспомнил, как у него текла кровь из носа. В животе неприятно скручивается узел тошноты, а во рту накапливается соленая слюна. Пак рассматривает тарелки перед собой, в нос ударяет запах ароматной еды. Чимин сглатывает еще несколько раз подряд обильную слюну, затем поднимает взгляд на обеспокоенно косящуюся в его сторону женщину, которая замерла с палочками в руках.       — Мама... Сказав единственное слово, Чимин подрывается с места, прикладывает руку ко рту и, чуть не упав, буквально "пролетает" по небольшому коридорчику и вываливается на улицу. Его сгибает пополам прямо в керамический расписной горшок с растущим мокраном*. Причем рвет его действительно слюнями и водой, так как он ничего не ел за сегодня. Рот наполняется неприятным желчным привкусом, а живот напрягается от спазмов настолько сильно, что, кажется, будто Пак сейчас выдавит из себя желудок.       — Чимин-а?! — раздается позади согнутого парня тревожный и громкий голос Сумин. Она присаживается к парню и прикладывает руку к спине. — Чимин, что с тобой? Позвать лекаря? Пак обильно кашляет, на лбу выступают совсем маленькие капельки пота. Спазмы продолжаются еще недолго, а затем перестают его мучить, живот сразу же расслабляется, он откидывается назад, тут же оказавшись в теплых объятиях матери, которая присела на колени. Она крепко прижимает ослабленное тело сына к себе, вытерев рукавом своего дорогого ханбока чужие губы, и убрав в сторону его влажную челку. Чимин тяжело дышит и вертит головой в отрицательном жесте:       — Не надо... Лекаря... Он не видит взгляда мамы, но наверняка знает, что та жутко обеспокоена и взволнована, знает, что у нее побледнело лицо и в глазах застыл искренний испуг. Вокруг сидящих на деревянном крыльце матери и сына четы Пак собираются несколько обеспокоенных слуг. Каждый предлагает свою помощь в том, чтобы поднять Госпожу и молодого Господина, но женщина, завидев, что Чимин сейчас слишком слабый, а еще он приобрел серый оттенок лица, решает, что его лучше лишний раз сейчас не трогать, и громко заявляет:       — Не топчитесь здесь, возвращайтесь к своим делам! — ее голос немного надломлено дрожит.       — Но Госпожа...       — Я что, неясно выразилась? — не прекращая покачиваться вместе с парнем, Сумин гладит Пака по голове и поднимает на одного из слуг недовольный, но все еще испуганный взгляд. Через короткое мгновенье все слуги разбегаются обратно по своим делам.       — Сыночек, — голос Сумин становится слишком жалобным, вызывая внутри Чимина легкий укол, будто бы, грядущих слез. Но Пак снова сглатывает и прогоняет это ощущение. — Маленький мой, любимый... Что случилось? Расскажи мне, тебе настолько плохо? Что болит? Что тебя беспокоит, давно-ли? Не скрывай от меня, родной... Пак хриплым голосом отвечает:       — Все в порядке, мама. Это... Обычное отравление.       — Отравление? — Сумин перестает покачиваться и заглядывает сыну в глаза. — Что ты такого съел? Еда в нашем доме всегда свежая, повар проверяет и рыбу, и мясо, и рис, и много всего другого... Ты уверен, что это отравление?       — Меня один из пациентов в благодарность угостил вчера хващо**...       — Так то было вчера... А стошнило тебя сейчас.       — Симптомы отравления проявляются не сразу, мам, — объясняет Чимин. Сумин лишь коротко кивает, проговорив: "тебе лучше знать", и вновь гладит парня по лицу. Врать собственной матери нельзя. Но Чимин следует внутренней интуиции — и лжет. Да, это неправильно. Да, это непростительно. Его никто ничем не угощал. Это не отравление. Это что-то совсем другое... Что-то, что заставляет тревожно поджать пальцы рук и ног. Но видит Будда — Пак делает как лучше своим враньем. Кровь, теперь — рвота. Это заставляет беспокоиться. Но нужно разобраться самому во всем этом.       — Прости, я испортил твой любимый мокран, — тихо проговаривает Чимин, усмехнувшись сухими губами. Мама, будто бы, только сейчас обращает внимание на горшок с цветком:       — Оставь это, сын. Значит, так было нужно — у Будды никогда не бывает случайностей для нас. Чимин смотрит на горшок с цветком, поджимает губы и поднимает глаза к ярко-розовому небу. Опускаются сумерки. На фоне стрекочущих сверчков, да теплого майского воздуха две фигуры продолжали молча сидеть на деревянном крыльце. Сумин все еще слабо покачивается и периодически целует сына в макушку, своей нежной рукой поглаживая парня по щеке. Легкий теплый ветерок ласково касался их лиц.       — Чимин, — на грани шепота доносится до сознания парня голос матери. — Я боюсь за тебя... Глаза Чимина отражали отблески невероятно красивого неба, и в них замирало что-то... Тревожное, что не могло быть выражено словами. Он сглотнул тяжелый ком в горле, ничего не сказал вслух, но мысленно ответил: "я тоже".

***

      — Доброе утро, молодой Господин. Чимин слабо улыбается встретившей его Ынсу:       — Доброе утро, агасси***. Пак также здоровается с некоторыми пациентами, которые уже с самого утра сидят в ожидании прохождения медицинского осмотра, и хочет обойти девушку, но та вдруг преграждает ему путь. Парень останавливается и выгибает бровь:       — Ынсу?       — Молодой Господин, с вами все хорошо? Вы... — у той на лице сначала проскальзывает легкая обеспокоенность, но затем Чимин ощущает на своем лице что-то неладное. И вместо того, чтобы что-то объяснять, она хватает парня за руку и быстрым шагом ведет за собой. Чимин не успевает возмутиться — как только они влетают в помещение для ведения письменных работ, прямо на пол под ногами падает багровая капля. Пак моментально прикладывает руку к носу, пока Ынсу быстро удаляется из этой комнаты, прикрыв за собой дверь. Пак крепко зажимает нос рукой и прислоняется к стене. Девушка возвращается — протягивает к носу Чимина влажную и холодную ткань, а затем снова берет за руку.       — Простите, Господин, — тихо и робко извиняется она за излишнюю тактильность. Пак все еще молчит, позволяет вывести себя из этого помещения и провести в совсем другое — комнату, где проводят траволечение. Здесь довольно тихо и уютно — всюду шкафчики с полками, на которых стоят множество подписанных скляночек, каждая из которых аккуратно украшена тонкими кисточками каллиграфии. Некоторые скляночки были изготовлены из цветного стекла. В центре комнаты находится деревянная кровать с мягким матрасом, покрытым вышитым шелковым покрывалом. Рядом стоит небольшой столик, уставленный различными ступками и пестиками, а также деревянными ложками и чашами для приготовления отваров и настоек. На столе побольше, возле стены, лежит старая, местами потрепанная книга, страницы которой украшены зарисовками и записями о травах и их свойствах. В воздухе витают пряные, цветочные и травяные ароматы, создавая атмосферу умиротворения и спокойствия. Из угла комнаты слышится тихое журчание маленького фонтанчика, сделанного из бамбука, вода в котором переливается через несколько уровней, наполняя пространство мягким звуком текущей воды. Звук журчащей и чистой воды обычно помогает пациентам расслабиться, а лекарям и их помощникам дает возможность не бегать далеко — промывать деревянную посуду прямо здесь. На одной из стен висит большой свиток с красивой и качественной каллиграфией, изображающий мудрые высказывания древних корейских и индийских целителей. Рядом со свитком на крючках висят небольшие пучки сушёных трав и цветов. А в другом углу комнаты стоит большая керамическая ваза, в которой аккуратно расставлены свежие цветы, добавляя в интерьер живую нотку природы. Всё пространство комнаты пропитано атмосферой спокойствия, создавая идеальные условия для восстановления и правильного исцеления. Пак ощутил, как все его напряжение начало постепенно утихать в этом умиротворяющем пространстве. Он любил это помещение, здесь можно сконцентрироваться, подумать о своем, пока он смешивает какие-нибудь травы.       — Молодой Господин Пак, прилягте, пожалуйста, на кровать, и не переживайте, нас точно никто не побеспокоит сейчас, — тихо проговаривает Ынсу. Чимин, смотря каким-то уставшим взглядом на девушку, не в силах, почему-то, сейчас даже сопротивляться, проходит к кровати и присаживается на нее, все еще зажимая тряпочкой свой нос. Он ощущает, как пряные, цветочные и травяные ароматы обволакивают его, проникая глубоко в легкие.       — Агасси, позволь узнать, хотя бы, что ты собираешься со мной делать? Уж не эксперименты ли проводить с моим организмом? — Пак слабо усмехается. Пока девушка набирает на деревянный поднос какие-то скляночки с полок шкафов, она отвечает:       — Господин, я не буду вам задавать никаких лишних вопросов, знаю, что не ответите... Но позвольте просто помочь вам, — на короткий миг она оборачивается. — Я лишь попробую сделать так, чтобы вас не беспокоила усталость или... Кровь из носа. На последнем словосочетании она осекается, боясь, что Пак ей сейчас за это, будто, оплеуху даст — ведь не гоже совать свой нос в дела житейские чиновников всяких. Но Чимин далеко не чиновник еще, да даже был бы им — людям хорошим и слова кривого не скажет. Поэтому он лишь изумленно смотрит в точеную спину женскую, внутри себя чувствуя укол обиды непонятной, но лишь отвечает:       — Не думай плохо обо мне, Ынсу. То, кем я являюсь по социальному положению в нашем обществе, не определяет мой характер. Запомни это. Он старается говорить мягко, но уловить в голосе легкую обиду все еще возможно. Поэтому девушка расслабленно опускает плечи и оборачивается:       — Никогда о молодом Господине даже мысли плохой не возникало. Простите, если чем-то огорчила. Пак лишь слабо улыбается и молча кивает ей в ответ. Она улыбается тоже. Чимин наблюдает за ней, его взгляд следует вместе с ее ловкими движениями, она аккуратно выбирает нужные скляночки и раскладывает их на подносе. Ынсу передвигается легко, почти беззвучно, как тень, и кажется, что сама комната наполняется спокойствием и уверенностью вместе с её присутствием. Ынсу подходит к кровати с подносом, и Чимин, ощутив лёгкое беспокойство, снова переводит взгляд на неё. Она осторожно ставит поднос на небольшой столик рядом с кроватью, а затем тихо произносит:       — Позвольте помочь вам прилечь, — мягко коснувшись его плеча, девушка помогает Чимину принять положение "лежа" на спине.       — Агасси, — тихо зовёт ее Чимин, немного нервно облизнув свои губы. Ынсу, принявшись открывать цветные скляночки с цветками и листиками, переводит вопросительный взгляд на молодого Господина.       — Ты… Как ты думаешь… — Пак теребит пальцами один из длинных рукавов своего ханбока. — Что со мной может быть?.. Девушка разрезает ножницами из бронзы бежевого цвета ткань на небольшие лоскуты. Затем, пока раздумывает над ответом, смешивает в деревянной ступке настой из двух видов трав, капает маслом, затем кидает желтые цветочки. Начав размешивать получившуюся "кашу", она, наконец, отвечает:       — На самом деле, сложно сказать, Господин. Чимин, будто затаив дыхание, продолжая перебирать ткань своего ханбока, стал внимать каждому слову девушки, улавливая весь смысл сказанного.       — Я не хочу вас пугать, ни в коем случае, — размешивая массу в ступке, продолжает она. — У вас на лицо, по моему скромному мнению, все признаки усталости: серые мешки под глазами, бледность, резкая худоба… Вы не высыпаетесь, часто остаетесь в больнице допоздна, за последние пару недель много новой информации получили.       — А кровь…? — чуть-ли не шепчет Пак.       — Ну… — Ынсу немного мнется. — Это вызывает, конечно, определенные несостыковки и путает мысли… Но я рискну и этот симптом отнести к усталости. Напряжение суставов, некая зажатость в мышцах, нервы… Знаете, в индийской культуре подобное состояние называется "ативядхи", это когда человек испытывает довольно сильное эмоциональное или физическое напряжение, доходящее до ощущения, что организм, будто, является сильно ослабленным. Чимин, впитывая в себя каждое ее слово, внутренне, будто, действительно успокаивается. Ему было боязно услышать какой-то страшный диагноз, что-то плохое. Но просто усталость… Это, конечно, плохо, но куда лучше всяких жутких болезней.       — Однако, — вновь начинает Ынсу. Она ставит ступку на поднос, берет один из лоскутов разрезанной ткани и мягко окунает в получившуюся массу. — Я, все-же, рекомендовала бы вам поехать в Китайскую Империю. Там медицина развита куда лучше, она всегда на шаг впереди нашей, корейской. Тем более, когда у вас есть такая возможность… — девушка вздыхает. — Лучше проверить себя. Легкий укол беспокойства, все же, задевает парня, и он впадает в прострацию. В Китайской Империи действительно медицина лучше — там и приборы исследования новее, и условия больниц, и обучения врачей лучше. Но способ лечения точно такой же, как и в Корее... Так есть ли смысл туда обращаться за помощью? Пак вздрагивает от прикосновения ткани к своей переносице:       — Что это? Прикосновения Ынсу были мягкими и успокаивающими. Тёплый компресс начал постепенно распространять по его коже приятное тепло, проникающее глубоко внутрь и разгоняющее накопившееся напряжение.       — Хвангён.**** На вопросительный взгляд Чимина Ынсу продолжает говорить, осторожно разглаживая ткань по переносице:       — Специальная, можно сказать, мазь.       — Мазь названа в честь Храма? — не понимает Пак, ощущая не самый приятный запах. Девушка окунает другой лоскут ткани в массу, и объясняет:       — Можно сказать и так. В буддийской культуре считается, что Желтый Дракон обладает свойствами излечения. Согласно легендам, небольшой кусочек шкуры Желтого Дракона мог излечить абсолютно любой недуг — даже смертельный, — Ынсу накладывает ткань теперь и на чужой лоб. — Поговаривают, что Дракона когда-то истребили люди в надежде получить такой дорогой и важный товар — его шкуру и даже органы. Но, со временем, индийцы создали Храм в честь Желтого Дракона, который построили затем и в нашем государстве.       — В надежде вымолить свои грехи? — грустно ухмыляется парень.       — Полагаю, да, — кивает девушка, окуная еще два других лоскута в мазь. — Дракона почитают, ему молятся, совершают подношения для того, чтобы обрести крепкое здоровье и "вечную жизнь", — на последнем словосочетании Ынсу улыбается. — Но в Китайской Империи, в итоге, придумали отличное средство: смешали истолченный корень ЖеньШеня, истолченный имбирь, добавили капельку масла из Кипариса, а также добавили парочку цветков Ириса. Назвали это все дело "Хвангён", заявив, что эта мазь, как и когда-то шкура Желтого Дракона, поможет исцелить абсолютно все. Но в ходе продолжительных исследований выяснилось, что "Хвангён" может снять лишь усталость, помогает быстрее заживлять порезы, снимать отеки... Чимин восхищенно слушает все то, что рассказывает Ынсу, пока она накладывает ему еще парочку вымоченных тканей на шею и запястья.       — Это должно помочь вам, Господин, — проговаривает тихо она, когда относит поднос, и все скляночки по местам, а также промывает в фонтанчике ступку. — По крайней мере, теплота этого средства и свойства растолченных ингредиентов должны снять напряжение в мышцах.       — Ынсу... — лежа неподвижно, начинает Пак. — Ты невероятно образованная агасси. Я, честно, поражен. Едва заметный румянец на щеках девушки превратился в яркий алый цвет, который невозможно было скрыть. Она неловко переминалась с ноги на ногу, не зная, куда деть руки, поэтому просто скрепила их в замок за своей спиной.       — Спасибо, молодой Господин, — она низко кланяется. — Я много чего знаю благодаря обучению в медицинской общине, поскольку там невозможно приступить к получению практических знаний без основы основ — истории становления веры и медицины наших предков. Чимин слабо улыбается:       — Я восхищен. Ты большая молодец, далеко не всем дается история наших предков. Она неловко улыбается в ответ:       — Благодарю. Вы отдыхайте здесь, поспите... Я попрошу, чтобы вас никто не потревожил. Чимин тут же немного пугается внутри:       — Но Чонгук же спросит причину...       — Не переживайте, я скажу ему, что у вас недомогание из-за погоды, проблем не будет. Пак облегченно выдыхает и проговаривает почти шепотом "спасибо", прикрывая глаза. Ынсу удаляется, оставляя его одного. И либо действует хорошее самовнушение, либо эта "волшебная" смесь на его лице, шее и запястьях действительно, будто, расслабляет ему все мышцы. Теплота приятно окутала части его тела, а сонливость словно решила укрыть его собой. Веки тяжелеют настолько сильно и неподъемно, что даже ворох громких мыслей и переживаний оставляют его голову в покое — просто хочется сильно спать...

***

Просыпается Чимин от чужих прикосновений. Сначала вся реальность окружающего мира доходит до сознания не сразу — Пак долго и медленно моргает, облизывает сухие губы, ощущает, как его заботливо вытирают. Комната, наполненная пряными и травяными запахами, постепенно возвращается в его сознание. Чимин, наконец, концентрируется на стоящем человеке рядом с ним. Искусственный свет, исходящий от зажжённых масляных ламп, освещают фигуру, склонившуюся над ним, и он медленно осознает, кто это.       — Очнулись, молодой Господин? — звучит спокойный низкий тембр голоса. — Я уж думал, ночевать здесь собираетесь, — предложение парень проговаривает с толикой доброй смешинки.       — Чонгук? — проговаривает слегка удивленно Пак.       — Он самый, — хмыкает тот.       — Сколько я спал?..       — Хм-м.. Уже закончился рабочий день, — его лицо озарено мягким светом, и в глазах, будто, плещется... Забота? Хотя Чимину спросонья может это казаться. Чимин расширяет глаза и сухо сглатывает:       — Я что, проспал весь день?.. Уже вечер? Чонгук приподнимает одну бровь и беззлобно хмыкает:       — Ага. Он так легко это говорит. Чимин глупо смотрит на парня, пока Чон вытирает Чимину лоб мокрой тканью, затем тот поворачивается к подносу с бронзовой пиалой, куда набрана вода с фонтанчика. Окунает в емкость кусочек ткани и приступает вытирать уже чужую переносицу.       — Что ты делаешь?.. — мыслительный процесс Чимина, кажется, покидает его, за что хочется дать самому себе пощечину.       — Вытираю вас от мази, что нанесла вам Ынсу, — спокойно отвечает Чон, осторожно прикасаясь к чужому носу. Пак следит слегка покрасневшими глазами за лицом Чонгука, будто видит его впервые в жизни, а потом выдает реплику, от которой Чонгук хмурит брови:       — Ты злишься на меня, — это даже не вопрос, а утверждение.       — Почему я должен на вас злиться? — искренне не понимает лекарь.       — Я же пропустил сегодня рабочий день... Ничего не делал, просто спал... — с виной в голосе проговаривает Чимин, думая параллельно о том, какой же он никудышный помощник. «Как я мог это допустить?» — думает Пак, пытаясь собраться с мыслями. Он знал, сколько важных дел оставил несделанными... Теперь всё это лежало на нём тяжёлым грузом. Чонгук приступает стирать мазь с чужих запястий: осторожно берет чужую ладонь, поднимает ее и внимательно вытирает тряпочкой.       — Не стоит об этом беспокоиться, Ынсу поведала о вашем недомогании и усталости, а еще о том, что вы не высыпаетесь, — последние слова Чон говорит с присущей ему врачебной строгостью, одарив лежащего "пациента" не самым довольным взглядом. — Так что все в порядке. В конце концов, мне не нужен умирающий помощник, — он по-доброму усмехается. Только вот последняя фраза, почему-то, бьет по больному. На фоне своего самочувствия в последнее время и периодическое носовое кровотечение, слово "умирающий" не прибавляет уверенности. Даже если оно сказано в шутку. Поэтому Чимин не улыбается, наоборот — хмурится и задумывается.       — Я шучу, Господин... — вновь тихо проговаривает врач. Чимин в очередной раз смотрит в чужие карие глаза:       — Я понял... Все хорошо, — проговаривает он больше для того, чтобы успокоить самого себя. Оставшееся время они проводят молча: Чонгук вытирает чужие запястья и шею, а Чимин ощущает повисшее в воздухе неловкое и напряженное молчание наравне с легкой сонливостью. Пак, вообще, мог бы возразить и вытереть себя сам, но по какой-то неведомой даже ему причине он не остановил Чона. Да тот и сам как-то дозволения не спрашивал... Просто молча, будто, думает о чем-то и вытирает. А он точно о чем-то думает. Его движения спокойные и размеренные, каждый жест кажется, будто, тщательно продуманным. Взгляд Чимина неотрывно следует за чужими руками и лицом, фиксируя каждую деталь: изгибы пальцев, блики в темных глазах, едва заметную складочку между бровей, которая появлялась на лице Чонгука, когда он погружался в свои мысли и хмурился. Внутри Чимина росло чувство неловкости наравне с каким-то любопытством. Он прекрасно понимал, что его пристальное внимание может быть замечено, и это заставляло сердце биться быстрее. Хотя... Это внимание наверняка уже было замечено. Когда Чонгук заканчивает своеобразную "процедуру", Чимин сразу же принимает сидячее положение. Чонгук внезапно его тормозит за плечо. Пак поднимает на него взгляд.       — Подождите, молодой Господин, — тихо проговаривает он. Чимин ощущает тепло его ладони на своём плече, и это прикосновение вызывает у него неожиданную волну эмоций. Он слегка краснеет и не может отвести взгляд от лица парня.       — Не стоит делать особо резких движений, — продолжает Чон, его пальцы слегка сжимаются на чужом плече. Чимин ощущает, как его дыхание учащается. Он не может избавиться от чувства, что это мгновение наполнено каким-то скрытым смыслом, и он старается гнать эти непрошенные мысли куда подальше. Но эта неловкость между ними только усиливает его непонятные ощущения и стеснительность.       — Спасибо, Чонгук, — наконец, шепчет Чимин, его голос звучит тихо и немного хрипло. Он пытается улыбнуться, но чувствует, как его щеки слегка розовеют от смущения. Чонгук беззлобно хмыкает в ответ:       — Это моя работа, Господин, — отвечает лекарь, но в его голосе слышится, будто, что-то большее, чем просто профессиональная забота. Чимин замечает, как Чонгук чуть дольше задерживает руку на его плече, и понимание того, что так быть не должно, отрезвляет. Пак скидывает чужую ладонь с себя и поднимается на ноги. Чон как-то нервно отходит на пару шагов, а затем берет бронзовую пиалу с водой и идет в сторону фонтанчика.       — Господин, возвращайтесь домой, — подает немного хриплый голос лекарь.       — Я могу остаться на ночное дежурство, — предлагает Чимин. Он старается не смотреть на чужую крепкую спину присевшего к бамбуковому сооружению парня. Чонгук вопросительно оборачивается:       — Вам бы лучше еще передохнуть...       — Я уже вдоволь отдохнул, — хмыкает Пак. — Мне стыдно за то, что я "миновал" этот рабочий день, поэтому... Я готов поработать ночью. Чонгук мягко улыбается:       — Воля ваша, Господин Пак, но сегодня ночью работать будет Тэхён, а не я. Так что помогать, соответственно, будете ему. Чимин понимает, почему лекарь так "лукаво" сообщает об этом. Уже всем в этой больнице известно, что Тэхён, очевидно, недолюбливает Пак Чимина. У того какое-то явное отторжение от младшего Господина. Хотя Чимин старается быть вежливым с ним и даже дружелюбным, но тот только всегда раздражается и скалит свои зубки, словно на арену цирка выпустили дивной красоты тигра на цепи. Однажды они даже чуть не подрались. Еще четырнадцать лунных суток назад, после того, как Тэхён вернулся со столицы с новостями о новой болезни, они с Чимином вступили в небольшую перепалку. Ким был весь на нервах, а Пак просто попался под горячую руку. Они поругались на ровном месте, и когда Тэхён посмел толкнуть Чимина, пришлось встрять подбежавшему Чонгуку с одним из других врачей. Пак ежится от неприятных воспоминаний, и уверенно отвечает быстрее, чем успевает подумать:       — Все будет под контролем, — заверяет больше себя, чем Чонгука. Лекарь поджимает губы и отвечает:       — Повторюсь — воля ваша. Пак ощущает где-то на периферии, как каждая клеточка его тела пропитана ленивой усталостью. Возможно, он не успел отойти от сонливости, но на работу он настроился решительно. Тем более, это не должно ему сильно навредить — по ночам возни в больнице всегда меньше, нежели днем. Он напоследок оглядывается вокруг, как будто в поисках чего-то, что могло бы вернуть ему потерянное время. Чувство вины внутри действительно неприятно грызет, но Чимин старается успокоить себя тем, что его "ленивость" пойдет ему на пользу. Хотя сильных улучшений от "волшебной" мази он пока не особо ощущает, но трезвость ума к нему вернулась. И даже появилось легкое чувство голода...

***

      — Какой реакции ты от меня ждешь?..       — Я просто тебя поставил в известность...       — Я должен этому обрадоваться? Чимин закатил глаза. Было очевидно, что Ким Тэхён не разделит положительных эмоций с молодым Господином от новости, что этой ночью они будут работать вместе. Пак старается глубоко дышать, лишь бы не кусать в очередной раз свою только-только зажившую щеку изнутри. Он даже перестал обращать внимание на то, что Тэхён уже давно непозволительно обращается с ним на "ты". Только бы не нервничать...       — Ты невыносим, — озвучивает свою мысль Чимин, нахмурив брови. Тэхён отрывается от осмотра пациентки без сознания, которую, как оказалось, доставили сегодня на колеснице прямиком в больницу. Женщина средних лет поскользнулась на крыльце своего дома и ударилась головой — у нее сильный ушиб затылочной части, и она весь день не приходит в себя. Ким осматривает ее, как успел оповестить Пака другой помощник, уже третий раз за весь день, пытаясь понять, что именно с ней — обычный ушиб или нечто серьезнее. Женщина в палате пока одна, поэтому парни позволяют себе при ней пререкаться.       — Чимин, — устало вздыхает Ким и, наконец, оборачивается к стоящему неподалеку Паку. — Это твои проблемы, — на непонимающий взгляд Господина Тэхён снова вздыхает, но более наигранно: — Мой характер — это только твои проблемы. Расслабься — и увидишь, как жизнь может приносить даже удовольствие, вместо ощущения постоянной зазнобы... — он хмыкает и снова оборачивается к пациентке. Паку кажется, что у него сейчас повалит дым из ушей. Более смелой наглости он в своей жизни не встречал... Тэхён — самая настоящая диковинка.       — Это я зазноба? — тычет в свою грудную клетку пальцем парень. — Да кто бы говорил.       — Не я родился с голубой кровью в венах, — слишком буднично сообщает Ким, не поворачиваясь к парню.       — У тебя точно какие-то проблемы, — кивает самому себе Чимин. — Иначе я не понимаю твоего негативного отношения ко мне, — продолжает хмуриться парень.       — И не поймешь, — коротко отрезает Ким, вновь оборачиваясь к Паку: — Если ты закончил с жалобами в мою сторону, то твои задания пока таковы: приберись в комнате для проведения ритуальных процедур, затем подмети задний двор — метелку я последний раз видел возле палаты под номером четыре. Когда закончишь — найди меня, дам другие задания. Чимин, все-таки, не сдержался — искусал щеку, пока выслушивал все задания от достопочтенного господина лекаря. Но вступать в перепалку уже не хочется — усталость от пререканий берет над спокойными нервами верх. Пак бы хотел сказать, что он готов помогать лечить или осматривать, но для Тэхёна это будет пустым звуком, пролетающим мимо. Они лишь снова поцапаются и разойдутся злыми на весь мир.       — Хорошо, — старается безразлично выдохнуть Пак. Тэхён удовлетворительно хмыкает и больше ничего не произносит. Чимин выходит из палаты жутко недовольным. Он злится не из-за того, что его записали в "слуги", вовсе нет — он не боится любой работы. Он злится из-за того, что Тэхён его ни во что не ставит. Под тихое ворчание Чимин доходит до четвертой палаты — и возле стены действительно обнаруживается метелка из соломы. Ее, видимо, кто-то для чего-то брал и забыл положить на место. Но Пак не спешит брать приспособление для уборки — вместо этого он тихо сглатывает, делает глубокий вдох-выдох и отворяет дверь палаты в сторону. Здесь уже не пахнет кровью и рвотой, как это было в тот злополучный день: когда мужчину доставили с ужасным кашлем, желтым цветом лица и истерией. Тот самый пациент, которому Ынсу вколола опиум. Тот самый пациент, который впервые вселил в Чимина маленькое зернышко сомнений и огромную долю страха. По словам периодически навещающих его жены и двух сыновей, зовут достопочтенного Ли Хён У, ему сорок семь лет. И это все, что известно о нем... Чимин тихо подходит к лежащему. Лунный свет из открытого окна падает на лицо бедного мужчины. Тот до сих пор так и не пришел в себя... Чонгук обещал, что мужчина незаразный и скоро они поставят его на ноги. Но когда тот не просыпался уже седьмые лунные сутки, было принято решение перевозить его в Китайскую Империю для более лучшего обследования. Естественно, с дозволения его жены. Но там его продержали всего лишь трое суток — а потом вернули обратно, заявив, что мужчину сразила Хэру и в себя он уже не придет никогда. Чонгук, тем не менее, с ними не согласился, пытаясь и по сей день привести его в чувства разными способами. Чимин тяжело вздыхает. Хэру была признана незаразной Китайским Правительством. Но так ли это на самом деле, учитывая, что люди все равно продолжают ею заражаться... Посмотрев напоследок на безмятежный лик в морщинках, Пак будто впечатывает в свою память черты чужого лица. Зачем?.. Сам не знает. Но, смотря на этого мужчину, сердце сжимается в жалости и сострадании. Хочется что-то сделать, чем-то помочь... Но какие у Чимина на это есть силы?

***

      — Молодой Господин! Чимин коротко вздрагивает, чуть не выронив кисточку из рук. Он оборачивается в сторону выхода из летнего сада.       — Кёнсу, ты меня, все-таки, доведешь в один день и найдешь мое тело бездыханным от испуга, — хмыкает Чимин, возвращаясь к своей натуральной бумаге, закрепленной на деревянном приспособлении. Слуга подходит ближе, останавливаясь позади Чимина, громко дышит из-за спешки, и произносит:       — Не говорите так, Господин. Я вас не хотел напугать… Чимин сначала хочет макнуть кисть в краску с красным пигментом, но замирает. А затем громко вздыхает, откладывает принадлежности на столик и поворачивается к пареньку полностью. Он замечает расширенные глаза и то, как юноша теребит подаренный Паком амулет. Чимин ни разу не видел, чтобы тот его снимал…       — Чего случилось-то? Впервые вдохновение поймал за столько времени… — немного раздосадовано проговорил Пак, ссылаясь на незаконченную картину. Кёнсу инстинктивно переводит взгляд на бумагу:       — П-простите… — он быстро кланяется. — Прибыл старший Господин Пак, он вызывает вас к себе. Сердце волнительно дергается. Отец приехал, наконец, спустя три дня?.. И срочно вызывает к себе. Значит, что-то не то. В желудке тут же неприятно разливается тревога. Чимин ничего не отвечает, резко срываясь с места. Он пересекает летний сад и весь внутренний двор довольно быстро, оказавшись в покоях отца в мгновении ока. Тот позволил войти без стука.       — Присаживайся, — строго указал сыну на стул. Чимин поджал губы и приготовился впитывать в себя все, что скажет Джусон.       — Дела в столице не очень, — начинает тот слишком хмурым голосом. Он устало проводит по своим волосам и складывает руки в замок на столе. — Поднимается паника среди населения, слухи расходятся быстрее, чем люди успевают совершать молитвы перед сном, — нервно выдает мужчина. Чимин нерешительно спрашивает:       — Слухи о болезни?       — О ней самой, — кивает старший Пак. — Раздувают из мухи слона, плетут совершенно новые и выдуманные симптомы, наговаривают… Бестолковые! — он громко стучит по столу кулаком. Пак не дергается. Привык к нраву отца за всю жизнь, привык к его всплескам агрессии.       — Ты же знаешь, что Китайская Империя заявила, что Хэру незаразная? — будто только сейчас Джусон замечает сына — поднимает на него свой строгий взгляд черных глаз. Чимин кивает. Этой новостью со всеми врачами поделился Тэхён, когда еще только-только вернулся со столицы.       — Но это же… Неправда, — отвечает Чимин. Долго смотрит на молчаливого отца и неуверенно добавляет: — Неправда же?.. Джусон также молча опускает глаза на свои руки и постукивает мизинцами о стол.       — Не может быть, отец! — вырывается из Чимина. — Каким образом? Люди ведь заражаются, некоторые умирают, не поддаются ни одному лечению… Это же не возникает в организме по щелчку пальцев!       — Не истери, сын, — строго осаждает Джусон. — Думаешь, меня это не удивило? Или представителей других государств это не шокировало? Но Китайская Империя привела весомые доказательства, показала все свои исследования, результаты… Они проводили эксперименты — находились с больными в близком контакте, практически постоянно рядом. Что в итоге? Нулевая передача симптомов. Люди чисты. Они явно заражаются не друг от друга. Чимин молча прокручивает в голове все сказанное его отцом. Вспоминает, что единственный мужчина, который лежит у них с Хэру, еще никого не заразил, хотя рядом с ним находились абсолютно все.       — Как насчет животных? Они же переносчики?       — Они, — кивает отец. — Только вот, опять-же, не все люди, находящиеся рядом с больными животными, заболели. Пак не понимает:       — Тогда как…? Отец пожимает плечами:       — Над этим до сих пор работает Китайская Империя. Они пытаются выяснить, почему одни заболевают, другие — совсем нет. Почему у одних заболевших есть определенные симптомы, а у других — совершенно иные. Правительство смеет полагать, что дело в человеческом организме — якобы у некоторых есть какая-то там устойчивость к этой заразе, когда-как у других организм слабее, либо же не имеет никакой защиты абсолютно. Звучит странно, но вполне может быть правдой. Чимин не ученый, в геномах людей не понимает ни черта, поэтому пока доверяет специалистам из "поднебесной" империи. Может, действительно у многих есть банальная устойчивость к болячке? В то же время другой, слабее организмом, может быть явным переносчиком.       — Так, получается, к ним, все-таки, приближаться можно, но… На свой страх и риск? — спрашивает Чимин.       — Да, — кивает отец. — Условно говоря, они могут тебя не заразить только в том случае, если…       — …Ты устойчив, — заканчивает быстро за отца Пак. Он начинает понимать. — И тут как повезет. Ты ведь не знаешь, что у тебя за организм… Поэтому, общаясь с больными, ты рискуешь собою, даже не подозревая об этом… Зачем же тогда Китай заявил, что Хэру абсолютно незаразна?       — Чтобы не сеять панику.       — Которая итак началась…       — Сын, людям не объяснишь многого в этой жизни… — метафорично проговаривает уставший мужчина. — Иногда легче сказать то, что люди хотят услышать. Чимин несколько раз кивает. Да, да, он слышал это уже от отца, только в других контекстах и при других обстоятельствах. Вопросы политики никогда не обходятся без этой поговорки.       — Но к тому мужчине все равно не подходи, — сурово добавляет Джусон. Пак выгибает бровь:       — Прости?..       — Я не помню, как зовут бедолагу, который лежит у вас уже довольно долго без сознания. Не подходи к нему лишний раз, не трогай его, не дыши вообще рядом с ним, — неукоснительно твердит мужчина. — Я бы вообще хотел, чтобы ты там не работал в нынешней окружающей обстановке. Но я прекрасно тебя знаю. Захочешь — а ты захочешь — ослушаешься меня. Парень будто осекается. Он ничего не отвечает — просто долго рассматривает своего отца, местами грозного, местами строгого, но, вместе с тем, переживающего и любящего свою семью. Уставший... Будто совсем не спал все эти дни, проведенные в столице. Внутри что-то неприятно царапает — это любовь и сочувствие к своему родственнику. Каким бы ни был Пак Джусон — Чимин его любит. Хоть и не говорит об этом от слова "совсем"...       — Через двое лунных суток к нам в гости приедет главный чиновник из столицы, — вдруг говорит мужчина. — В городе будет небольшое празднество в его честь, он покажется народу, чтобы успокоить население, и поставить всех в известность, что наше государство и Китайское тесно сотрудничают, и совместно разрабатывают лечение… Но затем он пойдёт и к нам в гости. Чимин хмурится:       — Прям... К нам? К нам домой? Отец вздыхает:       — Ну не к соседям же. Естественно, ты обязан быть дома в этот момент, это даже не обсуждается, — Джусон делает короткую паузу. — С ним будет квалифицированный и толковый лекарь из Китайской Империи, вместе с переводчиком. Поэтому пригласи к нам одного из тех столичных врачей, что работают вместе с тобой в больнице. Пусть поделятся знаниями и будут в курсе всего. Это мой приказ, и он не подлежит обсуждению.