Судьба в руках времени

По правде говоря, совладать с собой было непросто. Руки все еще дрожали, глубокий порез под бинтами то горел, то ныл, будто напоминая о себе при каждом, даже минимальном, движении. Щеки вспыхнули жарким румянцем — не столько от неприятной боли, сколько от смущения. Чимин не знал, куда себя деть. Бежать было бы позорно — как какая-нибудь наивная девчонка, которой впервые коснулись губами. И все же… душа отчаянно хотела провалиться сквозь землю. Но он остался. Уперся сам в себя, сжавшись от стыда, и чуть не сгорел на месте. Да, он сделал то, что никогда бы в своей жизни не сделал. Он поцеловал парня. Чонгука. Хотя, если быть честным, инициатива была не только его. Лекарь потянулся первым — неловко, почти неосознанно, и Чимин ему ответил. Это был позор. Это был кошмар. Но жалел ли об этом Чимин так сильно на самом деле? В глубине души он не был уверен... На губах все еще оставалось это странное, теплое ощущение — мягкое, почти бархатное, как прикосновение к чьей-то ладони или подушечке пальца. Ему не было противно. Ему было... интересно? Да, пожалуй. А еще волнующе и очень непривычно. А вот жалел ли Чонгук? Пак осторожно скосил взгляд с онемевшего Тэхёна, застывшего в дверях, на брюнета рядом. Он ждал увидеть панику, отвращение и беспокойство. Липкую неловкость. Хотя бы какие-то намеки на эмоции! Но не увидел ничего... Чон выглядел спокойно. Его не трясло и он не краснел так, как это делал сейчас Чимин. Казалось, лекарю вообще было все равно. Будто он только что испил вкуснейшего зеленого чая и по его телу растеклась умиротворенность. А затем он облизнул свои губы. Пак вновь вспыхнул и резко отвернулся, уставившись на Тэхёна — тот все еще молча стоял в проеме, но теперь пристально смотрел уже не на него, а на Чонгука. И внезапно Паку захотелось нервно рассмеяться. Более абсурдной ситуации он и представить себе не мог. До этого глупого момента молодой Господин старался гнать со своей головы все мысли о Чонгуке — не говоря уже о поцелуе и других взаимодействиях — а в итоге они попались вот так опрометчиво. Поддавшись неясному порыву. И Чимин даже не знал — радоваться тому, что их застукал Тэхён или стоило начинать переживать?       — Тебе смешно? — раздался с порога холодный голос лекаря. Молодой Господин, перестав беспокойно улыбаться, лишь фыркнул:       — А мне стоит плакать? Тот сдвинул брови, в голосе сквозило презрение:       — Смотрю, сдерживаться уже трудно? Так чего тянуть — запускай свою руку ему в штаны.       — Тэхён, — спокойно, но предупреждающе произнес Чонгук.       — А, нет, постой, — не унимался Ким. — Может, вы уже прошли эту стадию? Тогда не тяни, садись на него прямо тут.       — Тэхён...       — Или Господин-великий-наследник-чиновника предпочитает быть сверху...       — Тэхён! Голос Чонгука сорвался на выкрик — глухо и резко. Ким осекся. И повисла тишина. Чимин бросил на него быстрый взгляд — Тэхён стоял, сжимая кулаки, белея костяшками пальцев. Чонгук тоже напрягся — грудь его часто вздымалась, а в темных глазах заискрилось что-то яркое и острое. Гнев? На памяти Чимина Чонгук впервые источал такое — что-то, похожее на защиту, даже раздражение — в сторону своего друга детства. Это, мягко говоря, приводило в замешательство. А вот как смотрел Тэхён на Пака — совсем не удивляло. Похоже, после сегодняшнего казуса Ким возненавидел его еще больше. Насколько это вообще возможно. За то недолгое, но вполне достаточное время их знакомства стало понятно: Ким, похоже, в принципе не особо любит людей. Удивительно даже, как он оказался в профессии, связанной с помощью им. Но сейчас важнее другое. Единственное, что по-настоящему волновало Пака — расскажет ли теперь Тэхён кому-нибудь? Но просить пощады и падать ему в ноги значило бы только одно: показать слабость. А Ким этого и ждет, чтобы потом шантажировать, напоминать и подавлять. Надо было выбрать другую тактику. Пренебрежительную. Безразличную. "Мне все равно. Делай, что хочешь, хоть всем расскажи." Хотя в действительности — совсем не все равно. Если это разойдется по всему поселению, пострадает Чонгук, которого запросто могут выгнать, а Чимину достанется еще жестче. Отец сперва выпорет, потом запрет дома. Возможный сценарий может принять и более жуткий оборот: от него просто все откажутся. И тогда он станет безымянным: ни имени, ни фамилии, ни будущего. Отшельник на всю оставшуюся жизнь, которого выгонят из дома.       — Чимин...       — Я... пойду, — прервал Чонгука Пак, сглотнув. Он даже не посмотрел на него — не смог. Поспешно встал с кровати, быстрым шагом направился к выходу. Плечом — не специально — задел Тэхёна, но не обернулся. Ким проводил его тяжелым взглядом, потом скрестил руки на груди и уже хотел сказать что-то язвительное, но Чонгук его опередил:       — Я действовал осознанно. Он меня не заставлял, не соблазнял и вообще ничего "такого" не делал. И я не обязан перед тобой оправдываться. Тэхён вскинул руки в притворно-примиряющем жесте:       — Я и не прошу. Мальчик ты уже взрослый, к счастью. И я не осуждаю тебя. Разве что, твой выбор...       — Тэ...       — Спокойно, ттоки*, — хмыкнул он фальшиво. — Ты мой друг и всё такое... Я тебя в любом случае поддержу.       — Это сейчас было сказано очень неуверенно, — прищурился Чонгук, поднимаясь на ноги.       — Кто знает, — пожал плечами Тэхён, ухмыльнувшись.       — Прошу тебя, — серьезно сказал Чон, подходя ближе и сжав плечо друга. — Не говори никому.       — С каких пор тебя волнует чужое мнение?       — Меня — нет. А вот его... — лекарь на миг замолкает. — Это сильно ударит по его репутации, я уверен.       — Ну тут и гадалке ходить не надо, — холодно хмыкнул Ким, сбрасывая с себя чужую руку. — Бедного золотого сыночка выгонят из дома за грехопадение, а потом он будет влачить существование, забытый всеми, — он театрально скривил губы. — В Индии, кстати, есть традиция: Белых Вдов изгоняют из деревень, если умирает муж. И они вынуждены провести остаток своей жизни в отдалении от людей, в одних лишь белых одеждах, как признак вечного траура за свои "проступки". Чонгук выдыхает сквозь сжатые зубы:       — Такого с ним не случится.       — Ты так уверен? — Тэхён приложил ладонь к сердцу, будто был очень изумлен. — Я-то, может, и промолчу — ради тебя. Но насчет других... Кто знает? У него же, наверняка, слуги, родственники, да и просто... глаза. Уши повсюду. Чон хочет ответить, что он обязательно будет осторожен, но Ким не дожидается — уходит восвояси, оставляя парня одного. Чонгук тяжело вздыхает, смотрит на свои ладони, сжимает их в кулаки, вспоминая, как прикасался пальцами к Чимину, пока обрабатывал его рану. Он испугался за него. Сильнее, чем ожидал. И поцелуй бы непременно повторил — такой мягкий, идеальный. Такой робкий, но до того важный и трогательный, что заставлял сердце совершать несколько особенно сильных ударов. Чимин целовался так, будто делал это впервые. Или почти впервые. И в этом было что-то трогательное. Такое, что Чонгук не мог бы забыть, даже если бы хотел. Ему правда хотелось этого снова — только уже в более надежном месте, без тревоги и чужих глаз. Без этой скованности и страха. Просто подойти, обхватить лицо, притянуть к себе за талию. Проникнуть языком внутрь, жадно и томительно. Чтобы захватило дыхание. Чтобы кружилась голова. Чтобы потом, с закрытыми глазами, все еще чувствовать это. Чимина просто хотелось. Целовать, трогать, прикасаться к нежной коже, развязать мешающий повседневный ханбок, прикоснуться к волосам и вдохнуть запах на стыке шеи и плеча. Чонгук шумно выдохнул, кашлянул, пытаясь сбросить с тела нарастающее напряжение. Он знал и понимал — они оба зашли слишком далеко, чтобы это можно было просто выкинуть из головы.

***

Чимин не знал, что ему теперь делать. Он сидел, уперев взгляд в одну точку, и как идиот, вновь и вновь касался пальцами своих губ — сухих, теплых, странно чувствительных. Словно хотел убедиться, что поцелуй действительно был. Что ему это все не приснилось. Мама с Кёнсу пробыли у него "в гостях" недолго. Ужаснулись, завидев перевязанную руку, но Пак отмахнулся: сказал, что просто поскользнулся и упал на осколок от разбитой пиалы. Мама, естественно, всполошилась — принялась причитать, спрашивать, вынули ли осколок, как сильно пострадала рука... Но, в конце концов, она только вздохнула, поправила ему одеяло, оставила на тумбочке вазу с красивыми розами и аккуратно уложила пару разноцветных мелков и свернутые папирусы для рисования. И вдохновение у Чимина, действительно, было. Может, от пережитого всплеска эмоций — из-за истерики Ли Хён У. Может, из-за… поцелуя. Он подтянул колени под одеялом к себе, взял мелки, развернул небольшой папирус. Рука тянулась к сухим краскам машинально — хотелось таким способом выговориться, только не словами, а линиями и цветами. Чонгука он больше не видел сегодня. Как сказала Ынсу, сеанс иглоукалывания решили отложить — из-за раны на ладони. На расспрос о Ли Хён У девушка только поджала губы. В ее взгляде читалась тревога.       — Это последствия Хэру, Молодой Господин, — мягко сказала она, когда закончила проверять цвет его кожи и нижние веки. Коснулась пульса, затем вновь занялась перевязкой руки. — Пациенты иногда испытывают галлюцинации — и слуховые, и визуальные. Как с этим бороться — мы пока не знаем. Но, к счастью, не у всех это проявляется. Почему-то именно господин Хён У переносит болезнь хуже всех. Его состояние с каждым днем только ухудшается. Он бредит, кашляет кровью, практически не ест. Его поведение все более непредсказуемое. Сейчас к нему допускают только жену — чтобы не пугать детей его… изменившимся видом. А она итак все понимает. Видит, что он уже… не он, — Ынсу замолчала, подбирая слова, потом продолжила с тихой горечью: — Такое чувство, будто болезнь действует не только на тело, но и на мозг. Будто огромное вредное насекомое — клещ, жук, не знаю — цепляется к мозгу и заражает человека изнутри. Люди становятся медлительнее, путаются в мыслях, не понимают, где находятся... Чимин слушал в ступоре. Он не перебивал, только впитывал каждое слово, будто пытался уместить все в голове, не дать себе забыть ни одной детали.       — И... лечение не помогает? Совсем? — выдохнул он наконец.       — Нет, Господин. Кто бы что не говорил, — приглушенно отвечает она. — Мы делаем все, что можем. Но сегодня у него началась сильнейшая истерика. Вы ведь… сами были свидетелем. Мы ввели ему сильную дозу опиума, он сейчас спит. Его пришлось привязать к кровати, поскольку другие пациенты боятся после сегодняшнего находиться с ним рядом.       — А они... не такие же?       — Нет, — говорит она. — Пока нет. Но болезнь прогрессирует у всех по-разному.       — И.. Неизвестно, чем именно он заразился?       — Нет, — поджимает губы девушка. — Он рыбак. Может, съел зараженную рыбу. Или не вымыл руки. Или ел мясо, которое не успело нормально приготовиться. Никто точно уже не скажет.       — Тогда… как его жена продолжает оставаться здоровой? — Чимин прищурился, сухо и немного недоверчиво. Ынсу только пожимает плечами:       — Мы не всесильны, Господин Пак. На изучение истоков этой заразы уйдет много времени. И до нас, к сожалению, новости доходят медленно. Мы ведь — небольшой городок... — она на мгновение замолчала, потом, с почтением добавила: — Прошу прощения, но возможно, вам стоит расспросить об этом вашего отца. Старший Господин Пак, как я понимаю, часто бывает в столице. Он, возможно, знает больше.       — Да… Да, конечно. Прости, Ынсу. Я просто... до сих пор не отошел от увиденного. Хотел понять, что это было.       — Не извиняйтесь, Господин, — округлила глаза она. — Я понимаю. Если у вас будут еще вопросы — я с радостью отвечу. И... спасибо вам за сегодня. Вы невероятно смелый человек. Губы Чимина сами собой растянулись в улыбке — приятно было это слышать. Он еще долго о многом ее расспрашивал, прежде чем она ушла. Упомянула, что сегодня Чонгук остается дежурить в больнице, а сама она пойдет домой отдыхать. Почему Чон не сказал ему об этом лично — оставалось только догадываться. И Пак подозревал, что дело было именно в нем. Молодой Господин приложил ладони к лицу — щеки вспыхнули, стоило ему лишь вспомнить тот поцелуй. А вдруг и Чонгуку тоже стыдно? Несмотря на всю его сдержанность, может, ему неловко перед Тэхёном? Или перед самим собой? А если... ему это было неприятно? Что вообще теперь со всем этим делать?       — Страдание наглядным примером. Мне кажется, пожелав китайские художники изобразить тараканов в голове человека — срисовывали бы с тебя. Пак вздрогнул и резко отдернул руки от лица. Из-за белесых пятен в глазах и тусклого освещения масляной лампы он не сразу узнал человека, стоящего в проеме двери.       — Уже плачешь? Бедняжка, — хмыкнул вошедший.       — Не дождешься, — бурчит Чимин, сразу же убирая в сторону папирус с мелками. Ким проходит внутрь, закрыв за собой дверь.       — Разве ты не должен быть уже дома? — спросил без особого интереса Чимин, вытянув под одеялом ноги. — За окном давно темно. И ты не дежуришь сегодня...       — О, Будда, как ты преданно следуешь всем правилам, порядочный ты наш, — усмехнулся Тэхён и небрежно опустился на соседнюю койку.       — Приходится таковым быть, раз уж остальное окружение позволяет себе ими пренебрегать, — отозвался Пак с холодной язвительностью, кивнув в сторону лекаря.       — Сдаюсь, сдаюсь, — хмыкнул тот, поднимая ладони. — А ты рисуешь, да? Не зря привел пример с китайскими художниками — как чувствовал. Чимин пожал плечами и отвел взгляд. Ему не хотелось обсуждать свое любимое занятие с человеком, который был ему неприятен.       — Тебе что-то нужно от меня? — спросил он, не глядя.       — А как ты понял? — слегка наклонил голову доктор.       — Ты явно не пришел справиться о моем самочувствии, — закатывает глаза молодой Господин. — Говори уже.       — Ог-о-о, так мы на переговорах? Что-то наподобие политических или экономических, или...       — Тэхён, пожалуйста, просто скажи прямо, что тебе нужно, и освободим друг друга от совместного времяпрепровождения, — устало перебил парень, скрестив руки на груди. Ему уже хватило волнений за день. Все, чего он хотел — остаться один, дорисовать начатое, перебрать собственные мысли. Ладонь все еще ныла от глубокой раны, пульсировала от жара, как и висок, и все нутро. Голова шла кругом: Чонгук, поцелуй, Хэру, страх за пациентов. Глазное дно, казалось, от всего этого тоже "горело". В целом, он чувствовал себя неважно. Может, стоило бы об этом кому-то сказать...       — Чимин, — вдруг глухо начал Тэхён, впервые выглядя слишком серьезным. — Я знаю таких, как ты. Пак выдыхает весь воздух разом от легкого возмущения:       — Это каких, прошу прощения? Ким неопределенно обводит рукой силуэт Чимина в воздухе:       — Таких. Богатеев... Я знаю, какие у вас мысли по поводу обычных людей, знаю, чем вы дышите, о чем говорите, что предпочитаете, как относитесь к своему окружению... Знаю, какие вы внутри, — он делает небольшую паузу, не прерывая зрительного контакта. — Я в курсе, что вам зачастую чужды любые светлые и искренне-положительные эмоции.       — Тэхён...       — Не перебивай, пожалуйста, — мягко, но непреклонно остановил он. — Я в какой-то мере даже понимаю вас. Когда тебя с детства окутывают заботой, прислугой, роскошью, золотыми тарелками — ты и не вырастаешь другим. Чимин резко моргнул, забыв вздохнуть. Что-то в голосе Кима заставляло его не перебивать.       — Ты понимаешь, к чему я веду?       — Честно говоря, не совсем. И, надо признать, он начинал чувствовать легкое раздражение. Особенно от того, как легко Тэхён сводил его личность к "привилегиям" в очень негативном смысле. Будто Пак налево и направо швыряется монетами и своим положением. Будто он выбирал, в какой семье ему родиться...       — Чонгук — мой самый лучший в мире друг. Он — моя опора, поддержка, словно мой кровный брат. Мы выросли вместе, и прошли через очень многое тоже вместе, — ровным голосом продолжает Ким. При этих словах Чимин чуть сжал зубы и невольно напрягся. Имя Чонгука все еще вызывало в нем жар и смятение, и то, в каком смысле употреблял его Ким, заставляло слегка нервно поджать пальцы на ногах. К чему ты ведешь, паршивец?       — У него было достаточное количество партнеров, когда-то женского пола, но в более ясном возрасте — мужского, когда он осознал и принял себя. Чимин невольно опустил взгляд. Сердце гулко ударило.       — Зачем ты мне это все...       — Я не хочу, — настоятельно перебивает он. — Чтобы очередной из этих партнеров посмел хоть как-то навредить ему. Во всех смыслах. Пака будто ударяют под дых. Он едва сдерживает вспышку возмущения — и вместе с ней поднимается странная, глухая тревога. Слово "очередной" неприятно звенит внутри, больно отдаваясь в ребрах. Очередной — это какой по счету? Пятый, десятый?       — Но Чонгук, насколько я его знаю, — а знаю я его очень хорошо, — испытывает к тебе... м-м... как бы точнее сказать?.. Чувства, которые совсем не похожи на те, что были у него к "прочим". Это, честно говоря, вызывает у меня десятки вопросов. И, мягко говоря, недоумение, — он морщится с легкой гримасой отвращения. — Все еще осложняется тем, что ты занимаешь вполне приличное положение в обществе, — он делает паузу, выдыхает. — А это мне нравится еще меньше. Потому что такие, как вы, всё только запутывают. И, вдоволь наигравшись, оставляют свои... игрушки. Сломанными.       — Погоди, я...       — Чимин, — перебивает он вновь, на этот раз тише, но не менее настойчиво. — Я все равно не поверю ни одному твоему слову, которое ты сейчас скажешь. Вы любите красивые речи, и туманить разум людей, которые готовы за вас отдать довольно многое... — он на миг задумывается, будто погружается в свои воспоминания. — И я бы очень. Очень не хотел, чтобы ты был рядом с ним. Слова звучат спокойно, но в них холод, от которого по спине Чимина пробегают мурашки. Он нервно теребит край бинта на руке, пока не ощущает, что случайно прикусил щеку изнутри — во рту расползается металлический привкус крови.       — Но, как я уже сказал, Чонгук, он... — Тэхён сглатывает. Говорит уже не так уверенно. — Он испытывает к тебе нечто больше того, что он раньше испытывал к партнерам. И я счастлив, когда счастлив он. Я радуюсь, когда радуется он. А еще я плачу, когда плачет он, — с горечью проговаривает лекарь. — Поэтому, если ты и правда делаешь его счастливым, — он замолкает, рассматривая свои длинные пальцы, словно слова даются ему с огромным трудом. — Я могу принять его выбор. Не до конца, и не со всей душой, но... могу. Стерплю. Ради него. Чимин невольно захлопывает рот, подмечая, как пересохло во рту. Становится душно. Хочется сбросить с себя накидку, откинуть одеяло, глотнуть воды — хоть что-то сделать, лишь бы притушить гул в голове и бешено колотящееся сердце. Но он не двигается. И молчит.       — Но если ты хоть раз заставишь его страдать... хоть раз разобьешь ему сердце, — Тэхён поднимает взгляд, и в нем — абсолютная, нечеловеческая серьезность. — Клянусь Буддой, я не оставлю это просто так. И никакое твое положение тебя не спасет. Честь твоя будет осквернена в самом плохом ее смысле — перед твоей семьей и перед народом. Я сделаю так, что ты никогда не сможешь отмыться от грязи. Ты никогда не создашь собственную семью — никто не посмотрит на тебя без страха и отвращения. А те, кто все же посмотрит… будут мечтать сделать с тобой такие вещи, от которых ты и проснуться больше не захочешь. Я обещаю тебе. Уголок губ у Чимина дергается — он чувствует, как внутри что-то ломается. Будто сегодняшний день окончательно треснул, как стекло, прямо у него в голове. Он это говорит всерьез? За что..? Отчего-то даже появляется чувство вины — хотя Чимин ничего и никому не сделал. Ему бы сейчас перевести все в шутку. Или пообещать, что не то что пальцем — даже взглядом Чонгука больше не коснется. Что не подойдет к нему ближе, чем на десять шагов. Потому что угроза в голосе Тэхёна прозвучала слишком весомо — и Пак, к своему удивлению, ей поверил. Верил, что если дойдет до дела, этот парень не остановится ни перед чем. Но вместо шутки или каких-то оправданий он лишь глухо шепчет, отвернувшись:       — С ума сойти можно... И правда можно. Он как-то слышал от отца, что в крупных городах Когурё, а также в Великой Китайской Империи и даже в Индии, живут люди, которые "сходят с ума". В какой-то момент они перестают мыслить здраво — им мерещится то, чего нет, повсюду слышатся звуки, которых никто, кроме них, не различает. Это считается признаком того, что у человека нездорова "голова". Не потому что на ней раны — снаружи может быть все в порядке. Просто мысли внутри этой головы становятся иными и пугающими. И причин тому может быть множество. Особенно, говорил Джусон, таким недугом чаще страдают бедняки. Им труднее сохранить чистоту ума: их среда, в которой они привыкают жить с детства, довольно неблагополучна. И что страшнее всего — никто толком не знает, как это лечить. Такие люди просто продолжают жить, но уже не так, как прежде. В них будто бы гаснет... что-то человеческое. Это страшно. Чимин бы так не хотел. Просто в какой-то момент перестать узнавать себя — это ведь и есть настоящий страх. И таких людей безусловно жалко. Хотелось верить, что когда-нибудь медицина поднимется на новый уровень и научится исцелять таких больных — не сшивая раны на черепе, а исцеляя нечто в самом мозге. Где-то в самом глубине, исцеляя неправильные мысли и чувства. Значит ли это, что и Пак теперь сумасшедший? Ведь те чувства, которые он испытывает к Чонгуку — являются ненормальными. Они молчат. В воздухе — напряжение, как перед надвигающимся серьезным разговором с отцом. Потом Чимин медленно поворачивает голову к Тэхёну, взгляд его жутко уставший и замученный. Он уверен, что и глаза у него красные, как розы, стоявшие у него на тумбочке.       — Твое желание, — сухо произносит он.       — Что? — не понимает Тэхён, нахмурившись.       — Твое желание, — слегка нервно повторяет Чимин. — Я должен тебе одно желание, помнишь? За то, что подловил меня... там, где я не должен был находиться. Давай, загадай, чтобы я не приближался к твоему другу. Ким, видимо, не ожидавший подобной реакции после того, что он сказал, немного изумленно выдохнул:       — Зачем ты это говоришь?       — А почему нет? — с нервным смешком спросил молодой Господин, все нетерпеливее теребя край бинта. — Боишься, что не исполню? Так давай договор составим? Официальный документ на настоящем папирусе, это же в моих силах. У меня в руках какая-никакая власть, я все сделаю: печати, подписи, даже кровью на алтаре в храме Будды можем это все закрепить. Тогда я, обещаю, и на пять шагов к Чонгуку не приближусь. Чимина не волновало, звучал ли он сейчас, как обиженный мальчишка. Но его задели слова Тэхёна — это факт. Он и скрывать-то этого не желал. По каким-то "своим" причинам этот наглый парень смел характеризовать Пак Чимина, и близко не зная его? Смёл под одну гребенку с теми, с кем Пак и сам не водится, а еще сидит тут явно злой, и выдвигает собственные условия. Которые, к слову, зашли итак слишком далеко.       — Остынь, — начинает Тэхён. — Он же тебе тоже нравится, незачем строить из себя…       — Послушай, — перебивает его Чимин, голос стал немного жестче. Он указывает пальцем в его сторону, сдержанно, но твердо стоя на своей позиции: — Если тебе что-то там показалось или приснилось — это твои проблемы. Не вешай на меня ярлыки. Не указывай, как мне себя вести. И уж точно не угрожай, — он делает паузу, переводя дух. Старается скрыть испуг, а потом добавляет, почти с вызовом: — Поцелуй был случайностью. А ты, как всегда, оказался не вовремя... Пак садится, спуская ноги с кровати. Взгляд его — холоден, но без искренней ярости. Больше — как у человека, которому надоело за что-то оправдываться, и которого загнали в угол обстоятельства. Он вынужден давать отпор. Нельзя показывать свою слабость.       — Ты думаешь, что защищаешь его? Только вот от кого, а? У него были в жизни случаи, которые негативно повлияли на него? А может, это у тебя были такие случаи?       — Заткнись, — бросает Тэхён сквозь зубы.       — Ага. Значит, попал, — устало выдыхает Чимин. — Это тебе бы немного остыть, приятель. Чонгук — не ребенок. Он сам решит, с кем ему быть, в случае чего... А ты выглядишь, как его ревнивая жена — та, что кидается на каждую, кто посмотрит не так. Может, тебе тоже стоит кого-нибудь себе найти? Молчание. Надолго затянувшееся и гудящее. Чимин даже не удивится, если Тэхён сейчас кинется на него, врежет, прижмет к кровати и всыпет кулаками до сине-фиолетовых гематом. И, возможно, Пак этого даже заслуживает — за резкость своих слов. Но не Чимин первым начал подобную "игру". И какие бы там не были открытые душевные раны у Кима — это не дает ему права приписывать Пака к какой-то определенной категории людей. Но Тэхён не двигается. Только кулаки его слабо подрагивают. Потом он делает глубокий вдох и выдыхает, будто сдерживает то, что вот-вот вырвется наружу.       — Ты меня услышал. Пак усмехается — коротко и безрадостно. Сжимает переносицу пальцами, прикрывает глаза. Его вымотали — этот разговор и этот день.       — Да, — устало выдыхает он, махнув в воздухе рукой и обессиленно опустив голову. Бесполезно что-то сейчас доказывать. — Услышал. Можешь не переживать, у нас все равно ничего не получится. Причем не только с моей подачи... Чонгук уже избегает меня, я уверен. Так что спи спокойно. Только оставь меня уже в покое. Он не смотрит на лицо Кима, но уверен, что тот подозрительно щурится, и сейчас снова выкинет какую-нибудь дурацкую и угрожающую реплику. Но тот только встает и следует к двери.       — Желание я еще не придумал, — бросает он, остановившись на пороге. — Но не волнуйся. У меня на тебя хватит фантазии. Он выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Почти по-доброму. И Чимин остается один. Сжимает руками край кровати, пытаясь выровнять дыхание. А потом чувствует, как что-то теплое стекает с носа, оставляя металлический привкус на губах. Он смотрит вниз — алые капли уже размазываются по тонкой ткани штанов. Пак по инерции зажимает ноздри рукой и тихо ругается сквозь зубы.

***

Ему было жарко. Очень жарко. Он медленно стянул с себя накидку и небрежно отбросил ее в сторону. Провел ладонями по чужим волосам, сжав их у затылка. Затем провел и носом по уху, вдоль шеи, вниз — к ключице, вдохнув запах — свежий, с оттенком благовоний и терпких пряных трав. Чонгук под ним буквально таял, пока Чимин, сидя у него на коленях на краю кровати, гладил его кожу — горячую, обнаженную, под своими ладонями. Руки лекаря в ответ крепко держали его за талию, скользили по пояснице, будто боялись отпустить.       — Давай, — прохрипел Пак. Сам не узнал своего голоса — сиплого, осевшего, хрипловатого от жажды и жара. Глаза затуманились, веки стали тяжелыми, но он продолжал смотреть — на Чонгука, теряющего разум от желания, с таким же сбившимся дыханием. Тот вдруг рывком повалил парня на спину, прижав к постели. Указательным пальцем повел от обнаженного кадыка, по груди, по ребрам и животу — до самой кромки тонких штанов, оставляя за собой горячий след. Чимин облизнул губы... И внезапно захотел пить. Глаза распахнулись с трудом. Он зажмурился от света. Грудная клетка поднималась рывками, воздух не поступал нормально в легкие. Он почувствовал липкий холод на коже — влажную ткань, касавшуюся шеи, живота, груди — и попытался натянуть на себя одеяло.       — Чш-ш, — послышалось рядом. — Не укрывайся пока. Он медленно повернул голову и столкнулся взглядом с темными, встревоженными глазами. Свет вокруг был слишком яркий. Голова — тяжелой. В ушах — гул.       — Мне холодно, — прошептал он, стуча зубами. Слова едва слетали с губ. Сознание ощутимо плыло.       — У тебя сильный жар, — сказал Чонгук, нахмурившись. — Я почти закончил с компрессами. Сейчас укрою тебя. Он не мог думать нормально. Кажется, в ответ что-то кивнул — или попытался. Может, даже пробормотал что-то вроде "хорошо". Все лицо горело — особенно щеки и лоб. Даже глаза болели, будто воспалились изнутри. Хотелось говорить, произносить хоть что-то — лишь бы не провалиться снова в темноту. Хоть какую-то чушь.       — У тебя кровь на штанах, — вдруг сказал Чонгук. — Откуда? Ты что-то делал ночью?.. Рука-то в порядке. Чимин не понял вопроса. Не понял, ответил ли. Только безвольно моргнул. Всё ломило. Он слабо открывал и закрывал глаза, и, казалось со стороны, неявно подавал признаки жизни. Жутко хотелось спать. Он чувствовал себя отвратительно: жарко и, одновременно, холодно. Он не заметил, как закрыл глаза и перестал чувствовать вообще что-либо, отдавшись непристойному продолжению сна.

***

И если Чимину казалось, что Чонгук будет избегать его — то он жутко с этим просчитался. Очнувшись чуть позже, уже без мучительного жара и с более ясным сознанием, Пак с неохотой выбрался из постели, искупался в теплой воде и переоделся в чистую одежду. Аппетит, правда, так и не появился, и он вежливо отказался от еды, чем невольно дал Чону еще больше поводов не отходить от него ни на шаг.       — Почему ты не ешь?       — Просто не хочется.       — У тебя был сильный жар рано утром.       — Да, что-то такое припоминаю.       — У тебя ухудшилось самочувствие. Это тревожный знак.       — Ты так думаешь? На протяжении всего дня их разговоры оставались странными — короткими и неловкими. Чимин чувствовал себя скованно, избегал прямых взглядов, в то время как Чонгук, наоборот, заходил к нему часто, будто так и должно быть. Паку было трудно не замечать его губ, пальцев, линию крепкой шеи — всё вызывало в нем странное напряжение. Он никак не мог унять жар, который поднимался вовсе не из-за болезни. Чимину хотелось поскорее вернуться домой, в привычную обстановку, где не было этого человека, тревожащего его душу.       — Если бы мне дали возможность поцеловать тебя снова — я бы сделал это. Фраза дает пощечину ровно тогда, когда ближе к вечеру Паку становится чуть лучше, и он решает выйти на задний дворик больницы, подышать свежим воздухом. Чимин резко останавливается, чуть не оступившись, и оборачивается на прозвучавший голос совсем позади. Его лицо моментально заливает краска.       — Не говори так, — озираясь по сторонам, возмущенно произносит молодой Господин.       — Почему? — Чонгук не отступает. Он стоит напротив, слишком близко, но не прикасается. Голос у него тихий, почти теплый, но глаза — внимательно изучающие. — Потому что тебе этого не хочется? Или потому что... слишком хочется? На миг у Чимина перехватывает дыхание. Он отворачивается, будто прячется от жара, которым его обдало.       — Я не... — он сглатывает. — Я не понимаю, зачем ты это говоришь. Это всё... это было ошибкой. Мы не должны были.       — А я не жалею, — спокойно бросает Чонгук, делая шаг вперед. — Не хочу делать вид, что ничего не было. А ты хочешь? Пак рассматривает короткую траву под ногами.       — Я... — начинает он, снова обернувшись к лекарю. — Нам этого не нужно, Чонгук, — произносит он с усилием, взглянув ему в лицо. Чон подпирает языком щеку изнутри, хмурится, как будто сдерживает раздражение:       — Опять какие-то твои мысли... Я заметил, что ты любитель сам у себя в голове что-то выдумать, на всех обидеться, и убедить в этом даже самого себя. Но, может, стоит хоть раз перестать убегать? — он делает еще шаг, но тут же останавливается, заметив, как Чимин незаметно пятится назад. — Ладно, — мягко кивает он. — Скажи честно… у тебя были когда-нибудь отношения? Хоть с кем-нибудь. Чимин съеживается под пристальным взглядом. Хочется втянуть голову в плечи, но молодой Господин справляется с этим желанием, стараясь не сутулиться слишком сильно. Ему бы спрятаться куда-нибудь в данный момент...       — Ну, — тянет Пак, все также опасливо озираясь по сторонам, будто кто-то их может услышать, хоть никого и нет на заднем дворе. — Нет?       — Почему с вопросительной интонацией?       — Нет, — более четче отвечает парень. — Не было. Он чувствует, как его щеки страшно полыхают. Хочется провалиться сквозь землю здесь и сейчас. Прямо возле больницы, рядом с клумбой каких-то полевых цветов, от которых даже запах сейчас кажется слишком отчетливым. Сказать, что за двадцать лет у него не было ни одного партнера — это как подписаться под собственной никчемностью. Даже девочек в щеку не целовал. А где-то там, в другой жизни, его ровесники давно переспали со своими служанками, с соседками, с кем угодно. Они хвастались этим за чашами с дорогим вином, смеялись, а он… молчал. Всегда. И теперь, стоя перед Чонгуком — взрослым, уверенным, с этим теплым голосом и пронзительным взглядом, — он чувствует себя ничтожным. Как мальчишка, который оказался не там, не с тем, не вовремя.       — Это ничего, это хорошо. Чимин поднимает удивленный взгляд. Чонгук стоит перед ним, мягко улыбается, и морщинки у глаз выдают — он, кажется, умиляется?       — Хорошо? — неуверенно переспрашивает Пак.       — Конечно, — уверенно кивает лекарь. — И я полностью понимаю твою позицию. Ты боишься? Чимин хочет сразу выпалить "нет", но губы поджимаются сами собой. Он молчит, упрямо глядя в глаза напротив. На самом деле — да. Он боится. Иногда его пугает сама мысль, что однажды у него будет жена, которую придется чему-то учить. Хотя он и сам до конца не понимает все это... устройство. То ли не встречал никого, кто бы действительно нравился, то ли просто... не хотелось. А, может, все дело в жизни, которую он вел: уединенной, закрытой, почти затворнической — совсем не такой, какой положено жить сыну чиновника. Людей он порой сторонился. И ему, в общем-то, этого хватало. Пока не появился Чонгук. И пока не появились странные мысли касательно этого парня. Появилось что-то… новое. Непонятное. Первое такое чувство в жизни.       — Не бойся, — прерывает его мысли мягкий голос. — То, что ты чувствуешь — нормально. Поверь мне.       — Я тебе нравлюсь? — вдруг резко выдыхает Пак. Он сам замирает, как только произносит это. Глаза расширяются, будто он только что выстрелил в себя из лука.       — Нет, — Чимин машет в воздухе руками. — Прости, я не это... Нет... Забудь...       — Да, — перебивает его спокойно Чон. — Ты мне нравишься, Чимин. В этих словах нет ни тени колебания. Только ровная уверенность. И от этого на душе становится странно тепло. А еще жутко неловко. Жар в очередной раз приливает к лицу, к шее, к кончикам ушей. Он хочет отшутиться, сбросить напряжение — но вместо этого просто смотрит. Смотрит на Чонгука, на его чуть заметную улыбку. На решительность, с которой тот стоит перед ним. Он неловко сглатывает, мнет пальцы и слышит, как лекарь тихо спрашивает:       — А я тебе? Вот этого бояться и стоило. Чимин продолжает молчать и глупо моргать, периодически сбивчиво дыша. Так много эмоций от одного разговора он еще никогда не чувствовал. Будда свидетель — ему правда хочется сбежать. Спрятать лицо в ладонях. Исчезнуть.       — Я не знаю, — шепчет опасливо Пак. Чонгук снова мягко улыбается, смотрит на него чуть дольше, чем нужно. Делает шаг ближе. Чимин не отступает.       — Не сказал "нет", — с чуть заметной радостью подмечает парень. — Моя маленькая победа. Чимин все же прячет лицо в ладонях, натянуто произнеся:       — Чонгук, прошу тебя. Затем он ощущает едва уловимое прикосновение к своему плечу. Его ладони мягко убирают от лица.       — Мне нравится, как ты смущаешься. Такой живой, настоящий ты... Пак мягко отстраняется, делая несколько небольших шагов назад:       — Не прикасайся ко мне... Не здесь, — добавляет он. В глазах Чона промелькает нечто, похожее на толику разочарования, но он только согласно кивает:       — Не здесь. Чимин напряженно сглатывает, замечая, каким взглядом на него смотрит Чонгук. Они просто молчат, а лекарь, будто, уже обожает его. Одними лишь глазами заставляя подкоситься ногам. И ведь молодой Господин понимает, что быть вместе — в каком бы то ни было смысле — им невозможно. Но отказаться от этого… оказывается куда труднее, чем он думал. Сложно отвести взгляд — особенно, когда он направлен на тебя так, как не смотрел до этого никто. Трудно отказаться от чужих слов, которые пробуждают в душе что-то новое и совсем непривычное. Слова, которых Пак Чимин никогда не слышал в свой адрес. Сложно отказаться от самого чувства — того щемящего, почти невыносимого осознания, что ты можешь кому-то нравиться. Что тебя могут… хотеть. Обожать. Любить. Особенно когда всё это исходит от того, к кому и ты... небезразличен. Пак прикладывает руку к сердцу, сжимая ткань в районе этого органа. Дыхание замедляется, и картинка перед глазами расплывается.       — Чимин? Нет, только не сейчас... К подбородку протекает теплая жидкость прямиком из носа. Дурацкая кровь, ты невовремя! Чимин нащупывает влагу перебинтованной ладонью с торчащими наружу кончиками пальцев. Часто моргает и смотрит на Чонгука. А лекарь резко побледнел. В его взгляде застыл страх.       — Чимин, ты... — глухо и как-то болезненно выдавливает из себя Чонгук. — Ты болен? У Пака дрожит подбородок и еще немного губы, а кровь все не останавливается.       — Я... Да, наверное, — хрипло выдыхает он. — Помимо застоя крови, полагаю, у меня еще какая-то проблема? — пытается слабо пошутить, будто бы в попытке разбавить ужас правды, которую тело слишком бесцеремонно обнажило перед другим человеком. Но Чонгуку не до смеха. Он моргает чаще, чем дышит. Губы беззвучно размыкаются и снова смыкаются в каком-то беспомощном жесте.       — Ты, — сглатывает. — Ты болен Хэру. Пак, ощущая металлический привкус крови во рту, выдает только нервный смешок:       — Я... что? Невозможно. Это просто немыслимо.       — Я не могу быть болен, — глухо протестует он, отступая назад, пока не упирается спиной в ствол яблони. — Это ошибка. Накидка промокает в районе груди — красное пятно расплывается у сердца, как дурной знак. В глазах Чонгука плещется что-то совсем дикое, беспокойное. Чимину становится физически больно видеть этот взгляд. Он вновь подносит к лицу уже здоровую руку, размазывает кровь, зажимает нос, выдыхает судорожно через рот:       — Нет, — шепчет. — Я не болен Хэру. И оседает у подножия дерева, скользя спиной по коре. Тебе рано уходить, Чимин, — звучит в голове голос шаманки. Чонгук подходит ближе. Опускается рядом на корточки.       — Ты мог ошибиться, — вновь пытается сопротивляться парень, когда Чон мягко отводит его руки от лица, пачкая свои. — Я не могу быть болен! Я слишком... молодой. И мне неоткуда было... Он запинается, дышит рвано, растерянно мечется взглядом.       — Чимин... — тихо перебивает лекарь. — Один из признаков Хэру — кровь. Или носовое кровотечение, или кровавый кашель. Ли Хён У, например, постоянно кашляет кровью… С носовыми кровотечениями у нас пока не было пациентов. Конечно, я могу ошибаться, если это у тебя единичный случай, но... — он осторожно кладет ладонь на его плечо, голос становится тише: — Судя по твоей реакции — это происходит не впервые. А если учесть твои обмороки, бледность, затяжную лихорадку… все складывается в слишком ясную картину. Чимин заламывает брови, в горле перехватывает — а в глазах появляется влага, когда до него доходит полное осознание. Ну конечно же — ведь кровь это ненормально. Паку, вероятно, стоило об этом рассказать кому-то раньше, да?       — Но я... Я же не хочу умирать, — срывается с губ. Чонгук резко вздрагивает, сжимает его плечо крепче:       — Ты не умрешь! Первая слеза скатывается по щеке, исчезает на подбородке. Нижняя губа дрожит, и Чимин глухо всхлипывает, повторяет:       — Я не хочу умирать, Чонгук.       — Перестань, — тот держит за плечи, чуть встряхивая, будто вразумляя и его, и себя. — Я тебя вылечу. Ты не умрешь, слышишь? У тебя еще вся жизнь впереди. Столько всего нужно успеть, почувствовать, прожить. Скажи это.       — Я... — Пак с трудом выговаривает, едва сдерживая рыдания. — Я не умру.       — Не умрешь, — уверенно повторяет Чонгук. — Вставай. И на мгновение Чимину кажется, что на лице лекаря проступает настоящий, искренний испуг. Но тот быстро собирает себя — и Чимина — по кусочкам. Поддерживает под локоть, помогает подняться. Ноги едва держат. Они входят в здание больницы. Мимо спешит Ынсу — и роняет из рук пустую пиалу, увидев их. Бросается навстречу.       — Господин Пак?! Чимин, едва стоящий на ногах и опирающийся на Чона, только шмыгает носом.       — Ынсу, — глухо говорит Чонгук. — Подготовь, пожалуйста, чистую одежду для молодого Господина.       — Но... С вами все в порядке?.. — она осекается, замечая размазанную кровь на лице. — О, Будда... Одного взгляда хватает, чтобы понять. И хотя в ее глазах — ужас осознания и догадка, встретившись с хмурым, предостерегающим взглядом Чонгука, она лишь сжимает губы и быстро кивает:       — Да... Да, конечно.