Часть 12. На краю
1 июля 2025 г., 16:56
Где-то в сердце столицы Шаньдуан Великой Китайской Империи.
Ветер с тихим шелестом касался шелковых занавесей, но не смел проникнуть дальше в зал — столь торжественный и глухой, будто сам воздух здесь подчинялся воле того, кто восседал на возвышении. — Как продвигаются дела в провинциях? — голос, глубокий и властный, разошелся эхом по залу, будто заставив дрогнуть пламя в масляных светильниках. Перед ним на коленях, в низком поклоне, склонился мужчина в темных одеждах, с лицом, скрытым специальной тканью от переносицы до подбородка. Его голос был мягок, сдержан, и в нем слышалась привычка к подчинению. — Все идет согласно плану, Наша Светлость. Нам не стоит волноваться. Повелитель кивнул, лениво проводя пальцем по краю подлокотника трона, вырезанного из черного дерева. Его лицо, обрамленное седыми, тщательно расчесанными волосами, не выражало ни удовлетворения, ни сомнения — лишь холодное внимание. — Что насчет поселений Когурё? — спросил он, не меняя интонации, но в голосе вдруг почувствовалась едва уловимая тень интереса. — Также изумительно, Наша Светлость, — снова склонился посланник. — Хэру выполняет свою задачу. Ученые сообщают, что распространение идет даже быстрее, чем ожидалось. Всё под контролем. В уголках губ старшего мужчины медленно появилась улыбка — узкая, хищная, почти змеиного оскала. Он наклонился чуть вперед, вглядываясь в своего преданного подчиненного, как бы проверяя, нет ли в том страха. — Прекрасно, — протянул он. — Проследите, чтобы наблюдение велось непрерывно. Как только количество случаев превысит установленный мною порог — немедленно начинайте распространение вакцины. До тех пор — никто не должен получить доступ к лекарству. Оно должно оставаться под строжайшим контролем. Ясно? Посланник чуть дрогнул, но склонился еще ниже: — Да, Наша Светлость. Будет исполнено.***
Сегодняшнее пробуждение далось немного легче, чем это было прошедшей ночью. Чимин все еще чувствовал себя так, будто его били бамбуковыми розгами, но мысли были яснее, движения уже не вызывали сильных мучений. Пак медленно сел на кровати, ощущая, как мышцы отзываются тупой ломотой. Но он дышал ровно. Это уже было победой. Чонгук с Ынсу, не раздумывая, сразу втянули парня в круговорот медицинских обследований. Вопросы сыпались один за другим — о его снах, питании, симптомах, даже о частоте испражнений. За этим следовали измерения пульса, цвета языка, лица и вен. Всё — методично, быстро, без тени какого-либо сочувствия, исключительно медицинская беспристрастность. — А это обязательно? — с сомнением спросил Чимин, когда Ынсу приготовила шприц, нащупывая вену в сгибе его локтя. — Такое чувство, что ты сам тут до этого не проработал помощником лекаря, — хмыкнул Чонгук, скрестив руки на груди и привалившись к стене. — Одно дело — стоять рядом и смотреть, — буркнул Чимин, сглатывая. — А совсем другое — лежать вот так... И ждать. Ынсу, нахмурившись, осторожно надавила подушечками пальцев на бледную кожу, в поисках почти невидимой вены. И тут же раздался короткий смешок Чонгука: — Ты правда боишься уколов? Ты ведь горишь медициной, ты не должен их бояться. Пак, не переставая внимательно наблюдать за тем, что делает девушка, ровным голосом отвечает: — Когда я был ребенком, у меня случилась сильная горячка. Отец велел доставить меня в храм — больницы тогда еще не было, только храм и комната для ритуального лечения. Меня положили на алтарь. Помню, как вырывался, кричал, звал маму... Это было не просто неприятно — это было пугающе больно. Иглы входили в тело одна за другой, а я... я чувствовал все слишком остро. Может, из-за жара. Может, из-за того, как со мной обращались. До сих пор помню эти ощущения — прикосновения... и боль. Ынсу на миг замирает перед тем, как уже вот-вот ввести иглу под кожу, поджимает губы и кидает быстрый взгляд на Чонгука, как-бы неявно выражая "осуждение". Потом медленно выдохнула, и с предельной аккуратностью ввела иглу. Чимин едва заметно вздрогнул, но не отвел глаз. А затем поднял взгляд на Чонгука — и встретился с ним. Чон стоял как вкопанный, с выражением лица, которое трудно было сразу прочесть. Что-то между раскаянием и чем-то... куда более глубоким. — Прости, я... — тихо начал он, будто все это происходило между ними наедине. — Все в порядке, — шепчет Чимин, склонив голову чуть вбок и слабо улыбаясь. Они держат зрительный контакт до тех пор, пока девушка не введет полностью лекарство. Чимин не отвернулся. Он цеплялся за этот взгляд, как за якорь. Взгляд Чонгука был теплым, почти чутким, но в нем пряталась какая-то тревога, настойчивость, которую он не осмеливался выразить словами. Взгляд, полный притяжения и запрета. Между ними не было сейчас ни прикосновений, ни слов. Только этот взгляд. Долгий, глубокий, слишком откровенный, чтобы быть безопасным вот тут — в таком месте, рядом с посторонним человеком под носом. В этом взгляде было все — то, чего они боялись, и то, чего...***
Уже следующее пробуждение оказалось неожиданно мягким — будто его кто-то аккуратно вытащил из сна за рукав. Свет, пробивающийся сквозь мягкие перегородки окон, был уже вечерним и теплым. Он проспал весь день... Чимин приподнялся на локтях и сразу понял — лихорадка полностью ушла. Не было той жгучей ломоты в суставах, тяжести в голове и ощущения, будто мозг плывет сквозь туман. Остались лишь легкое головокружение и сухость во рту — как напоминание о вчерашней слабости. Чонгука рядом не было. Только Ынсу, молчаливая и собранная, явно уставшая за весь рабочий день. Она подошла с пиалой чистой воды и деревянной ложечкой с настойкой — пахло травами и чем-то сладким. Чимин благодарно кивнул и выпил, не задавая лишних вопросов. Когда она ушла, он остался в тишине. Парень сидел, укрывшись тонким одеялом, и какое-то время просто смотрел себе на руки. На пальцы, на запястья, на маленькую темную точку от укола. А потом — в окно. Где-то в кронах деревьев лениво шевелились листья... Он думал. Много. О том, как легко пересекаются границы между "пациентом" и "лекарем", между словом и взглядом. И о том, как он с Чонгуком смотрели друг на друга. Слишком долго. Слишком откровенно. Это было опасно — особенно при Ынсу. И всё же... они ничего не сделали. Ни слова, ни прикосновения. Только взгляд. Но почему тогда это ощущалось таким личным и таким неправильным? Почему теперь, при одной мысли об этом, сердце будто неловко спотыкается? — Сын. Он вздрогнул. Голос был до боли знакомым. Чимин резко повернулся. На пороге стояла его мать. Сумин выглядела так, будто вот-вот расплачется. Глаза блестели, губы дрожали от облегчения. Она буквально влетела в палату, сразу оказавшись рядом, трепетно коснувшись его лба, а затем осыпав поцелуями обе щеки. Ее руки были теплыми, как и всегда, когда он был ребенком и болел. Он не успел ничего сказать. Лишь слабо улыбнулся, мягко взял ее за запястья и чуть отстранил: — Мам, а вдруг я заразный... — Твой лекарь сказал, что ты не заразный, — быстро, почти оборонительно ответила она. — Значит, не заразный. Чимин невольно поджал губы, опустил взгляд. Затем, после небольшой паузы, тихо спросил: — Когда я смогу вернуться домой? Она погладила его по голове — ласково, чуть-чуть медленнее, чем было нужно, словно в этих движениях она прятала все то, что не могла выразить словами. После чего аккуратно села рядом на кровать. — Как только выздоровеешь, — ответила она мягко, почти шепотом. Ну конечно. Точно так же ему бы ответил любой другой: лекарь, отец, даже учитель. Но и домой ему не хотелось. Он не хотел быть где-то конкретно. Не здесь, не дома, не в Когурё. Хотелось оказаться нигде. В таком месте, где никто не будет знать его имени, не будет вспоминать, чей он сын, не будет смотреть на него как на "молодого Господина Пака". Просто — тишина. Воздух. Свобода. — Где отец? — негромко спрашивает Чимин, перебирая пальцами край одеяла. Сумин, до этого только улыбавшаяся ему, слегка опускает взгляд и мягко отвечает: — Его срочно вызвали в столицу. Он тихо хмыкает и кивает, при этом сжимая указательный палец другой руки чуть сильнее, до белизны суставов. В груди что-то сдавливается, но он делает вид, что все в порядке. Сумин тяжело выдыхает и, чуть поколебавшись, накрывает его руки своими. Чимин поднимает на нее взгляд. — Там что-то срочное... — произносит она почти виновато. — Он обязательно был бы рядом с тобой, если бы мог. Он волнуется. Очень. Просто... — она запинается, подбирая слова. — Мам, — тихо перебивает парень, сжимая ее пальцы чуть крепче и натягивая на лицо мягкую, успокаивающую улыбку. — Все хорошо. Я понимаю. И правда понимает. Внутри — странная, почти горькая ясность. Он вспоминает, как они с отцом сидели у дома чиновника Ки и разговаривали. И он помнит — отец тогда не притворялся. Он говорил то, что давно хранил в себе. Чимин знает: отец любит его. По-своему. Сдержанно. Может быть, непонятно для других — но искренне. И Чимин не может сердиться за то, что его сейчас нет рядом. Обязанность всегда будет стоять у его отца на первом месте. Такая уж судьба у людей, живущих при власти. — Я распорядилась, чтобы тебе утром привезли кое-какие вещи, — с легкой лукавинкой говорит Сумин, меняя тему. — А то уж совсем негоже такому красивому молодому человеку... в неглиже... смущать девушек, — она прищуривается, изображая строгость, но глаза ее улыбаются. — Мам! — Чимин искренне смеется, откидываясь на подушку. — Я так только тут лежу, потому что жарко. А вообще у меня есть легкая накидка, если что. И мне не нужны ханбоки, в них будет тяжеловато передвигаться с ослабленным телом. Сумин переводит взгляд на его грудную клетку — широкую и рельефную, но с выступающими ребрами, и в глазах у нее мелькает неприкрытая жалость: — Будда, совсем исхудал мой мальчик... Что тебе привести из еды? Скажи, и я распоряжусь. — Не стоит, Госпожа Пак. У него пока строгая диета, — раздается спокойный голос со стороны раздвижной двери. Оба резко переводят взгляд на выход из палаты. В проеме стоит Чонгук. В руках — деревянный поднос, покрытый тканью. Он входит плавно, почти бесшумно, и кланяется Сумин, соблюдая всю подобающую форму. — Госпожа, — приветствует он ее сдержанным, но уважительным тоном. — Рад видеть вас. На лице у него спокойствие, но глаза все же ненадолго задерживаются на Чимине. И Пак ловит этот взгляд — как будто тот хочет удостовериться, что с ним все в порядке. — Добрый вечер, Господин Чон, — приветствует Сумин, мягко улыбаясь, словно оценивая его с головы до ног материнским взглядом. — Как же так? Он сильно исхудал — зачем ему эта диета? Он вообще ест здесь? И... моется ли? Чонгук, подойдя к кровати, молча ставит поднос на соседний столик. Сняв ткань, Чимин видит на нем бинты, ступку с перетертыми сушеными травами, свернутые отрезы чистой ткани и несколько длинных игл для акупунктуры, мерцающих в теплом вечернем свете. Затем лекарь оборачивается к женщине и, как положено, говорит уважительно: — Не волнуйтесь, Госпожа, при больнице работают хорошие повара, еду привозят три раза в день, свежую, вкусную и полезную. Вашему сыну необходимо соблюдать диету для того, чтобы его организм быстрее восстанавливался. Это не значит, что он ест мало, а просто исключены некоторые жирные и острые продукты из рациона питания. И, конечно, он моется. Купальня общая, но тщательно убирается, и каждый пациент моется в порядке строгой очереди. Вода — теплая. Чимин сдерживает усмешку, наблюдая, как у матери постепенно разглаживаются морщинки между бровями. Хоть он и знает, что она все равно будет беспокоиться, даже если ему поселят личного повара и банщика в одну палату. — А как же одежда?.. — Сумин переводит взгляд с Чонгука на сына. — Я хотела завтра передать ему вещи из дома, но Чимин сказал, что ему тяжело будет в ханбоках. Пак с преувеличенной обреченностью закатывает глаза и чуть улыбается, продолжая поглаживать ее руку большим пальцем. Он даже не удивлен, что она говорит о нем в третьем лице, в его же присутствии. Так поступают все любящие матери, кажется. — И он прав, — подтверждает Чонгук, скользнув коротким взглядом на пациента. — Тело должно "дышать", ничего не должно стягивать или отягощать его движения. Особенно сейчас. Одежда для пациентов легкая, свободная — именно то, что нужно при слабости и восстановлении. Сумин внимательна. Слишком внимательна. На ее лице — явное напряжение, словно она обдумывает каждое слово лекаря, примеряя его на личную шкалу доверия. И, похоже, пока Чонгук эту проверку проходит. Еще несколько уточняющих вопросов — как долго Чимин пробудет здесь, кто из персонала будет с ним работать, можно ли приносить книги — и она, наконец, начинает прощаться. Долго. Трепетно. С прикосновениями к волосам, с поцелуем в висок и тихими наставлениями, как будто он собрался уезжать в другой город навсегда, а не просто остался под присмотром врачей. — Я буду приходить каждый вечер, — обещает она. Когда мама, наконец, выходит, Чимин тяжело выдыхает, откидываясь на подушки все еще в положении "сидя", и в сторону Чонгука бросает взгляд, полный шутливо-усталого смирения. — Ты прости ее, она очень переживающая по своей натуре, слишком любит меня и сестер, — произносит как-то неловко парень. — Не извиняйся, — с мягкой улыбкой отвечает Чонгук. — Это же прекрасно, что она такая. Он берет с подноса одну из тканевых полосок, макает ее в пиалу с настойкой из перетертых трав, откуда тянет запахом мелиссы и тысячелистника. Пока он сосредоточен, Чимин невольно наблюдает за ним — за тем, как спокойно двигаются его пальцы, как между бровями собирается слабая, почти невидимая складка. Он ловит эту вымученную улыбку на лице Чона и вдруг чувствует, как внутри отзывается что-то теплое и жалкое. Сострадание? Боль за него? Или — желание понять? И именно это чувство вырывает вопрос, прежде чем разум успевает его остановить: — А какая... твоя мама? Чонгук молчит. Только хмыкает слабо и, не глядя на него, произносит: — Ложись. Голову — на подушку, грудь — открыть. Чимин послушно откидывается, стягивает одеяло вниз, к кромке штанов, и дает лекарю доступ к коже. Чонгук опускает на грудную клетку влажную ткань — чуть ниже ключицы — и мягко придавливает ее теплыми пальцами. Потом снова возвращается к подносу. — Она была... строгая, — говорит он наконец, макая следующую полоску. Его голос ровный, но в нем слышен отзвук воспоминаний. — Но хорошая. Просто... любовь ее была не из тех, что тешит и приголубит. Когда в детстве я падал, когда что-то болело... она не жалела. Говорила встать. Вытереть слезы. Подойти и принять помощь — но не реветь. Он накладывает вторую повязку рядом с первой, взгляд его скользит по телу Чимина, но не задерживается — будто боится, что тот поймает что-то лишнее в его глазах. Затем — снова за тканью. — Она учила меня быть сильным. Не полагаться на людей. Не сдаваться. Смотреть вперед, даже если все рушится вокруг. Пальцы Чона снова касаются кожи Чимина — легкие, точные. Но взгляд молодого Господина все это время прикован исключительно к его лицу. И в его собственных глазах — та самая, щемящая жалость, которую Чон, быть может, с детства привык не замечать. — Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени? — спрашивает он, почти шепотом, будто боится сломать что-то хрупкое в воздухе между ними. Чонгук замирает. Его рука на мгновение зависает над пиалой, пальцы сжимаются. Он поджимает губы, моргает. Потом поднимает взгляд, кивает — несколько раз, быстро, неровно. — Ее больше нет, — произносит он тихо, почти беззвучно. — Она умерла. Он возвращается к Чимину и, не глядя ему в глаза, прислоняет последнюю повязку на ребра. Внутри Пака что-то сжимается. Он порывисто, но мягко тянется вперед и накрывает ладонью предплечье Чона, останавливая его движение. — Мне жаль. Прости, что спросил... — говорит он искренне, с заломленными от сочувствия бровями. Чонгук вновь замирает. Его пальцы все еще касаются повязки, но он не двигается. Лишь смотрит на Чимина — в эти тихие глаза, наполненные такой чистой, непритворной эмпатией, что кажется — сердце под кожей сжимается от этого взгляда. — Все в порядке. Прошло уже достаточно времени... чтобы "ярко" горевать. — он чуть усмехается, горько, сдержанно. — Да и она бы не хотела, чтобы я плакал. Или мучился. Я ведь сильный. Я должен быть сильным. Но в этот момент Чимин впервые в жизни чувствует: за этим громким словом "сильный" может прятаться ужасная, хроническая, бесконечно одинокая слабость. Чонгук усмехается своим воспоминаниям — коротко, чуть сдержанно, будто в этой усмешке прячется нечто большее, чем просто прошлое. Он мягко отстраняется, и рука Чимина опускается обратно на постель, все еще ощущая в подушечках пальцев тепло чужого ханбока. Это прикосновение не оставляет его — как и ощущение щемящей жалости. Но он молчит. Просто лежит, дожидается, когда Чонгук сходит к фонтанчику в комнату для траволечения, чтобы вымыть руки, а потом вновь возвращается, перебинтовывает грудную клетку и раскладывает иглы на подносе. — Можно? — спрашивает Чон. — Конечно, — почти шепотом отвечает Чимин. С позволения Пака лекарь присаживается на край кровати. Его движения осторожны, почти интимны — он берет его руку, как что-то хрупкое, будто боясь сломать, и большим пальцем проводит по внутренней стороне запястья, там, где кожа особенно тонкая. — Прости, но это необходимая процедура, — произносит он спокойно, но его голос звучит как-будто глубже, чем просто врачебное предупреждение. Глаза — темные, карие, смотрят прямо в Чимина. В душу. Без лишних слов. Пак тяжело сглатывает и отворачивает голову в сторону окна: — Я понимаю. Процесс иглоукалывания не продлиться долго: Чонгук будет вставлять каждую иглу в нужную точку на руке, а затем вынимать ее. Крови быть не должно, если правильно выполнять данную процедуру. Иголки помогут разогнать кровь по организму, что будет полезно в нынешней ситуации и помогут Чимину быстрее прийти в себя. — А... Твой отец? — сдавленно спрашивает молодой Господин, отчаянно стараясь переключить внимание. — Он давно уехал в Китайскую Империю, — отвечает Чонгук, почти буднично. — Преподает там в школе, учит детей корейскому. — Вы не общаетесь? — Нет, — отрезает он, вставляя вторую иглу. — После смерти матери он исчез. Сказал, что не может справиться с горем. А на деле... — он усмехается, коротко и криво. — Завел новую семью. Живет с китаянкой. Ему на меня все равно. Пак хотел обернуться к нему, но тот начал вытаскивать иглу, что заставило Чимина стиснуть зубы и все-таки не смотреть на свой самый главный страх в жизни. — У тебя, получается, совсем никого рядом нет?.. — Ну почему же, — более бодро отвечает тот, вводя другую иглу. — У меня есть Тэхён. Самый лучший друг. Чимин сдержанно закатывает глаза. Со званием "лучший" в контексте человеческого характера и поведения, он бы, конечно, поспорил. Но не в этой ситуации, когда Чонгук так стал ему открываться. — Вы знакомы с детства, как я понимаю? — Совершенно верно, мы жили прямо по соседству, наши мамы дружили, мы с ним ходили в одну школу, потом в одну медицинскую общину. У нас много общего, хоть ты, наверное, не согласишься с этим, — он прыскает смехом. — Не соглашусь, — улыбается Пак. — Но и спорить не буду. Он для тебя важен, был, есть и будет. И я это понимаю. Никто не заменит человека, который прошел с тобой всё — от мелочей до настоящей боли. Каким бы он ни был. Чимин рассматривает уже темное, почти ночное небо, которое неполностью открывается с того ракурса, где он лежит. Летний воздух проникает в комнату, несет запах ночных трав и чего-то сладковатого. В этот момент он не замечает, что Чонгук остановился. Лекарь смотрит на него. Смотрит долго, молча, почти жадно — в линию шеи, в контур уха, в мягкую тень от ресниц. — Ты... невероятно понимающий, — шепчет он. — И проницательный. — А ты думал, я избалованный мальчик без мозгов? — смеется Чимин, коротко, чуть нервно. — Никогда, — серьезно отвечает Чон. — Сейчас ты просто подтвердил то, что я о тебе итак давно думал. Он вынимает очередную иглу. И Пак поворачивает к нему голову, чуть изумленный. Слова доктора будто медленно растворяются в нем, оставляя след — неуловимый, но теплый. В груди расплывается странное чувство, похожее на что-то родное. И, чтобы спрятать эту неуверенность, он облизывает пересохшие губы и перебирает пальцами край тонкого одеяла. — Только не говори, что мне придется спать с этими травами всю ночь, — хрипловато говорит он, пытаясь перевести разговор в легкое русло. — Придется, — кивает и спокойно отвечает Чонгук. — Знаю, что некомфортно, но они хорошо помогут тебе прогреть легкие и избавиться от возможной лихорадки. Ничего, утром сходишь в купальню, смоешь запах. Больше они ничего не говорят друг другу, между ними возникает какое-то странное молчание. Чонгук продолжает процедуру, а Чимин лежит тихо, чувствуя себя странно неуверенно, будто стоит босиком в холодной воде. Перед уходом лекарь смотрит на него, задерживаясь чуть дольше обычного: — Если вдруг почувствуешь себя плохо — звони в колокольчик. Сегодня ни я, ни Ынсу не дежурим, но здесь есть Инчоль и Чонхо. Все будет под контролем. Отдыхай. Он поднимается с кровати не сразу. Пауза между ними все еще тянется — не тягостная, а просто... тихая. Потом он берет поднос и, не оборачиваясь, выходит из палаты. Чимин остается лежать, прислушиваясь к собственным мыслям. Где он живет в столице? А куда его поселили здесь, в поселении? Как устроен его быт? Почему он стал лекарем? Он не осмелился задать эти вопросы сейчас. Но чувствовал, что... может быть, когда-нибудь наступит момент. Когда они оба будут готовы к этим разговорам. Когда не нужно будет говорить "прости", спрашивая о родителях. Может быть — скоро.***
Заснуть после ухода Чонгука так и не вышло. Сколько бы ни закрывал глаза, ни менял позу, сон не приходил. Тело слишком хорошо ощущало на себе приклеенные к коже примочки — они словно давили на грудную клетку своим липким присутствием. Стоило пошевелиться неосторожно — и казалось, будто они вот-вот треснут по швам, хотя сверху их укрывал надежный бинт. К тому же, наоборот, они намертво прилипли, и теперь было ясно: без боли их не снять. Придется утром — с теплой водой, мягкими движениями... До утра. А до него еще определенно далеко. Чимин ворочался, прислушиваясь к ночной тишине. За окном дул легкий сквозняк, прохладный и ласковый, не несущий ни холода, ни жары. Он то смотрел в окно, то в потемневший потолок, то — в сторону закрытой двери. Но его не мучила лихорадка, не ломило тело, не кружилась голова. Напротив — внутри поразительным явлением присутствовали ясность сознания и легкость. И все же было как-то неспокойно. Он медленно сел, будто сам не верил в то, что делает. Рука потянулась к масляной лампе. Ее пламя вспыхнуло с тихим звуком, отбрасывая теплый свет на лицо. Встав на ноги, сжимая ручку лампы, какое-то упрямство внутри подсказывало — не возвращаться обратно в постель. Глубокая ночь. Глухо. Слышны лишь сверчки да редкое постукивание где-то далеко, может, за стенами больничного двора. Чимин аккуратно отворил в сторону дверь, высунул голову. В коридоре никого. Ни шагов, ни теней. Врачи в это время обычно работали с папирусами, разбирали записи или дежурили неподалеку. Он знал, как это все осуществляется — сам раньше был среди них. Парень вышел босиком, чтобы не издавать лишних звуков. Шаги были едва слышны. Даже верхнюю одежду решил не брать — не хотел, чтобы запах трав, впитавшийся в примочки и бинты, остался на той накидке. Только легкие штаны на тонких завязках. Дверь оставил приоткрытой. Если поймают — хотя бы скажет, что просто вышел за водой. Шел он быстро, но осторожно, почти беззвучно. Прямо к самой дальней палате. Он не искал разговора. Не жаждал встречи. Он хотел увидеть. Просто увидеть. Убедиться. Успокоить себя — или, наоборот, встревожить еще сильнее. Он знал, где лежат больные Хэру, слышал краем уха имена и конкретное место. Он помнил — и не мог не идти туда, даже если это было опрометчиво. Сердце стучало. Он опустил лампу на пол, рядом с дверью, поставив ее аккуратно, чтобы случайно не задеть. К нужной двери подошел почти вплотную, ладонью нащупал край и медленно, с бесконечным терпением, отодвинул в сторону. Та не скрипнула. В темноте это казалось почти чудом. Ему хватило небольшой щели. Он слегка наклонился, прикрыл свободной рукой пламя лампы и вгляделся в темноту. Палата. Много кроватей, но заняты лишь три. Бледный лунный свет, пробивающийся из окна, падал на лица лежащих. На койке у окна — Ли Хён У. Тот самый, "нулевой" пациент в этом поселении. Его грудная клетка неспешно поднималась и опускалась, он спал. Следующий, его сосед, — старик с седыми, спутанными волосами, лицо его было частично прикрыто одеялом. А вот и третий человек — располагался ближе к двери, но лежал на боку, повернувшись спиной. Полноватое телосложение, и лица рассмотреть невозможно. Чимин замирает. Он не сразу осознает, что сжимает собственные пальцы от напряжения. Они определенно все старше сорока лет. Мысль бьет молнией. Он понимает это сразу, с первого взгляда. Ни юных лиц, ни стройных фигур. Мужчины. Пожилые. И от этого нарастает странная тревога — как будто мозг уже строит выводы, от которых сердцу становится неуютно. Он всматривается в комнату еще несколько мгновений. Но не видит ничего странного. И это тоже кажется подозрительным. Слишком спокойно. Слишком тихо. И слишком однозначно — все они старше. Как будто это не болезнь коснулась случайных людей. А как будто она выбирает. Осторожно прикрыв дверь, стараясь не издать ни звука, Чимин сделал шаг назад... и тут же натолкнулся на чью-то грудь. Сердце громко стукнуло в собственной. Резкий вдох застрял в горле, прежде чем чья-то крепкая ладонь, пахнущая отваром трав и лекарствами, вдруг мягко, но решительно прикрыла ему рот. — Ну тихо, тихо, — прошептал у самого уха знакомый голос, низкий и чуть насмешливый. — Если разбудишь этих пациентов, я тебе вколю морфий. Прямо в шею. Глаза Чимина расширились. Он вцепился пальцами в предплечье "незнакомца", пока не узнал этот голос окончательно. Выдохнул шумно и, едва ладонь сползла с его губ, резко развернулся. Свет масляной лампы выхватил из темноты лицо Ким Тэхёна. — Ты что тут делаешь?! — громким шепотом выдал Пак, едва сдерживая дрожь в голосе — то ли от испуга, то ли от раздражения. — По-моему, этот вопрос должен задавать тебе я, — лениво растянул губы в ухмылке Тэхён, скрестив руки на груди. — Чонгук говорил, что ты сегодня не дежуришь, — нахмурился Чимин, поднимая с пола лампу. Пламя колыхнулось. — У Инчоля ребенку стало плохо, я его заменил, — ответил Ким с ленцой, будто бы объясняясь ради приличия. Затем его взгляд, насыщенный какой-то жгучей любознательностью, медленно скользнул вниз — от тонкой линии шеи до бинтов на груди, затем к обнаженному рельефному животу и мягко спадающей ткани широких штанов. — А вот ты... что ты тут делаешь в таком виде? Чимин вздрогнул от этого взгляда. Он был чужой. Слишком пристальный. Почти липкий. Пак невольно сжал губы, чуть отвел взгляд в сторону, будто тем самым хотел стереть с себя это ощущение. — Я лечусь, — коротко бросил он, пожав плечами. — Лечишься... — Тэхён склонил голову набок, усмехаясь почти с нежностью, но в этой "нежности" сквозило что-то уязвляющее. — Дурачка из себя строишь? Пак сухо сглатывает и понимает, что адекватных мотивов он сейчас озвучить не сможет, потому что его по правде поймали. С поличным. Да еще и кто — Ким Тэхён. Судьба, порой, хитрая злодейка, и звезды решили выстроиться таким образом, что именно Ким стал дежурить сегодня в больнице, и именно он застукал молодого Господина. Лучше бы это был Чонхо. — Прошу, не говори никому, — слова в адрес этого лекаря даются настолько тяжело, что Чимин не может посмотреть ему в глаза. Слишком трудно для всей той стены гордости, что он так упорно возводил между собой и Тэхёном. Сейчас же эта стена трещала. Ее будто пронзили. — Что, прости? — переспросил Тэхён, понижая голос до почти интимного шепота. Он шагнул ближе, сцепил руки за спиной, склоняясь на уровень глаз Чимина. Улыбка на губах растянулась почти ласково, почти вкрадчиво. Чимин резко вскинул голову. Глаза сверкнули упрямством, но голос все еще был тихим, почти сдавленным: — Пожалуйста, никому не говори, что видел меня здесь... Особенно Чонгуку. Слово пожалуйста прозвучало особенно. Будто вырванное, оголенное до нервов. Он никогда не говорил его Тэхёну с такой интонацией — покорной, просящей, отчаянной. И, кажется, именно это дало Киму ту странную искру удовольствия, что зажглась в его глазах. Он молча рассматривал Пака — смущенного, уязвимого, в легкой испарине, со сбившимся дыханием. Рассматривал и будто... упивался моментом. И, что страшнее всего — в этом наслаждении не было жестокости. Лишь странная, тягучая радость от того, что он увидел его таким. Настоящим. Сброшенным с пьедестала. — Мм-м, — протянул Тэхён, нарочито задумчиво выпятив нижнюю губу и выпрямив спину. — Даже не знаю... Стоишь тут, как куишин*. Следишь за беззащитными людьми, таишься в темноте, будто преследуешь личные цели. Кто знает — может, ты государственный изменник? Вдруг хочешь передать сведения индийским представителям? — его голос стал еще тише, почти игривым. — Кажется, тебя стоит опасаться... Наверное, мне стоит предупредить других дежурных. Ким довольно резко разворачивается, а у Пака, будто, сердце от паники заводится. Он как испугавшийся маленький мальчик, перед которым промелькнул весь выдуманный позор, от которого он никогда не сможет оправиться, если подобная формулировка из чужих уст, долетит до его родителей... — Тэхён, — вырывается у него хриплым, чуть сорванным полушепотом. Он почти не осознает, как хватает Тэхёна за запястье, все еще держа в другой руке дрожащую лампу. — Прошу. Не делай этого. Ким замирает. Его взгляд медленно опускается к пальцам, обхватившим его запястье, и на миг теряет издевку. Он поднимает глаза на Чиминовы. В них — явственный страх. По-настоящему человеческий страх быть непонятым, выставленным дураком, осмеянным. Брови Пака напряженно сведены, губы чуть приоткрыты, как у человека, которого можно ранить одним словом. — Разве так решаются дела, Чимин? — голос Тэхёна вдруг становится серьезным. Он не сразу поднимает свой взгляд обратно с пухлых губ на дрожащие ресницы. — Ты ведь сын чиновника. Политик по крови. Тебя не учили правильно договариваться? Чимин сжимает губы. Отпускает запястье. Воздух вокруг них кажется натянутой струной. И все же, он не отводит взгляда. Не сложно догадаться, о чем говорит лекарь. Поэтому Пак лишь сужает глаза. — Чего ты хочешь за молчание? Лекарь тихо усмехается, беззвучно: — Пока не знаю, — он отводит глаза, будто взвешивая это "пока" в своей ладони. — Но как только придумаю — сообщу. И ты это сделаешь. Без лишних вопросов. Его взгляд вновь скользит по телу Пака. Быстрый, будто мимолетный, но от него Чимин чувствует себя еще более уязвимым. Словно его тело может быть частью сделки. И что-то внутри сжимается от подобной мысли. Не сказав больше ни слова, Ким разворачивается и уходит. Его шаги гулко отдаются в пустом ночном коридоре. На мгновение огонь лампы выхватывает его силуэт в повороте, и затем он исчезает. Просто — исчезает. Чимин остается стоять на месте, с горящим лицом и сухим горлом. Он сдерживает проклятие, которое рвется с языка. Нет, бабушка бы осудила за это. Не проклинай людей. Даже таких. Но это не облегчает ситуацию. Даже наоборот — ком в груди становится ощутимее. И как только Чонгук с ним дружит?.. Или... может, он добр только к Чону. А к остальным — ядовит, скрыт и... опасен. С этими мыслями Пак медленно возвращается в палату. Зажимает зубами язык, чтобы не сказать лишнего даже самому себе. Гасит лампу. Забирается под одеяло, чувствуя, как в груди дрожит все еще неразрешенный страх — не столько перед Тэхёном, сколько перед неизвестностью. А вдруг он правда расскажет? А вдруг — сделает хуже?.. Сон не приходит сразу. Мысли гудят, как рой обеспокоенных пчел. Но ближе к рассвету, когда первые лучи скользят по стене, тело все же сдается. Сон сражает его внезапно, тяжело, почти грубо. И просыпается он, естественно, совершенно не выспавшись. — Что-то Будда тебя укачал, как младенца. Наверное, даже колыбельную спел. Приятный голос первым встречает слух Пака. Молодой Господин разлепляет глаза, тут же зажмурившись от падающих на его лицо ярких лучей. Ему хочется зарыться обратно в подушку, но его ловят за руку, и с настойчивой мягкостью поворачивают на спину. — Ну же, сонный журавль... Я и так не стал тебя будить сразу, дал время поспать. Но пора — повязки, купальня, завтрак и лекарства. Режим есть режим. Пак открывает глаза и морщит брови, ощущая себя так, словно в них засыпали огромное количество песка с пылью. — Я уже встал, — хриплым ото сна голосом произносит он и закрывает глаза вновь. — Ты что, не выспался? — голос Чонгука теперь звучит с беспокойством. — Открой глаза, цветочек. Пак приоткрывает глаза и неуверенно переспрашивает: — Как ты меня назвал? — Зато подействовало, — усмехается лекарь, склонившись над парнем и мягко оттягивая кожу чужих нижних век. — У тебя ужасно красные глаза, — говорит тот серьезно. — Спасибо за комплемент, я старался, — ворчит парень, отодвигая его руки и принимая сидячее положение. — Практически не сомкнул их... Чонгук тут же становится серьезным: взгляд пробегает по телу больного, рука ложится на лоб — уверенным, знающим движением. — Температуры нет, лихорадки тоже. Что случилось? Болело что-то? — Нет, — тихо выдыхает Чимин, глядя в пол. — Просто не мог уснуть. Он едва успевает договорить, как в памяти всплывает ночная сцена с Тэхёном — цепкие пальцы, хищный взгляд, угроза... Он резко поднимает глаза на Чонгука, внимательно всматриваясь в черты его лица — нет ли осуждения, подозрения? Но в глазах Чона лишь забота плещется, да серьезная внимательность. Он не знает. Не в курсе. Не сказал. Инстинктивно хочется расслабленно выдохнуть. — В общем, — отрываясь от раздумий, продолжает лекарь, заметив, как взгляд Чимина затуманился. — Ынсу уже греет воду в ковшике, сейчас придет и поможет снять повязки. Потом сразу — в купальню, пока никто из пациентов еще не встал. Там все приготовлено: чистая накидка, свежие штаны. А те вещи, что на тебе, оставишь в отдельном отсеке — прачка потом заберет их. Все понял? — Понял, — машинально кивает Чимин. Чонгук задерживает взгляд. Он смотрит на лицо, еще припухшее от сна, на смятые щеки и чуть надутые губы, на волосы, спутанные, как воробьиное гнездо. Улыбка сама собой появляется на губах. Он откашливается, будто чтобы прогнать лишние мысли, но все же протягивает руку и осторожно растрепывает его черные, пушистые волосы. — Просыпайся, — шепчет почти извиняющимся тоном, но с такой нежностью, что Чимину на миг перехватывает дыхание. Он поднимает на него глаза. Чонгук близко. Слишком близко. И прикосновение — теплое, мягкое, ласковое. Непозволительное, но такое... родное. Необъяснимо уютное. Они остаются в этой тишине еще несколько мгновений, не говоря ничего. Просто смотрят друг на друга. Все остальное — исчезает. Остаются только они. Потом Чимин легко кивает, словно дает молчаливое согласие. И на этом их утро, такое тихое и трепетное, завершается.***
— Госпожа Пак, быть может, стоит собрать для молодого Господина немного вещей?.. — несмело подает голос Кёнсу, теребя край рукава. Сумин едва заметно вздрагивает, отрывая взгляд от небосвода, что уже начинал розоветь в вечерней дымке. В ее руках — свежие розы, только что срезанные с летнего сада. Их вручил ей сам Кёнсу, как всегда, тихо, трепетно, с легким поклоном. — Ох, Кёнсу, я бы с радостью, — выдыхает она с ноткой жалобы, прижимая розы к груди, — да только ему трудно будет в этих одеяниях... Ханбоки сдавливают грудь, а ему нужно дышать свободно. Я ведь спрашивала — врачи велели не надевать ничего тяжелого. Голос ее дрожит, как лепестки этих самых роз в руках. Она старается говорить буднично, но все в ее лице выдавало тревогу. Кёнсу видит это. Слишком уж хорошо он знал их всех. Он нервно переплетает пальцы, незаметно вытирая вспотевшие ладони о штаны. Слуга, еще юный, неуклюжий в больших чувствах, но умеющий видеть больше, чем казалось. А сейчас он видел женщину, чье сердце разрывается пополам от боли, которую она носила молча. Только вчера она была у сына, и вот — уже спешит снова, будто от одного ее присутствия болезнь отступит прочь. Дом без Чимина и правда словно потускнел. Потерял голос. Потерял свет. Так бывало всегда, когда кто-то из детей болел. Это замечали все, кто здесь жил. Без его звонкого смеха, без шаловливых глаз-полумесяцев, без его живости и нежности — дом стал просто стенами. И Кёнсу, несмотря на свой возраст, ощущал это со всей отчетливостью. Аура тревоги стелилась в воздухе, проникая в каждую комнату, в каждое дыхание слуг, младших сестер, отца. — Ему даже сладостей нельзя, представляешь? — с досадой говорит Сумин, будто обращаясь и к нему, и к самой себе. Одна из женщин-служанок бережно берет из ее рук розы, чтобы отнести их в повозку. Кёнсу вежливо кивает: — Но, Госпожа... Это необходимо. Так велели лекари. Они хотят его скорейшего выздоровления, а значит, все не напрасно... — Да... Да, конечно, — тут же соглашается она, смотря куда-то перед собой. Но тут в ее глазах вспыхивает какая-то мысль. Она резко — почти неожиданно для самой себя — поднимает взгляд на Кёнсу. В ее лице оживление, искорка: — А не хочешь поехать со мной? Юноша застывает, как вкопанный. Он не сразу верит в услышанное. Сердце подскакивает, а потом начинает бешено колотиться. Он не знает, что сказать, не знает, как позволить себе такую честь. Лишь спешно кланяется, словно пытается спрятать выражение лица, и только выдыхает: — Да разве же имею я права на это?.. — А почему нет? — искренне удивляется Сумин. — Ты скучаешь по нему, это ведь видно. Ты всегда рядом с ним. Он тебе как старший брат... — она улыбается, и в этой улыбке — столько материнской доброты, что у мальчишки сжимается горло. — И он тоже обрадуется тебе. Знаю, обрадуется. Щеки Кёнсу тут же вспыхивают предательским румянцем. Его сердце растекается теплым медом от ее слов, и он непроизвольно улыбается — неловко, но по-настоящему счастливо. — Конечно! — вырывается у него чересчур радостно, и он тут же спохватывается: — То есть... да, Госпожа. Я со всем уважением приму ваше приглашение. — Вот и прекрасно, — кивает она, ласково тронув его за плечо. — Тогда собирайся. Отправимся вместе.***
День тянулся спокойно, почти монотонно. Даже скучно. Чимин следовал всем предписаниям Чонгука и Ынсу, безропотно проходил нужные процедуры и уже чувствовал, как в теле просыпаются прежние силы. Даже носовые кровотечения его больше не беспокоили, хоть он и умалчивал о них перед другими, что не могло не радовать. Аппетит к нему возвращался постепенно, как и бледность лица уходила все больше и больше. Однако, несмотря на внешнее улучшение, Чонгук предупреждал: застой крови — это не просто хворь, которую можно изгнать одними травами или коротким курсом покоя. Иглоукалывание продолжалось, и должно было продолжаться — до полной уверенности, что кровь циркулирует свободно, без внутренних завихрений и опасных сгустков. С Тэхёном он сталкивался в течение дня дважды. В коридоре. Мимолетные встречи. Тот вел себя так, будто между ними не было ночной сцены, будто не было шепота в полумраке, просьбы о молчании и почти униженного "пожалуйста". Ни взгляда, ни намека, ни улыбки. И вот это молчание, кажущееся вежливым — раздражало. То ли Ким задумал что-то, выжидая, то ли... Мог бы он действительно оставить все в прошлом? Навряд ли. Поэтому Чиминова душа оставалась настороженной. Он стоял у окна, вдыхая свежий воздух летнего вечера. Мир казался слишком мирным — небо пылало розовыми мазками, словно сам Будда взял кисть и разукрасил облака в цвет мягкой грусти. Где-то вдалеке пели цикады. Воздух был сладковато-теплый, с запахом сухой травы и пыли. Скоро к нему должна была приехать мама... И тут послышался шум — сначала едва различимый, словно шарканье ног, затем более отчетливый гул голосов, всплеск тревоги. Чимин обернулся. Звуки доносились из коридора, из глубины здания. — Стойте, господин Хён У! Не надо! — голос Ынсу сорвался на крик. Хватило мгновения, чтобы Пак сорвался с места и выбежал из своей палаты. Там, в главном коридоре, напротив выхода, разыгрывалась тревожная сцена: Ли Хён У — "нулевой" пациент, с растрепанными волосами и маниакальным блеском в глазах, стоял, вжавшись между Чонхо, заслоняющим собой главный выход из больницы и Ынсу, стоящей по эту сторону Чимина. В его руке — нечто блестящее, острое: осколок керамики или стекла. Он размахивал им, то поднимая, то опуская, угрожая и девушке, и врачу. — Господин Пак! — воскликнул Хён У, завидев Чимина. Лицо его вспыхнуло радостью, почти детской. — Они не верят мне! Прикажите им отпустить меня! Немедленно! Чимин остановился рядом с Ынсу, сдержанно кивнув ей, прежде чем перевести внимательный взгляд на обезумевшего мужчину. Взгляд Хён У метался, руки дрожали. — Что происходит? — спросил Пак. — Галлюцинации, — еле слышно шепчет Ынсу, глаза ее полны тревоги. — Он с утра вел себя нестабильно, но сейчас обострение. Он в опасном состоянии. Ему нельзя выходить отсюда. — Не слушайте ее! — закричал Хён У, сверкнув осколком в воздухе. — Здесь есть лошади! Они бродят по коридорам... худые, больные, ободранные, с пустыми глазами. Их десятки! Я слышал их! Они стонали! Мне надо выйти, я должен их спасти... они без меня погибнут! Голос мужчины дрожал, почти срывался в истерике. В его глазах плескалась боль — пугающая, бездонная, лишенная логики. Позади Чимина и Ынсу столпились пациенты, растерянно перешептываясь, кто-то прижимал руку к губам, кто-то — к груди, не зная, что будет дальше. И в этот момент в коридор вбежали Чонгук и Тэхён. Первый, лишь окинув взглядом сцену, тут же замедлил шаг — в лице его читалась собранность. Тэхён остался чуть позади, с напряженным, почти хищным лицом. Руки его опустились к поясу, туда, где среди множества карманов лежали свертки с порошками и травами. — Молодой Господин, — тихо, но настойчиво проговорил Чонгук, останавливаясь недалеко. — Прошу вас, отойдите в сторону. Он сохранил вежливую интонацию, ведь за происходящим следили десятки глаз. Но в голосе слышалась не просто просьба — почти приказ. Чимин уловил это. Почувствовал нутром. Но не сдвинулся с места. Пак шагнул ближе к мужчине, как зачарованный. В глазах Хён У пылало безумие, лицо перекошено тревогой, а в руке поблескивал осколок стекла, опасно подрагивая. Чимин видел, как пальцы мужчины подрагивают, как он мечется между ними, не узнавая ни одного из них — ни Ынсу, ни Чонхо. — Нет! — выкрикнул Хён У, срываясь на фальцет. — Господин Пак прикажет! Он знает! Он понимает! Он видел этих лошадей! Чимин с некой питательной одержимостью смотрел в безумные глаза, неспеша приближаясь к буйному пациенту. В его голове крутились разные мысли, но одной, самой кричащей из них была: "неужели это последствия Хэру?". И его это правда одновременно интересовало и беспокоило. — Конечно... — Чимин говорил почти шепотом, но в голосе была странная, ледяная решимость. Он приближался, будто во сне. — Конечно, я прикажу. Только... отдайте мне, пожалуйста, осколок. Мы вместе все решим. — Чимин... Это он слышит последним сквозь сжатые чужие зубы, прежде чем всё в следующий миг происходит довольно быстро: молодой Господин бросился вперед, перехватывая руку мужчины прежде, чем та успела сделать новый рывок. Стекло зазвенело, и Чимин, стиснув зубы, вырвал осколок силой, выбив его из пальцев. Лезвие резануло по его ладони, теплая кровь тут же закапала на пол. Хён У закричал — диким, не людским голосом — и дернулся, как зверь. Но тут же сзади налетел Чонхо и ловко скрутил его, а следом и Тэхён, молниеносно бросившись на помощь, с нечеловеческой точностью прижал пациента к полу. — Ынсу! Веревки и морфий! — отрывисто бросил он через плечо. Девушка уже бежала. Ее шаги, легкие, как у лани, растворились за углом. Чимин отшатнулся, тяжело дыша, сжимая раненую руку. Боль пульсировала в пальцах, но главное — всё было под контролем. Хотя сердце колотилось так, будто вырвется из груди. Чонгук оказался рядом в считанные мгновения, но Пак не до конца понимал, что только что произошло. Он загнанно дышал, ощущая испуг, зажимал ранение, и не слышал, что ему пытался сказать Чон, ужасающе смотря на то, как до этого нормальный Ли Хён У впал в непонятное никому бешенство. — Чимин, — Чонгук бережно взял его за лицо обеими ладонями, заставляя взглянуть в глаза. — Ты слышишь меня? — и, не дождавшись ответа, перехватил руку, зажимая рану. Его руки были горячими, сильными, но в них сквозила тревога — настоящая, глубокая. — За мной. Они так и идут до комнаты для траволечения вместе, с переплетенными руками, сильно запачкав пальцы в крови. И им обоим плевать на то, как это выглядит со стороны. — Стой, тебе нужно туда... Помоги Тэхёну, — Чимин очнулся тогда, когда лекарь настойчиво окунул обе пары рук — свои и его — в прохладную воду. Пак дернулся, но не отстранился. Он не мог. Его сковало не болью — чем-то иным. Он ощущал каждый вздох Чонгука, его касания, слышал, как колотится сердце. Чонгук не отвечает. Вздергивает резко парня на ноги, обматывает висящей чистой тканью его ладони. Чимин повинуется, как безвольная кукла, которой руководят в кукольном театре для детей. Он вообще решает пока ничего не говорить, увидев на лице доктора впервые подобный коктейль из эмоций: от злости и раздраженности, до нервозности и тревожности. Одна эмоция перебивает другую, и Чон то хмурится, то сжимает губы в тонкую полоску, то играет желваками. Его движения слегка нетерпеливые, когда он проводит Чимина до кровати. И только тогда заговаривает: — Чем ты вообще думал? — голос его звучал по грубому обеспокоенно, словно он не находил себе места. Лекарь взял чистые бинты и промывочную жидкость с полок, затем опустился рядом с Чимином на кровать. Руки у него дрожали. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Чимин сразу уловил это — как будто весь этот хаос пронесся сквозь самого Чонгука. — Зачем ты полез... — глухо начал он, не поднимая взгляда. Он постарался осторожно развернуть ткань, Чимин опустил взгляд на окровавленную ладонь. Кровь сочилась из глубокой полосы, заполняя комнату металлическим запахом. — Он мог кого-то ранить. Или убить. Я не мог просто смотреть, — произнес Чимин, ровно, почти устало. — Ты — ранен. Он мог и тебя... Голос дрогнул. И вот тогда, впервые, Пак увидел — это не просто страх. Это была паника. Затаенная, спрятанная под маской спокойствия. Он знал: Чонгук так никогда не терял себя. Но сейчас — терял. Из-за него. Чимин поднимает взгляд на парня, такого до невозможности сейчас эмоционального и переживающего. Тот занят тем, что выливает жидкость прямо на рану. Пак лишь слегка морщится, но взгляда спокойного не отводит от мужественно-красивого лица. Он ощущает жгучую боль в своей ладони, на которой теперь уж точно долгое время будет красоваться эта рана. Но он не орет, не плачет, не истерит. Потому что сейчас то, каким Чон предстал перед ним, заставляет не обращать внимания на глубокий порез, на сразу же поднявшуюся температуру в ладони. Чимин смотрит на чужую сосредоточенность, при этом и на сбившееся дыхание. Он замечает, что Чонгук смотрит на его рану не просто как на царапину или порез, а как на нечто гораздо большее. Лекарь берет бинт в руки, торопливо, но осторожно оборачивая ладонь. Узел даже в такой ситуации получается ровным и надежным. Чимин молчал, наблюдая за тем, как его дрожащие пальцы снова и снова касаются кожи — будто Чонгук пытался убедиться, что Чимин все еще здесь, живой и целый. На короткий миг их взгляды встретились — и в этих глазах Чонгука плескалась уже не злость, не раздражение... а чистая, глухая тревога. Почти страх. И нежность, которую он не имел права показывать. Его пальцы все еще охватывали Чиминову ладонь — чуть крепче, чем нужно. Тепло его кожи проникало сквозь повязку, и от этого касания у Чимина внутри все будто сдвинулось с места. Они молчали. В комнате стояла звенящая тишина, такая плотная, что казалось, она давила на плечи. Где-то за стенами слышались глухие шаги и приглушенные голоса, но здесь, в этом крошечном мгновении, остались только они двое. Чимин не мог отвести глаз. Взгляд Чонгука был слишком теплым, слишком близким, слишком откровенным. В нем не было слов — только немой страх, боль, нежность. И что-то еще, от чего сердце у Чимина запрыгало, сбиваясь с ритма. Он почувствовал, как теряется. В этом взгляде, в этом молчании, в том, как Чонгук сжимал его руку так, будто боялся отпустить. И Чонгук подался вперед. Неуверенно, будто сам не до конца верил, что делает это. Его движения были тихими, почти робкими, как у человека, решившего переступить черту, которую так долго оберегал. Губы едва коснулись Чиминовых — осторожно, как первое прикосновение к пламени, от которого и страшно, и невозможно отвести руку. Чимин замер, затаив дыхание. А потом мягко, почти несмело, ответил. Его губы отозвались на поцелуй с трепетной хрупкостью, как будто сердце боялось разбиться от одного неверного движения. В этом касании не было спешки — только изумление, нежность, осторожность. Как будто он впервые в жизни познавал нечто, чему не знал названия. И это ощущение... оно было не просто новым — оно было ошеломляющим. Как будто весь воздух в комнате вдруг стал слаще, как будто весь мир на миг остановился, оставив их вдвоем — в этом тихом, искреннем прикосновении. Чимин чувствовал, как теряет почву под ногами. Словно всё, что он знал о себе, вдруг стало зыбким. Всё, что он прятал, от чего отворачивался — теперь вспыхивало под кожей, прорастало в груди, тянуло к Чонгуку ближе. И всё это время его раненая ладонь пульсировала болезненным напоминанием о реальности. Боль была резкой, звенящей, но она только подчёркивала, насколько живым он себя чувствует сейчас. Как сильно всё это — поцелуй, взгляд, дыхание Чонгука — пронизывает его до глубины. Чимин сжался от боли, но не отстранился. Он позволил себе остаться в этом моменте, даже если он неправилен, даже если завтра всё рухнет. Потому что сейчас — это было правдой. И Чонгук, отстранившись от мягких теплых губ, прислонился к чужому лбу своим, всё еще близко, дышал часто, почти испуганно, но не отводил глаз. А Чимин, всё еще ощущая вкус этого короткого, тихого поцелуя, только крепче сжал его пальцы своей забинтованной рукой. Воздух между ними еще дрожал от неосознанной близости. Чимин не сразу понял, что всё закончилось — что губы Чонгука уже не касаются его. Он только смотрел на него, сбитый с толку, захваченный этим новым, нежданным чувством, которое всё еще вибрировало внутри — как отголосок поцелуя в самых глубоких слоях души. И тут — резкий звук. Дверь с грохотом отворилась в сторону, на пороге застыл Тэхён. Он будто окаменел — шаг наполовину сделан, губы приоткрыты, в глазах — не просто удивление, а почти испуг. Его взгляд метнулся от Чимина к Чонгуку, от руки, сжатой в чужой ладони, — к лицам, где еще не успела исчезнуть тишина недавнего поцелуя. Он замер, будто увидел нечто, к чему совершенно не был готов. Несколько долгих мгновений никто не двигался, не говорил — только звенящая тишина наполнила комнату, и Чимин почувствовал, как в животе холодно сжалось что-то тяжелое и неудобное. Они сразу же отстранились друг от друга. Тэхён, наконец, моргнул, прокашлялся и выдавил: — Твоя мама... Она приехала. Она здесь. Голос его был напряженным. Ни следа привычной легкости или завсегдашнего смеха. Нет... Ему сейчас совершенно было не до смеха. Только сухое, сдержанное сообщение, за которым стояло слишком многое.
Примечания:
Куишин* — «дух», «призрак умершего».
Небольшое уточнение и напоминание: описанные в тексте болезни и методы их лечения являются художественным вымыслом. Я не являюсь специалистом в области медицины, поэтому основывалась преимущественно на исторических сведениях о том, как могли выглядеть лечебные практики в прошлые эпохи. Следует также помнить, что в то время не существовало представлений о современной стерильности, поэтому некоторые способы "дезинфекции" шприцев, игл и других инструментов могут показаться непривычными:)
Спасибо за внимание❤️❤️❤️
