Thrown for a Loop

      Соуп выполняет свое обещание. Он рассказывает Гоусту о петлях, предупреждает его о Тенях, которые будут преследовать его, как только Соуп окажется на другой стороне туннелей, и шутит с ним по поводу всего этого.       Он не рассказывает ему о поцелуе.       Он поддерживает легкий разговор, насколько это возможно. Он знает, что не так уж хорош в этом деле и что Гоуст умеет читать между строк, но изо всех сил старается отмахнуться от круговорота смертей, словно это не так уж и важно.       Он не рассказывает Гоусту ни о четвертой петле, где его зарезали, а Гоуст пытался его успокоить, ни о двадцатой с чем-то петле, где он утонул. Он не рассказывает Гоусту о том, как потерял сознание без стимулятора. Он упоминает об убийстве Грейвза, но не уточняет. И совершенно отказывается говорить о последних трех или четырех петлях.       Он видит, что Гоуст хочет спросить, но воздерживается. Гоуст задает все возможные вопросы, пытаясь получить как можно больше информации, но каждый раз, когда Соуп замолкает или уклоняется от ответа, он направляет свои вопросы в новое русло. Соуп тихо благодарит его, но не указывает на это, опасаясь, что это будет слишком близко к тому, чтобы сказать, что у Гоуста есть чувства.       В баре он снова решает пошутить насчет выпивки, чтобы назвать Гоуста деревенщиной.       — Ты будешь мне должен за это, — продолжает Соуп, как и в прошлый раз.       — За то, что ты играешь в Сизифа, а я в камень? Наверное.       Ах да, в прошлый раз Гоуст не знал о петлях.       — Нет, мы просто решаем проблемы друг друга, — пожимает плечами Соуп.       — О? А какие у меня проблемы?       — Маска... сними ее, — и снова это кажется слишком откровенным, слишком серьезным, но он все равно хочет это сказать. Он не будет упоминать о поцелуе, не будет давить на него, но это заставило его быть немного серьезнее, когда он шутливо флиртует.       — Такое уже было? — вместо ожидаемого ответа спрашивает Гоуст, и это немного сбивает его с толку.       — Что?       — Я уже снимал маску в одной из петель, когда мы добирались друг до друга? — в его тоне есть что-то такое, что Соуп не может понять.       — О, э... нет, не совсем. То есть, чаще всего я быстро умирал и для этого не было времени, даже если ты действительно хотел сделать что-то подобное, и я обещаю, я никогда не подглядывал.       — Оу.       И снова в тоне есть что-то, к чему Соуп не может добраться. Его тянет назвать его разочарованным, но он не может взять в толк, с чего бы это.       — В чем моя проблема? — спрашивает Соуп, чтобы немного сменить курс.       — Что?       — Моя проблема. Мы решаем проблемы друг друга, так что у меня тоже должны быть проблемы.       — Это ты сказал, что у нас есть проблемы, это твоя гипотеза.       — Да ладно, Саймон, подыграй мне.       — Ну, твоя самая большая и самая явная проблема сейчас — это проходить через один и тот же час снова и снова. Но я не знаю, как ее решить.       Не умирать — это уже начало, — шепчет какая-то наказывающая часть его мозга, но он не озвучивает ее.       — Хорошо, тогда что ты можешь решить?       — Ты совершенно не умеешь делать удушающий захват. После того, как мы выберемся отсюда, я покажу тебе, как это делается.       Соупу больше всего нравится, что Гоуст действительно, на самом деле, имеет это в виду. Никаких шуток.       — С нетерпением жду этого, сэр, — со смехом говорит Соуп.       Пока они разговаривают, он наносит последние штрихи на несколько своих мин.       — Я оставлю несколько подарков для наших друзей.       — Меньшего от тебя и не ожидал, — говорит Гоуст, и Соуп улыбается.       — А я просто откладываю погружение в эту ледяную воду.       — Все не так уж плохо.       — Все так плохо, ты, псих. Я ее уже костями чувствую, не видать мне больше тепла, — драматично сетует Соуп.       — Верно.       — Отлично, я вижу, что сочувствия мне не будет. Я уже иду, — хмыкает Соуп, не менее драматично реагируя на последнее заявление. Он клянется, что слышит, как Гоуст закатывает глаза на другом конце.       Вода действительно просто ужасна.       Соуп и Гоуст одновременно стреляют в Тень, которая сбивает Соупа с ног.       — Черт, у меня опять кровь на гребанном лице, — жалуется Соуп, поднимаясь на ноги.       — Ты не нашел более надежного пути, чем этот? — напряженным тоном спрашивает Гоуст.       — Э-э-э... нет. Но ты всегда все делаешь безупречно, и у меня это получается все лучше. Любой другой способ приведет к тому, что меня просто убьют.       — Тогда ладно, — говорит Гоуст, все еще выглядящий немного недовольным, но больше ничего не говорит.       — Тебе, наверное, пора выходить из церкви, а я, как обычно, встречу тебя у ступеней.       — Принято. Встретимся на ступенях.       Соуп добирается до ступеней, как и Гоуст, стреляя в преследующих их Теней, которые теперь тянутся за ним на большем расстоянии, чем раньше.       — Какой план? — грубо спрашивает Гоуст.       — Белый пикап с включенными фарами, откинься на спинку после того, как сдашь назад. Никаких военных машин, избегай их. Если меня прижмут Тени, не подходи ко мне. Лучше всего держаться рядом друг с другом.       Гоуст слегка напрягается, слушая список, глаза его серьезны. Затем они бегут.       На этот раз им удается добраться до пикапа, и Соуп не может удержаться от предварительного вздоха облегчения, но они еще не закончили. Он вытаскивает мертвого владельца из машины, в то время как Гоуст забирается на водительское сиденье.       Он уже разворачивается и стреляет по приближающимся Теням, прежде чем они успевают выстрелить. Гоуст все еще обходит их сзади, и это было бы почти смешно, если бы у Соупа не замерло сердце.       — Отклонись назад, — тут же рявкает он, разворачиваясь и стреляя через кабину грузовика в Тень, приближающуюся сбоку.       Еще одна Тень где-то за плечом Соупа стреляет и попадает в грузовик, прямо в окно.       Гоуст нажимает на газ, и они уносятся прочь.       — Еще что-нибудь? — спрашивает Гоуст.       — Нет, мы только что миновали последнее, что я знал.       Гоуст, несмотря на то, что он довольно умен, кажется, наконец понял, что имел в виду совет Соупа. Он на мгновение оглядывается через плечо. Соуп задается вопросом, был ли он просто слишком сосредоточен на прохождении пути или просто не хотел об этом думать — оба варианта кажутся справедливыми.       — А... "откинься назад", — мягко говорит он, и Соуп чувствует, что тот его понимает.       — Да, — говорит Соуп и минуту сидит в тишине. — Так куда мы направляемся?       — У Алехандро есть убежище, он дал мне координаты.       — А мне почему не дал? — Соуп слегка морщится.       — Незачем было.       — А если б было?       — Т-ш-ш.       Соуп снова ругается на гэльском, хмурясь.       — Звучит не очень приятно, — комментирует Гоуст, отчего Соуп начинает хихикать.       — Не смеши меня, когда я пытаюсь быть ворчливым.       — Не думай, что я смешной, — отвечает Гоуст.       Соуп улыбается и на мгновение замолкает, прежде чем снова заговорить.       — Ты должен мне сухое, теплое, пушистое полотенце.       — Почему это?       — Ты обещал мне в прошлой петле, что лично согреешь мое полотенце в сушилке, если я доберусь до тебя живым. Я хочу свое полотенце.       — Ну, если я и говорил это, то только в прошлой петле, и я этого не помню, так что это не считается.       — Может, это и правильно, ты много чего делал и говорил в прошлых петлях.       — Например? — Гоуст спрашивает слишком быстро, его голос слишком резок.       — А-а-а... внезапно я стал большим поклонником твоей политики "не спрашивай и не отвечай".       — Нельзя поднимать тему, а потом заявлять, что не хочешь об этом говорить.       Соуп надул кулак и подставил Гоусту средний палец под нос, в основном игриво.       — Я хорошо знаю методы пыток.       — Ага... как будто ты способен заставить себя пытать меня, — сонно отвечает Соуп и почти не обращает внимания на то, что Гоуст слегка напрягся, как будто его действительно задело. Как будто его удивляет, что он не захочет пытать своих же людей. Ему кажется, что иногда Гоуст слишком усердствует с "недостижимостью".       Соуп откидывается на спинку сиденья, голова его запрокидывается, и он начинает понимать, что его тело похоже на желе.       Гоуст, должно быть, заметил это движение, потому что внезапно одна из его рук оказывается на плече Соупа, и он пытается смотреть на него и на дорогу одновременно.       — Джонни? Джонни, оставайся со мной.       — Я думаю, стимулятор сходит на нет.       — Ты принял стимулятор?       — О, прости, я забыл об этом сказать.       — Черт возьми, ты заставил меня поволноваться на секунду, — говорит Гоуст, и в его голосе звучат одновременно и раздражение, и облегчение, но Соуп слишком измучен, чтобы думать об этом уж больно много.       — Нет, я не умираю, я просто чертовски устал.       — Я бы отругал тебя за твой английский, но в этот раз он почти понятен.       — Я думаю, ты просто проводишь со мной слишком много времени.       — Нет, видно, я поторопился с выводом.       — Это было не так сложно понять, — но Соуп вынужден признать, что крайнее истощение определенно усилило его акцент и затруднило различие между английским и шотландским.       Грузовик грохочет по неровной дороге, и Соуп обнаруживает, что опрокидывается набок. Грузовик старый, поэтому сиденье у него со скамейкой, а значит, нет подлокотника, который мог бы его удержать, и если бы его ничто не удержало, он бы лежал плашмя на сиденье. Вместо этого его голова приземляется на слегка влажную, но теплую массу, и ему требуется слишком много времени, чтобы понять, что это плечо Гоуста. Еще больше времени уходит на то, чтобы понять, что, возможно, ему не стоит опираться на Гоуста, но к этому моменту его тело слишком устало, чтобы двигаться.       Он не отдыхает. Его глаза не закрываются. Он думает, что отчасти это потому, что он знает, что они еще не до конца в безопасности, а отчасти из-за глубоко затаенного страха, что если он позволит своим глазам закрыться, то вместо теплой, слегка окровавленной кабины грузовика за темнотой последует дождь и брусчатка.       Грузовик останавливается, и Гоуст легонько трясет Соупа за плечо.       — Ну вот, мы добрались.       Гоуст, к счастью, замечает, что входная дверь заперта, потому что Соупу кажется, что у него заслезились глаза. Они находят маленькое окошко сбоку, и Гоуст смотрит на Соупа, который выглядит как труп, стоящий на ногах, а затем на окно.       — Я сначала поднимусь сам, а потом помогу тебе, если понадобится, так я смогу все осмотреть.       Соуп слишком устал, чтобы спорить, но, оглядываясь назад, можно сказать, что это точная формулировка предложения, на которое вселенная кричит, чтобы он обратил внимание.       Гоуст легко поднимает себя и проникает сквозь оконную раму. Соуп отказывается проделать весь этот путь только для того, чтобы с ним обращались как с несмышленым малышом, поэтому он хватается за оконную раму (что вызывает болезненный импульс в плече, просто как напоминание) и прокладывает себе путь наверх и внутрь.       Гоуст легко приземляется на другой стороне. Бесшумно, как кошка. Мгновенно из темноты появляется красный луч света, он падает ему на грудь. Гоуст не замирает, он отпрыгивает в сторону, а затем вбегает внутрь.       Соуп валится в помещение, все его тело болит, но усталость тут же проходит, когда по комнате разносится треск выстрелов. Когда Соуп наконец-то поднимается на ноги и вновь воцаряется тишина, он оглядывает комнату.       Гоуст лежит на полу, под ним растекается красная лужа.       — Нет... — Соуп выдыхает, его голос так тих, что почти беззвучен, и он дрожит. Ужасно дрожит. — Нет... Черт возьми. Блять. Нет.       Не удержавшись, он оглядывается по сторонам в поисках причины. Его взгляд обегает комнату и останавливается на Родольфо, у которого из живота торчит один из метательных ножей Гоуста, а другой воткнут в стену рядом с его головой. Лицо Родольфо пепельное, словно из него вытекли все краски, но он не смотрит ни на один из ножей. Он смотрит прямо на обмякшего Гоуста. На мгновение Соуп почти думает, что он мертв, но тут он делает неровный вдох, и его ресницы слегка вздрагивают, на них собирается влага.       — Я... я... мне так жаль. Я... я не хотел. Я не знал. Он... свет позади тебя... Я не мог видеть, клянусь. Я не... не знал. Я не знал... не знал. Я думал, он... Мне так жаль, Соуп.       Соуп смутно осознает, что должен сказать что-то в ответ, но, ради своей жизни (и смерти), не может представить, что он мог бы сказать в этой ситуации.       — Проклятье, — говорит он и тянется к пистолету, засунутому за пояс.       Руди смотрит на него расширенными глазами.       — Нет-нет-нет, Соуп, не надо...       Соуп хочет сказать что-то, что могло бы все исправить, но ничего не может придумать. Гоуст мертв, Руди умирает, а Соупу нужно перезапустить все заново. Через несколько секунд Руди не вспомнит, что все это произошло, и это единственное доброе дело, которое Соуп может сейчас сделать для своих друзей.       — Прости, хермано, — и он надеется, что добавление "хермано" достаточно, чтобы Руди понял, что он его не винит. Он не может сказать ничего лучше, потому что в груди все сжалось, глаза горят, и он не может оставаться здесь больше ни секунды.

***

      Первый вздох Соупа, когда он просыпается, превращается во всхлип примерно на полпути. Он захлебывается им, кашляет и хрипит, прежде чем не может больше сдерживаться. Давление в груди и жжение в глазах вырываются наружу, как волна, разбивающаяся о берег.       Он отказывается от попыток бороться с этим и переворачивается на спину, глядя на дождь, хлещущий по нему.       — Соуп... Это Гоуст. Как слышно?       Соуп хотел бы попытаться ответить, но ему кажется, что он не может дышать. Все это слишком, а голос Гоуста еще больше усугубляет ситуацию.       Так плачут герои фильмов, у которых случаются нервные срывы, подростки после первого расставания и малыши в продуктовом магазине, и Соупу было бы стыдно, если бы ему не было на это наплевать.       Он слышит, как Гоуст зовет его еще несколько раз, но он еще не успокоился настолько, чтобы ответить на сигнал рации. Одно дело — лежать посреди улицы и рыдать, и совсем другое — нести чушь по рации Гоусту, который даже не поймет контекста.       — Это... — голос Гоуста на мгновение замирает. — Все в порядке, Джонни. Если ты меня слышишь, я приду и найду тебя, только постарайся выжить, если можешь.       Это немного выбивает Соупа из колеи, и он резко садится. Он не может позволить Гоусту искать его, это одна из тех многочисленных причин, из-за которых этого большого идиота могут убить. Он тянется к рации, чтобы крикнуть Гоусту, чтобы тот убирался к чертовой матери, и спросить, что с ним не так, когда сталкивается взглядом с Тенью, который определенно слышал его всхлипывания и пошел на звук.       На лице бедного Тени появляется выражение, настолько сильно проецирующее "о боже, это очень неловко", что Соупу становится смешно. Это так по-человечески странно: то, что должно было быть безликой Тенью, и то, что определенно было человеком, пришедшим его убить, видело его в таком состоянии. Абсурдность всего этого действительно поражает Соупа, и он определенно ломается.       Выражение лица Тени меняется от смущения и неловкости до "крайне обеспокоенного", когда Соуп начинает смеяться еще сильнее. Соуп задается вопросом, видел ли парень когда-нибудь раньше нервный срыв, потому что это, несомненно, то, что происходит сейчас.       Соуп поднимается на ноги и указывает на Тень, а абсурдный смех переходит в серьезную угрозу.       — Все это дерьмо из-за вас. Я убью тебя, потом убью Грейвза, а потом убью всех ублюдочных Теней, которые попадутся мне под руку.       Тень мгновение смотрит на него, а затем, кажется, наконец, берет себя в руки и стреляет — не одной пулей, а целой обоймой — прямо в Соупа. Теперь это официально самое короткое расстояние, которое он прошел до того, как был убит.       Он падает на землю, истекая кровью, и его глаза закрываются.

***

      Соуп снова просыпается — конечно же — и начинает думать, что это может быть его вечностью.       — Соуп... Это Гоуст. Как слышно?       — Все хреново, — шипит Соуп в ответ на радио.       — Рассказывай. Ты ранен?       Соуп поднимается на ноги.       — Да, ранен, но не волнуйся об этом. На этот раз это не имеет значения.       — И что это значит?       — Слушай, я тебе сейчас кое-что расскажу, а ты подумаешь: "О чем этот болван говорит", но по какой-то причине поверишь мне.       — Хорошо.       — Я застрял во временной петле и совершенно потерял счет тому, сколько дней я зависаю в этом одном часе своей жизни. И ситуация для меня действительно изменилась в худшую сторону, поэтому я буду с тобой предельно честен. Я не буду пытаться пройти эту петлю. Я пойду в бар и стащу бутылку текилы, потому что я уже несколько петель подряд только и делаю, что пытаюсь, и мне, блять, нужно выпить.       — Соу... — Соуп выключает радио и уходит.       К этому моменту он уже столько раз проделывал все действия, ведущие к тому, чтобы попасть в бар, что это уже почти мышечная память. Хотя он и удивляется, что заполняет все разговоры, которые должен был бы вести во время этих действий, но не делает этого, потому что выключил радио. Он чувствует себя немного дерьмово из-за всего этого, но это только усиливает его желание добраться до бара и схватить первую попавшуюся нетронутую бутылку.       В баре тихо, никого из Теней поблизости нет... пока. Соуп берет почти полную бутылку текилы и понимает, что вкус у нее будет отвратительный, потому что она дешевая, а у него нет закуски, но это не страшно, этот маленький поход не для того, чтобы потягивать что-то вкусное, так что для этого она подойдет как нельзя лучше.       Он решает сесть за барную стойку, чтобы его не было видно проходящим мимо Теням, и тем самым продлевает время, проведенное здесь. Усевшись, он откупоривает бутылку зубами.       Он уже чувствует, как жар разливается по груди и щекам — хотя он еще не пьян, едва подвыпивший — когда дверь в бар распахивается. Вскоре наступает мертвая тишина, сопровождаемая лишь звуками чьих-то тихих вдохов и выдохов. Соуп затаил дыхание. Может быть, они пойдут дальше, и он сможет напиться, прежде чем умрет и все повторится.       — Соуп? — спрашивает напряженный голос.       — А? Гоуст?! — спрашивает Соуп, выглядывая из-за края барной стойки.       Гоуст выглядит довольно грозно, стоя в дверном проеме: с него капает дождь, а темные глаза сверлят из-за белого черепа — единственной нечерной части его костюма.       На мгновение он выглядит почти довольным, увидев Соупа, а затем снова хмурится.       — Ты выключил свою рацию.       — Не в первый раз. Что ты здесь делаешь?       — Пришел за тобой.       — Блестяще. Если ты не заметил, пока шел сюда, нас окружили Тени, и там, помимо всего прочего, еще и льет как из ведра, так что я не понимаю, зачем ты приложил столько усилий, чтобы добраться сюда, потому что теперь нам не выбраться.       — Да. Я это заметил, — категорично заявляет Гоуст, он выглядит как насквозь промокший и очень недовольный кот.       Соуп вздыхает.       — Мне очень жаль, Саймон. У меня хреново получается все это.       Гоуст смотрит на него сверху вниз, и его глаза слегка смягчаются.       — Подвинься, я cяду.       Соуп охотно делает это и предлагает ему текилу. Гоуст берет ее с прищуренным лицом и, приподняв край маски, делает большой глоток, после чего ставит ее между ними.       — Расскажи мне о временных петлях, — говорит Гоуст.       — Почему ты хочешь узнать об этом?       — Потому что я хочу помочь тебе. Ты пытаешься справиться со всем в одиночку, и от этого тебе больно, я это вижу.       — Подобное притягивает подобное, — говорит Соуп, и это, несомненно, укол в сторону склонности Гоуста к одиночеству, но Гоуст принимает его с изяществом.       — Да. Я не понимаю, почему ты не хочешь об этом говорить. Ты можешь рассказать мне.       — Но ведь это самое настоящее безумие, разве нет? — спрашивает Соуп и делает глоток. — Я тебе рассказал, а ты все равно в итоге умер.       — Я умер?       — Да, ты, идиот.       — А... мои смерти возобновляют цикл? — спрашивает Гоуст, словно собирая все воедино, как будто это может все прояснить.       — Нет. Мои смерти — да.       — Но ты же сказал, что в итоге я умер.       — Да, — говорит Соуп со вздохом. — Я понимаю, что для тебя это шок, но я специально перезапускаю петли, когда ты умираешь, потому что, и я не могу не подчеркнуть это, ты стоишь того, чтобы тебя спасти.       — Так значит, ты специально перезапускал петли? — спросил Гоуст, очевидно, все еще сбитый с толку.       Соуп отпускает самоуничижительный смешок.       — Только последние несколько, когда мне действительно удалось добраться до тебя, а до этого я просто умирал... много раз. Иногда пытаясь добраться до тебя, иногда просто пробуя всякое дерьмо и смотря, что получится.       — Так расскажи мне об этих петлях.       — Ты не захочешь о них слышать.       — Уверяю тебя, я хочу о них услышать, поэтому и спрашиваю. Почему ты не хочешь мне рассказывать? — Соуп явно напряжен, и ему хочется это смягчить, но — хотя он и не делился всем в прошлых циклах — он может предположить, как эта информация повлияет на Гоуста.       — Ответ на этот вопрос будет означать, что у Гоуста есть человеческие чувства. Я знаю, что ты иногда пытался полностью избавиться от них.       — Все равно расскажи.       Соуп вздыхает и отпивает еще немного.       — В первую петлю я попался в первом же доме, в который зашел. В том, где была большая собака. Я был ранен, но боролся, и меня подстрелили, когда я перелезал через перила балкона. Я был ранен в колено. Я лежал на улице, зная, что умираю, и слушал, как ты зовешь меня по рации. На этом все должно было закончиться, но не закончилось.       Гоуст внимательно наблюдает за ним. Соуп качает головой.       — Вторая петля — я думал, что это видение. Но это было не так. Я снова умер, на этот раз на торговой площади. Меня казнили. Правда, перед смертью я пошутил про чужую мамку, так что ха-ха, получил.       Соуп знает, что это звучит глупо.       — Застрелен на третьей петле. Зарезали на четвертой. Этот случай стоит в одном ряду с худшими. Боже, это чертовски больно, и ты был со мной на связи и все слышал, и ты пытался успокоить меня, когда я не мог дышать, потому что кровь заливала легкие, и ты просто сидел и говорил со мной, когда я мог только задыхаться и отплевываться в ответ. И ты слушал, как я умираю... останови меня, когда будет слишком.       Гоуст все еще смотрит на него, выражение его лица не поддается описанию.       — После этого было много дурацких петель. Меня просто расстреливали разными способами. Иногда это было так быстро, что я даже не понимал, что в меня стреляли, пока не очнулся. Иногда они были медленными, и в любой раз, когда кровотечение было медленным, ты был там, на связи, проверяя, как я.       — Ты умирал все это время? Снова и снова?       — Не все так плохо. Обычно я не прерываю связь, и мы разговариваем всю дорогу. У нас есть свои шутки, я говорю о всякой ерунде, а ты смеешься надо мной за это, все не так уж плохо.       — Почему ты не хотел рассказывать мне обо всем этом? — спрашивает Гоуст, его глаза выглядят обеспокоенными. Соуп понимает, что Гоуст наклоняется к нему, и Соуп тоже наклоняется ближе.       — Есть вещи, которые можно сказать и сделать для умирающего человека... Я не хочу перекладывать это на тебя. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным что-то говорить или чувствовать.       — Но что, если это было не просто для умирающего? Что, если я говорил серьезно?       — Ты даже не знаешь, что ты сказал.       — Но ты знаешь. Что, если я имел в виду каждое слово?       Может быть, дело в алкоголе, душевной боли или просто в том, что он достиг предела своей терпимости к притворству, что ничего не происходит. Что бы это ни было, он подается вперед, обхватывает щеку Гоуста и притягивает его к себе для поцелуя.       Прямо в ткань маски.       Его верхняя губа ударяется о твердые зубцы маски-черепа, а нижняя — о мягкую ткань, лежащую поверх губ Саймона, и он скорее чувствует, чем слышит, когда его губы слегка раздвигаются с небольшим вздохом. От такого положения плечо Соупа ноет, но он не обращает на это внимания, наклоняясь.       Гоуст резко отстраняется, и Соуп чувствует, как его охватывает смущенная боль в сердце. Конечно, он все неправильно понял. Но ничего страшного, он запустит петлю заново, и ничего этого не будет. Он был так поглощен этой мыслью, что почти не заметил, как Гоуст зашевелился.       Гоуст потянулся вверх, схватил верхнюю часть маски и одним быстрым движением сорвал ее, а затем подался вперед. Его руки обвились вокруг затылка Соупа, притягивая их друг к другу. Соуп никогда не видел, чтобы кто-то так решительно и отчаянно снимал одежду — а он повидал на своем веку немало, так что это о чем-то говорит, — тем более Гоуста и его маску.       Кожа Саймона была теплой, а на губах остался привкус текилы. Соуп чувствовал, как шрам, пересекающий его рот, врезается в кожу или слегка растягивает ее более твердой рубцовой тканью. Руки Саймона все еще были в перчатках, и он чувствовал, как кожа их скользит по его волосам, а сквозь ткань пробивается лишь легкое тепло.       В конце концов они отстранились друг от друга, и Соуп слегка откинулся назад, чтобы заглянуть в лицо Саймона.       Соуп перечислял уже знакомые вещи, выискивая знакомое: теплые карие глаза, сильные линии скул, челюсти и римский нос, намек на который Соуп видел только когда Гоуст надевал балаклаву, и бледную кожу с щетиной, которую он видел мельком в тот единственный раз, когда они целовались.       Ветвистый шрам вдоль губ был не единственным на его лице, но одним из самых крупных. Большинство шрамов казались меньше и старее, они зажили и превратились в бледные отметины на лице. Один выглядел как порез на щеке, другой — как будто он рассек лоб. Мышцы одной из щек были вмяты старым шрамом, который спускался от виска и зажил, став такого же цвета, как и кожа, но оставив после себя расщелину.       Вокруг глаз все еще была черная краска, но от дождя она немного потекла, образовав длинные черные мазки по скулам. Из-за этого его ужасно бледная кожа казалась еще бледнее.       Волосы у него тоже были бледные, не совсем светлые, как белое золото, но словно из них вымыли весь цвет. Они были коротко подстрижены, но слегка отросли и безвольно свисали над бровями и ушами, придавленные слишком долгим пребыванием под маской и капюшоном. Соупу захотелось провести пальцами по волосам, вернуть им объем, но он не был уверен, что стоит, когда Саймон нервно дергается и медленно напрягается под его взглядом.       — Прости, я не хотел пялиться, — говорит Соуп, осознав, как долго он сидел молча, и совино моргает, глядя на Саймона. — Просто...       — Нет... Я знаю... — начал Саймон.       — Ты настоящий красавчик, — говорит Соуп.       Соуп видит, как его губы кривятся в замешательстве, и он настолько привык улавливать эмоции только по глазам и, может быть, по бровям, что это похоже на чтение открытой книги. Это почти интимное чувство, несмотря на обычное для большинства людей выражение лица.       — Я... что?       — Красивый.       — О, — Саймон, кажется, удивлен этим, и его взгляд возвращается к лицу Соупа.       Момент прерывается взрывом.       Соуп не успевает опомниться, как чувствует, что его хватают за руки. Это не руки Саймона. Он кашляет, ничего не видит, в ушах звенит.       — Сай! — выкрикивает он.       Его слух постепенно возвращается, и он слышит общую возню и шум борьбы, а над всем этим звучит голос Гоуста, злого как черт.       — Оставьте его, или я, блять, убью вас, — заявляет Гоуст своим ровным серьезным тоном, который обычно заставляет новобранцев дрожать от страха.       Кто-то заводит руки Соупа за спину, и он сжимает их в кулак с болезненным звуком. Суматоха снова нарастает, но затем немного стихает. Соуп наконец-то открывает глаза и моргает от тумана, наплывающего на них.       Саймон стоит на коленях, три разных Тени пытаются удержать его на месте, а еще двое направляют на него оружие. Маски на нем нет, она валяется где-то на полу, и он смотрит на Соупа с легкой паникой.       На Соупе два человека, по одному на каждое плечо, и тот, что у его раненого плеча, определенно обнаружил эту слабость и решил воспользоваться ею. Другая Тень держит пистолет у его лба, но смотрит на Саймона.       — Что делаем, Берк? — спрашивает один из Теней.       Тот, что направил пистолет на Соупа, вздыхает.       — Грейвз сказал — живыми или мертвыми, — отвечает она. — Но он также отдал предпочтение мертвым.       — У них может быть нужная нам информация.       — Макбет истекает кровью, а это значит, что нам придется подлатать его и сохранить ему жизнь, а я не собираюсь связываться с Гоустом. Кроме того, они оба из 141, лучше просто убрать их. Нет такой информации, которая бы оправдала 141-ю.       — Тогда кто первый?       — Фредди Крюгер, конечно.       Один из Теней подходит и направляет пистолет в лицо Саймону. Он с усмешкой смотрит на них, прежде чем нажать на курок. Соуп зажмуривает глаза: он уже видел достаточно, чтобы знать, как выглядит Гоуст мертвым, и не хочет представлять, как он выглядит, когда это Саймон.       — Ты реально заберешь эту штуку? — спрашивает один из Теней.       — Это маска Гоуста, конечно, я ее оставлю, — отвечает тот.       Перед лицом Соупа появляется пистолет, и он, приоткрыв глаза, хмуро смотрит на стоящую над ним Тень.       — Прости за это, Лесси, — равнодушно говорит он. — Радуйся, что я не отдал тебя на пытки, а?

***

      Соуп, как ни странно, просыпается в прекрасном настроении. Он, конечно, зол, не поймите его неправильно. Берк пополнил список имен людей, которых он, при первой же возможности, непременно завалит, но если быть честным с самим собой, он знал, что петля закончится плохо.       А вот чего он не учел, так это того, что будет в процессе.       Он планировал напиться в стельку, быть убитым, вернуться сюда без похмелья и, тем не менее, чувствовать себя еще хуже. Он не планировал, что Гоуст придет за ним, хотя уже начал понимать, что всегда должен это предусмотреть, и уж точно не планировал, что все закончится душевным разговором. Несмотря на плачевный финал, Соуп чувствует себя легче. Может быть, это безумие, но он ничего не может с собой поделать. Он рассказал Гоусту о временных петлях, действительно рассказал, а не просто отмахнулся от них. Он поцеловал его.       Он видел лицо Саймона.       И теперь — обещает он себе — он должен найти способ сделать все это снова, но так, чтобы это не закончилось казнью для них обоих.       Когда Гоуст связывается с Соупом по рации, тот дает ему общую сводку временных петель, в которых он побывал, и отправляется в путь.       Может быть, дело в том, что он наконец-то сделал это достаточно для того, чтобы все это стало мышечной памятью, может быть, в том, что все просто встало на свои места, а может быть, в том, что он ходит по зоне военных действий, будучи влюбленным идиотом, но все идет гладко.       Он шутит с Гоустом только для того, чтобы услышать те же самые глупые фразы, и флиртует легко, но с определенной целью.       Холодная вода выводит его из себя так же, как и обычно, но теперь она выводит его из себя, а он чувствует себя легким и счастливым, так что это действительно что-то новенькое.       Они добираются до пикапа, Гоуст откидывается назад, Соуп стреляет, и они уезжают, и пара пуль отлетает от кузова.       — Ты должен мне сухое, теплое, пушистое полотенце, — заявляет Соуп, как и в прошлый раз.       — Почему это?       — Ты обещал мне в прошлой петле, что лично согреешь мое полотенце в сушилке, если я доберусь до тебя живым. Я требую свое полотенце.       — Ну, если я и говорил это, то в прошлой петле, и я этого не помню, так что это не считается.       — Может, это и правильно, ты много чего делал и говорил в прошлых петлях.       — Например? — Гоуст спрашивает слишком быстро, его голос слишком резок.       Вместо того чтобы прервать разговор, как в прошлый раз, Соуп мягко улыбается.       — О, знаешь, есть много вещей, которые можно сделать и сказать умирающему человеку, но ты не всегда имеешь их в виду.       — А что, если я действительно имел их в виду?       — Ты даже не знаешь, что сказал, — услужливо подсказывает Соуп.       — Но ты знаешь. Что, если я имел в виду каждое слово?       — Все равно ты только что сказал, что не помнишь этого, так что это не считается.       Гоуст издает звук, похожий на "хм".       — Если только...       — Да? — спрашивает Гоуст.       —А что, если, когда мы доберемся до убежища Алехандро и залижем раны, я расскажу тебе все, что ты сказал, а ты скажешь мне, что будет считаться, а что нет на этот раз?       — Согласен.       Соуп со вздохом откинулся на спинку кресла и перевернулся на бок, на плечо Гоуста.       — Я должен упомянуть, что принял стимулятор, и он теряет действие, а я все еще говорю на английском, который ты можешь понять.       — Я ценю это.       Некоторое время они ехали в тишине: мозг Соупа начал ощущаться очень далеким, а плечо Гоуста — все более комфортным.       — Мне следует обвинить стимулятор в том, что ты на меня завалился? — спросил Гоуст спустя мгновение.       — Лю... теб..., — заявляет Соуп вместо ответа.       — Что...?       — Я сказал, что люблю тебя. Господи Иисусе, мать твою, ты вообще слушаешь?       — Я... "я тоже тебя люблю" кажется не очень серьезным ответом.       — Ничего, можешь поцеловать меня позже, — обещает Соуп.       Гоуст останавливает грузовик, Соуп нехотя садится и понимает, что они приехали в убежище Алехандро. Он с усилием отбрасывает пару слоев усталости, потому что коммуникация снова стала ключевым моментом.       — Дверь заперта, так что придется лезть через окно, но Руди на той стороне, готовый стрелять во все, что движется. Мы объявим о себе, а потом я пролезу через окно первым, а ты за мной.       — Если он готов стрелять во все, что движется, не знаю, по душе ли мне идея, что ты пойдешь первым.       Соуп похлопывает Гоуста по плечу.       — Ну и ладно, но таков план. Не зарежь его, ладно? Это не его вина, он просто осторожничает.       Они подходят к окну, и Соуп кричит, кто они такие, а Гоуст подсаживает его на окно. Гоуст следует за ним. Красный луч падает на грудь Соупа, и он замирает. Нож проносится мимо его головы и с глухим стуком вонзается в деревянную балку.       — Родольфо, — говорит Соуп.       Красный луч исчезает.       — Соуп! Гоуст! Вы живы, — говорит Родольфо, выдергивая нож из балки и спрыгивая вниз, чтобы поприветствовать их.       Соуп улыбается Руди, а затем обращается к Гоусту.       — Я сказал "не зарежь".       — Я никого не зарезал. Это был предупредительный бросок.       — Не надо бросать ножи в своих друзей.       — Соуп более шотландский, чем обычно? — спрашивает Руди у Гоуста, когда спускается на землю.       — У Соупа одновременно резкий выброс адреналина и потеря крови.       — А, тогда я схожу за аптечкой, — кивает Руди.       То ли Руди быстр, то ли аптечка совсем рядом, Соуп не может сказать. Гоуст прислоняет его к тюку сена и с помощью Руди начинает латать его плечо.       — Грейвз держит Алехандро и ваших людей в тюрьме— ...мне нужно, чтобы ты сидел спокойно, Джонни. У меня две руки, и Руди, тебе не нужно помогать, — говорит Гоуст, латая плечо Соупа. — Мы их вернем, но сначала нам нужно отдохнуть, а потом раздобыть еще немного оружия.       — О, у меня есть оружие, — заявляет Руди. — Алехандро спрятал здесь практически целый арсенал.       — Есть идеи насчет транспорта? — Соуп спрашивает, потому что он, может быть, и зализывает раны, но он все еще в игре.       — Как насчет бронированного? — с улыбкой предлагает Руди.       Гоуст тихонько присвистывает.       — Алехандро всё продумал.       — Он всегда так делает. Вы двое отдыхайте, а я подежурю первым. Я не устал.       С этими словами Руди оставляет их наедине.       — Я и сам не особенно устал, — врет Соуп.       — Нет, устал.       — Я могу идти дальше.       — Но, — говорит Гоуст с серьезным видом. — Сейчас это не нужно, так что можешь отдохнуть.       Соуп вздыхает.       — Что, если я засну и проснусь на брусчатке под дождем? Что, если все это время это была не смерть, а просто чернота? Чернота, а потом перезагрузка?       — Не думаю, что это так, но если это так, ты можешь снова найти меня, и мы все выясним. А пока тебе нужно отдохнуть.       — Почему ты всегда говоришь правильные вещи?       — Вовсе нет.       Соуп неопределенно хмыкает и наклоняется вперед, прислоняясь головой к голове Гоуста.       — Ты останешься со мной? — спрашивает он.       — А как же иначе, — обещает Гоуст.       Они укладываются на тюки сена на чердаке сарая, и Гоуст снимает маску и отряхивает куртку, чтобы сделать импровизированное одеяло. Соуп пытается бороться со сном, но тепло Саймона, исходящее от него, оказывается сильнее.       Соуп просыпается от того, что спину колют клочья сена, а голова Саймона лежит на его неповрежденном плече. Это похоже на рай.