don’t go breaking my heart (eternally)

Бомгю проснулся под громкий перестук металлических колес и протяжный гудок спешащего по рельсам поезда. Голова болела сильнее, чем когда он выпил прямо перед перелетом и еще двенадцать часов сидел в эконом-классе самолета и пытался хоть как-то уснуть без возможности протянуть вперед ноги или откинуться на спинку кресла. Он по инерции коснулся пальцами висков и сильно надавил в надежде притупить ноющее ощущение, но тут же понял — не выходит. Полез в дорожную сумку и стал рыться: он точно помнил, что брал с собой аптечку, должна же была лежать где-то на самом дне в завалах одежды и предметов первой гигиены. Не находилась ни аптечка, ни завалявшийся в слоях внутренней тканевой обивки заветный блистер обезболивающего. Он протяжно выдохнул и облокотился спиной на твердую перегородку купе. За окном проносился заснеженный лес, они миновали границу и по внутренним ощущениям должны были близиться к пункту назначения. Еще немного, может, пару дней пути — и прибудут на место. На всякий случай он сверялся с массивными наручными часами, железной вырезной стрелкой отсчитывающими минуты, и кивнул сам себе: половина пятого вечера, совсем скоро уже стемнеет. Там ночь, а за ночью последние мучительные сутки, и они перенесутся мимо приветственной таблички, оповещающей о приезде в Англию — страну, в которой ему еще шесть лет жить и учиться, чтобы получить заветный диплом доктора-хирурга. Оксфорд, подумать только! Поступил, не приложив особых усилий, сдал все экзамены, отлично показал себя во внешкольной деятельности и собрал столько конференций, что приняли с руками и ногами, не обратив внимания на нацию. В Оксфорде таких, как он, не сильно жаловали (не официально, конечно — за такое они бы подверглись всеобщему осуждению), но ему удалось поразить приемную комиссию и даже получить бесплатное общежитие. За коротким воспоминанием и мгновением гордости за себя он провел не больше трех минут. В реальность вновь вернула резко ощутимая вспышка боли в висках, тут же при легком движении в сторону окольцевавшая лоб — вернулась привычная мигрень, лекарства от которой найти он не смог. На пробу поискал еще: ну не мог ведь забыть, точно помнит, как положил аптечку первым делом и пожертвовал альбомами, не влезшими в сумку, лишь бы притупить приступы до тех пор, пока не обоснуется и не сможет позволить себе дойти до местной аптеки. Он был наслышан о ценах в Европе, и стипендии по подсчетам хватало впритык на скудное месячное питание и немного на хобби. Краски стоили дорого, а из дома он взял совсем немного и только самые любимые, позабыв и о палетке, и о не влезших в сумку альбомах, и о мольберте, который он смастерил себе сам аккурат под альбомный лист. Зимний пейзаж за окном вместо должного успокоения принес только раздражение: глаза ныли от того, насколько ярким был чистый снег — не чета загрязненным заводами улицам родного города. С лысых деревьев он валил с двойной силой под натиском ветра и от свиста пролетающего мимо поезда, в котором он ехал. В купе через мелкую щелку заходил морозящий воздух, и он не мог им с непривычки надышаться. Казалось, что в легких на него не хватает места, таким свежим он был. Где-то в стороне что-то зашевелилось, зашуршало и замычало. Он сначала резко и боязливо от испуга повернулся, забыв о боли, и тут же остановился, снова схватившись пальцами за виски. — Мигрень? — понимающе спросили, и он кивнул. Из вороха двух одеял и трех больших подушек на полке напротив показалась черная растрепанная макушка, а сосед по купе выглядел странно бодрым для того, кто минуту назад спал. Наверняка проснулся от его шебуршания сумкой, подумал Бомгю и медленно, как кусок мяса от хищника, спрятал ее под свою полку. Сосед отследил взглядом его действие и коротко хохотнул. Его голос в шуме поезда показался Бомгю шелестящим на ветру высушенным холодным осенним солнцем листочком — почти неслышным, но, если прислушаться, на удивление приятным. Они ехали вместе уже четвертые сутки, но так и не познакомились: когда Бомгю бодрствовал, сосед спал, и пересечься хотя бы взглядами им удалось всего пару раз, когда он так же случайно его будил. Еще он часто куда-то уходил и не появлялся половину дня, почти все время, что за окошком светило понурое, наполовину спрятанное за прозрачными тучами солнце. Не то чтобы Бомгю за ним следил, но здравый интерес иногда толкал его пройтись по вагону и заглянуть в незашторенные окошки дверей купе, чтобы поймать его присутствие хотя бы взглядом. Он тут же себя одергивал, стоило об этом подумать, и не воплощал желание в жизнь, однако скрыть от себя молчаливого влечения к красивой человеческой оболочке не мог. Попутчика сопровождал странный, как шлейф роскошного платья, тянущийся по красной ковровой дорожке вагона, шарм. Таких людей назвали харизматичными: они умели привлечь к себе внимание одним своим видом и жестами, даже не произнося ни слова, и в одной их улыбке пряталось что-то такое, что неизменно притягивало окружающие взгляды. Или Бомгю притягивался сам. Он не знал, но думать об этом старался меньше; дорога предстояла долгая, а он, едва вышедший из подросткового возраста и изнеженный родительской любовью, сердцем трепетал от всего красивого и приятного не только для глаз, но и для ушей. Молчал он долго, и так же долго, как обнаружил позже, пялился. Не смотрел, точно пялился — пристально, как смотрят на интересное экзотическое животное в зоопарке, когда взгляда не оторвать. Он тут же себя постыдился и отвел взгляд, хотя и осознавал, что поздно — попутчик заметил и улыбался по странному тепло. Ему бы разозлиться или хотя бы прийти в недоумение; он, видно, счел пристальный взгляд на чужой счет. Бомгю сделал вид, что просто задумался, и почти себе не соврал — и правда задумался, упав в собранные по крупицам воспоминания о невольном соседе за последние четыре дня. Он тряхнул головой, отгоняя все пришедшие мысли, и повторно кивнул. Кажется, он кивал даже трижды, своим действием не то подтверждая положительный ответ на поставленный вопрос, не то свои странности, наверняка уже представленные попутчиком. Он подтвердил еще раз вслух, неловко почесав затылок от того, что осознал свою глупость тут же, как открыл рот: — Мигрень. Он не успел остановить себя или, точнее, не придумал, как выкрутиться и что сказать взамен уже придуманному ответу. Но попутчик не стал над ним смеяться, закатывать глаза или коситься волком. Он молча перебрался вместе с теплым одеяльным ворохом к своему запечатанному под нижней частью полки чемодану и выудил из переднего кармана полиэтиленовый пакет с желтой закрепкой. Внутри громоздились одна вплотную к другой белые коробочки с названием лекарств и желтые пластиковые баночки с белой крышкой, доверху наполненные пилюлями. Заметив пристальный взгляд Бомгю, попутчик поднял пакет вверх и пояснил: — В Англии медицина дороже машины, везу с собой. Бомгю кивнул и стыдливо отвел взгляд, осознав, что ловят его уже во второй раз. Он не хотел на пятый день невербального почти-знакомства показаться попутчику странным, хотя и трезво осознавал, что уже через два дня они разойдутся на платформе вокзала, или того раньше. И больше не пересекутся ведь, потеряются в тесном Лондоне и станут блуждать меж узкими, плотно заполненными двухэтажными таунхаусами улочками. Даже если и свидятся, то он Бомгю не узнает — неприметного, не выделяющегося даже привычной всем вокруг одеждой и верно сливающимися на фоне бежево-коричневого города цветами. Между тем, как Бомгю уже представлял себе в голове картину, нарисованную с высоты птичьего полета над фигурными крышами, где они идут по разным сторонам кованых оград в разных направлениях, а между ними — целая линейка однотипных домов с цветниками, попутчик протянул ему блистер с желтыми — снова желтыми, словно он с этим цветом сросся, — капсулами. — Мне помогают, у меня хроническое, — он подбадривающе качнул вытянутой рукой и всучил ему лекарство, тут же звонко засмеявшись. — Не бойся, не отравлю. Мне с твоим бездыханным телом еще два дня ехать. Ты же в Лондон? Бомгю снова кивнул, но быстро исправился, прежде прочистив саднящее горло кашлем: — Да, на учебу. Доктором-хирургом, — зачем-то уточнил он и тут же закрыл рот. В моменты сильного волнения он всегда говорил больше, чем требуется, и рассказывал чего не стоило, что часто приводило его собеседников в неловкое положение. Они либо думали, что стоит ответить той же откровенностью, либо просто молчали и кивали, косились обязательно, мол, странный какой. Попутчик, оказалось, сильно отличался от привычных ему собеседников. Вместо неловкости или чувства обязанности поделиться таким же личным или подробным, он восхищенно вытянул лицо и подобрал под себя спавшее с оголенного тонкой майкой-безрукавкой плеча одеяло. — Хирурга? — уточнил он, на что Бомгю кивнул, во внезапном приступе неприсущей ему застенчивости опустив голову, — Вызывает восхищение. Он тихо, два раза всего, захлопал в ладоши, а Бомгю и вовсе растерялся. Он в присутствии вынужденного соседа смущался слишком много и всегда незаметно от чужих глаз: когда тот выходил из купе, натягивая на почти оголенное тело теплый кардиган по пути, и когда он спал, беззвучно причмокивая яркими, словно накрашенными губами лицом к нему. Смотреть на него Бомгю казалось чем-то постыдным — он чувствовал себя извращенцем, пока пялился на спящего человека, и это снова было именно «пялился». Не смотрел и не наблюдал, потому что о своем взгляде на него он не думал и обнаруживал себя засмотревшимся совершенно внезапно, словно до этого не был в своем теле и отдал его кому-то другому. Но показывать подобные эмоции напрямую ему тоже было стыдно, отчего смущение стало сильнее, и он попал в сплошной замкнутый круг. Пришлось заставить себя поднять голову и постараться придать лицу чуть больше уверенности, но перед этим он бегло оглядел себя в высоком настенном зеркале в дальней стороне своей полки. Выглядел он вроде хорошо, презентабельно — почти не растрепанный и на удивление не распухший, как чаще всего бывало после дневного сна. — Я еще даже не начал учиться, — зачем-то возразил он, однако даже от этого пыл собеседника не утих — он все еще смотрел как-то наивно-восхищенно и улыбался легко совсем, по-доброму. Их диалог, долгий, насыщенный легкими фразами, интересными фактами и ничего не значащими рассказами, пронесся так же быстро и незаметно, как пролетали в окне заснеженные пейзажи лысых деревьев и покрытых белым одеялом холмов и скалистых серых гор. Бомгю позволил себе наконец полностью расслабиться и снова стать собой: не смущаться от простых взглядов, не трепетать так очевидно сильно от широких улыбок и даже на скромный, видно привычный попутчику флирт отвечать улыбкой такой же довольной, явно давая понять, что его такая манера речи ничуть не отталкивает. Более того, от ласкающих слух фраз и легкомысленных слов он только больше расцветал, но сумел показать нужную реакцию: без ложной надежды, но, при этом, не отталкивающую. Чтобы, если флирт этот оказался просто привычкой, не попасть в неловкую ситуацию, а если наоборот чем-то значимым, то показать, что ему это приятно. Выходило, вроде, даже успешно. Более того, собеседник не менялся в ставшем уже привычным довольном лице и с охотой продолжал их незатейливый диалог. Он все так же кутался в теплые, выглядящие словно пуховая перина одеяла, облокачивался на пушистые подушки и иногда поправлял сползающую с голого плеча ткань, но никто из них не закрывал приоткрытого окошка купе. Из него задувал морозящий освежающий сквозняк, наверняка холодящий весь вагон, но он помогал остужать разрывающуюся от мигрени голову, пока не подействовала желтая таблетка. Потом просто стало привычно, и Бомгю подобрал с дорожной сумки скинутую туда с утра теплую кофту, подобно попутчику сверху укутавшись в одеяло. И только к ночи, когда за окном совсем стемнело и яркий лунный свет стал отражаться от белого снега легким сиянием, красиво обрамляя собой редкие населенные пункты, которые проносились так быстро, словно они летели на самолете, он вдруг осознал, что они так и не познакомились. Бомгю не узнал ни его имени, ни возраста, ни цели поездки, а свою выложил как на ладони еще в самом начале разговора. Но и своего имени он не говорил и, кажется, даже не упоминал, когда рассказывал о школьных учителях и родителях, передразнивая их недовольные им речи. Собеседник искренне удивлялся: «Ты поступил в Оксфорд! А они недовольны?»; он отвечал: «Ты должен держаться ближе к дому, родине нужны крепкие умы!» и старался придать своему виду забавное выражение и голосу присущую пародисту интонацию. Рассмешить собеседника ему удавалось, и он успешно пользовался только открытым в себе навыком, сам в себе укрепляя интерес к их беседе. Они не включали в купе свет, и теперь их лица освещал только белый свет луны. Попутчик последние минут тридцать клевал носом, но старательно слушал его, не отвлекаясь на подступающий сон. Бомгю вдруг стало стыдно за свою разговорчивость, но показывать он этого не хотел — ему нравилось, что он смог показать себя уверенным и интересным, и замяться сейчас означало разрушить всю построенную им картину собственного «я». Он, стараясь придать своему голосу подобной соседу сонливости, хотя спать совсем не хотел, широко наигранно зевнул, прикрывшись ладонью, и улегся на подушку. Договаривал он сквозь стиснутые зубы, потому что так получилось придать голосу усталости. И, закончив фразу, снова наигранно зевнул. — Доброй ночи, — не дожидаясь ответа на свой вопрос, пожелал он. Попутчик очевидно отвечать уже не мог, даже если хотел, и в его улыбке на бледном лице Бомгю увидел нескрываемую благодарность. — Доброй, — уже засыпая, тихо ответил он. Бомгю не смог удержать очередной улыбки, а после протяжного шумного зевка со стороны зевнул и сам. Потянулся на удобной постели, руками дотронулся до лакированной деревянной стены над головой и, почувствовав легкий сквозняк от окна, тут же сжался под одеялом. Он старался скрыться от подступивших морозов и от пришедших неприятных размышлений. Думал он о будущем: еще два дня, и дорога кончится; сотрется приятным воспоминанием этот разговор с невольным собеседником, забудется приятное предвкушение от неизвестного будущего, поджидающего его на полной людей платформе лондонского вокзала. Его там никто не встретит, но он из-за этого не расстраивается — знал, куда ехал. Мама и папа остались дома. Они сомневались в его решении бросить родину и поехать в неизвестность, не одобряли — все говорили, что дома будет лучше. Даже когда Бомгю поднялся в свой вагон и, стоя на узенькой лестнице, сжимал ладонь матери, она тянула на себя — осознанно или нет, но в очевидном нежелании его отпускать. Она называла его «кровь моя», а он, превозмогая вину за свое решение, тянул руку на себя. В последний момент она выскользнула, и поезд, будто заметил это, протяжно загудел, оповещая провожающих об отправке: «Уважаемые провожающие, покиньте вагоны. Поезд отправляется через две минуты». Мама плакала, а папа с горестью прижимал к серой жилетке фетровую шляпу. Он махал на прощание и его пальто сползло с одного плеча, а мама, ладонями прижавшаяся к другому, быстро его поправила и помахала тоже. Она утерла платком растекшуюся тушь и размазала ее только больше, и это было последним, что он увидел. Поезд унесся по железным путям в глушь заснеженных елей, оставляя после себя многолюдный перрон и его родителей, уже заскучавших по нему, как только дверь вагона закрылась. Тогда тоже было темно, и из света фонарей и ламп он резко попал в непроглядную тьму леса. Сейчас ее освещала полная луна, да и гущей редкие костлявые деревья он назвать не осмеливался — они, тощие, словно недокормленные лесные дети, тянули к путям свои хрупкие ветви, как руки. Они пугали, если быть до конца честным с самим собой, и напугала внезапная тьма туннеля, по которому они пронеслись так быстро, что он не сразу сообразил, отчего перед глазами резко почернело.