don’t go breaking my heart (eternally)

Бомгю не помнил, как уснул, и проснулся тоже неожиданно и резко. За окном уже ярко светило полуденное солнце, пока поезд несся мимо привычных зимних пейзажей. Леденящий, морозящий кожу ветер остужал согретое под слоями тяжелых одеял тело. Стоило его закрыть — так и до болезни оставалось совсем уж недалеко, а он не взял с собой аптечку. Видимо, забыл, собираясь на поезд впопыхах под жалобные просьбы родителей одуматься, остаться и отучиться в местном национальном: «Ну чего тебе там, кто тебя там ждёт?» — вопрошали они, а Бомгю от них отмахивался. Никто не ждёт, хотел сказать, но поехать хочется — после Оксфорда открыты такие широкие горизонты, что не снились ни музыканту-отцу, ни директрисе школы-матери. Бомгю ловко и резво потянулся, содрогаясь всем телом от того, как накатила расслабляющая нега на затекшие ото сна на твердой полке мышцы. Он тут же сжался снова — холод, казалось, словно желал похоронить его, как пожухлую траву под толщей белоснежного слепящего снега. Впрочем, мороз помогал остудить голову, которая на удивление совсем не болела. Он даже не сразу поверил себе, когда осознал, что лоб не окольцовывает дурманящая боль. Повертел головой из стороны в сторону, чтобы убедиться — под волосами зашуршала накрахмаленная застывшая наволочка от резких движений, — и от радости едва не свалился с полки, подскочив. Он опустился босыми ногами на ковровую дорожку и поспешил закрыть окно. От отсутствия симптомов мигрени наступила небывалая доселе бодрость: он хронически болел с самого юношества и совсем не привык просыпаться по утрам таким отдохнувшим. Ступни холодил короткий ворс, и он поспешил натянуть шерстяные носки, чтобы все же не приболеть. Радость его длилась еще долго. Сначала он позавтракал вчерашним недоеденным ужином, принесенным проводником, хотя не чувствовал голода, а потом пошел умываться. Фигурная стрелка наручных часов отстукивала половину первого после полудня, и он не сразу понял, что что-то вокруг кажется ему сильно непривычным. Однако необычайная бодрость, такая, словно он и не спал вовсе, быстро подсказала ему: дело было в мертвенной тишине вагона, нарушаемой не привычными голосами попутчиков и детскими восторженными восклицаниями, а мерным перестуком железных колес на рельсах. Двери чужих купе оказались открыты все, вплоть до самой ванной комнаты, и он бесстыдно в них заглядывал по пути к умывальнику: пустые и беспорядочные из-за оставленных вещей, они навлекли на него какое-то странное чувство тревоги. Тревога эта была ощутима не головой, а скручивала внутренние органы так, словно бы он отравился несвежей едой — желудок тянуло, сердце беспокойно ухало в груди. Тишина вмиг показалась не просто пустой, а пугающе-зловещей. Лишь дойдя до последнего купе, он смог выдохнуть. Объяснений внезапной пустоте найти не получалось, но сидящий на полке человек слегка утихомирил в нем необъяснимый страх. Однако, ненадолго. Человек этот сидел прямо, не шевелясь, и смотрел вперед — в бархатистую стенку за полкой напротив; он, казалось, даже не дышал. Бомгю отчего-то почувствовал, что ноги перестали держать его так крепко, и схватился рукой за выдвижную дверцу открытого купе — она протяжно скрипнула под напором и задвинулась окончательно. Бомгю зашипел: защемленный палец заныл и, кажется, кожа немного лопнула. Однако, крови он не увидел и выдохнул. А когда поднял взгляд, наткнулся на чужие немигающие глаза. Человек ему кивнул и снова отвернулся. Бомгю поспешил скрыться за дверью уборной и наспех умылся. Он не стал обдумывать, отчего ему стало так тревожно. Все же, они приближались к Англии — вот-вот, и мелькнет привлекающая взгляд табличка, и они въедут в город. В шумный и наполненный людьми; и он выйдет на своей станции, распрощается и с поездом, и с долгой поездкой, час за часом в которой он волновался все больше и больше, и со своим невольным попутчиком по купе, имя которого он так и не узнал. И у него начнется совсем новая, пугающая ступень жизненного пути, которая, несомненно, сильно страшила. Так он и заключил: тревога — правильная, имеющая свой корень; страх — необоснованный, который нужно спрятать подальше. На обратном пути он неосознанно отвернулся от единственного человека, сидящего в вагоне, и скользнул к себе, шумно захлопнув дверь. На полке справа зашевелился кокон из одеял — Бомгю совсем позабыл, что едет он не один. Он вовсе не хотел разбудить попутчика, это вышло случайно: за шумом в ушах и глухо стучащим сердцем он не обращал внимания ни на что, кроме своего состояния, вызванного не то скорейшим прибытием в Лондон, не то опустевшим враз вагоном поезда. Он даже понадеялся, что сосед не проснется: тот повертелся, перелег на другой бок и успокоился. Но, кажется, лишь чтобы прийти в себя. Бомгю только успел присесть на свое еще не заправленное место, когда одеяло резким взмахом вытянутой руки откинулось, а попутчик сел на кровати так, что, кажется, все перед глазами могло бы расплыться и потемнеть. Но он не выглядел болезненным, скорее просто озадаченным, и Бомгю поспешил извиниться перед ним за внезапное пробуждение: — Извини, — попросил он; он мямлил, и это ему решительно не нравилось — казалось, будто со вчерашнего вечера у него получилось хотя бы немного расслабиться, чтобы не вести себя так, словно ему хватит единого слова или взгляда, чтобы невольно покраснеть. Его смерили пустым, ничего не соображающим взглядом — так выглядел действительно сонный, только отошедший ото сна в морозном купе человек. Попутчик молчал и, потирая глаза, кивал. Он, видно, не сильно соображал, что происходит вокруг; Бомгю тоже не особо понимал — стучали колеса, завывал ветер, за окном потускнело и спряталось за тучами солнце. Ветер поднял рыхлый снег в воздух и началась метель, и только сейчас он понял, что стоит, наконец, закрыть окно. Так он и сделал и не без вины за свою невнимательность краем глаза заметил, как закутался в одеяла попутчик, все еще сонным прищуром оглядывающийся вокруг. У него забавно топорщились волосы на затылке, отчего бледный, взъерошенный, он казался похожим на цыпленка. Бомгю это сравнение в голове удовлетворенно для себя одобрил — так по-домашнему просто оно звучало. — Сколько времени? — хрипло поинтересовался он, на что Бомгю, должно быть, слишком спешно от преследующего его все утро волнения вскинул руку с часами к глазам. — Почти час, — ответил он. Голос оказался хриплым, и он тут же прокашлялся, а потом повторил с уточнением: — Без пятнадцати час. Попутчик кивнул и отвернулся. Он долго тер глаза и все не мог прийти в себя, но вина, к счастью, быстро отступила — все же, они оба уснули достаточно рано, чтобы сон показался слишком коротким. Бомгю пришлось постараться, чтобы отбросить все утреннее волнение и окончательно прийти в себя, хотя, признаться, сделать это было трудно. Его волновала та пустота, почти полное отсутствие людей, и почему-то напугал человек в последнем купе у самой уборной. Он отчего-то выглядел неестественным, словно бы кукольным в своем молчании, в пустом взгляде в стену и в том кивке, адресованном Бомгю безучастно и отстраненно. И он, не найдя никакого способа для успокоения лучше, чем его озвучить, заговорил, начав издалека: — Слушай… — он замялся, не понимая, как обратиться — они все еще не познакомились, и только сейчас это оказалось столь смущающим фактом. Он неловко кашлянул, но попутчик, все еще заторможенный от пробуждения, на удивление проницательно ему подсказал: — Ёнджун, — прохрипел он. Бомгю тут же захотелось повторить его имя, перекатить буквы на языке и насладиться его звучанием — до того красивым оно ему показалось. И он повторил: — Ёнджун, — звучало донельзя привычно, как быть, по логике происходящего, не должно. — А ты? — Ёнджун — так приятно было называть его в голове по имени, а не безымянным попутчиком и случайно разбуженным соседом, или приятным собеседником прошлого вечера, — повернулся к нему и пощурился от тусклого света из окна. — Бомгю, — представился он и протянул руку в приветствии. Чужая ладонь обожгла своим холодом. Ёнджун кивнул и отнял руку. Он тут же укутался в одеяло, устроился поудобнее и откинулся на стенку позади себя спиной. Пробуждение давалось ему на удивление тяжело: даже Бомгю, спящий везде и столько, сколько позволяло свободное время, просыпался легче. Бомгю отвлекся, но успел вернуться к изначальным мыслям, чтобы не показаться Ёнджуну странным — его это почему-то сильно беспокоило. Правда, он не был уверен, что именно должен сказать: открыто поделиться беспокойством о внезапно опустевшем вагоне или промолчать и перевести тему, чтобы не показаться параноиком. Однако ему, человеку, не привыкшему к тревожным мыслям, не умеющему легко поддаваться панике, это казалось странным и пугающим, словно бы интуиция говорила ему об опасности. Хотя, казалось бы, причин для беспокойства не было. Он решил, что поделится — терять нечего, и, быть может, Ёнджун сможет его успокоить — поддержкой или выраженным скептицизмом, если его беспокойство не покажется ему проблемой. И он, присев, наконец, на свое место, заговорил: — Там снаружи почти никого нет. Я увидел только одного человека, — он старался звучать непринужденно, однако сам слышал, как волнение сочится в голосе. Сонный Ёнджун не сразу понял, о чем он — он и длительную паузу наверняка не заметил, раз не обратил на нее внимания. Однако, как только до него стало доходить, он резко развернул к нему голову и нахмурился: — Почти никого? Бомгю кивнул и уточнил: — Одного человека. Ёнджун нахмурился сильнее и, ничего не ответив, неожиданно поднялся из вороха одеял. Натянул на себя первые попавшиеся вещи — теплый свитер, который Бомгю за время поездки видел впервые, и шерстяные носки под домашние тапочки, в которых он свободно ходил по вагону, — и вышел наружу. Бомгю сообразил, что он пойдет проверить, и выдохнул. Тревожное чувство не отпускало его ни на секунду. За окном, как в насмешку, разыгралась метель. Ёнджун вернулся спустя десять минут не менее озадаченный, чем Бомгю минутами ранее. Он умылся — мокрая челка беспорядочно спадала на лицо, а с рук все еще капала вода, — и стал выглядеть немного бодрее. Однако, кажется, теперь его тормозило замешательство, что так открыто читалось на его нахмуренном до сих пор лице. Он остановился в проходе, медленно прикрыв за собой выдвижную дверь купе, и указал за плечо большим пальцем. — Обед был два часа назад, я же прав? — Бомгю кивнул, на всякий случай сверившись с наручными часами. — И там никого. — И там никого, — подтвердил он. Будто до этого он не говорил того же. Ёнджун смотрел куда-то вперед, не опуская руку, указывающую на коридор за дверью. Он активно о чем-то размышлял и больше ничего не говорил, а потом, минутой полной тишины позже, наконец, вернулся на свою полку и перевел взгляд на Бомгю. — Но вещи там, значит, люди тоже, я же прав? — Бомгю пожал плечами: он не знал. Все, что он понимал — куда-то ушло не меньше пятдесяти человек, что сопровождали их в этом длительном путешествии между материками вот уже шесть дней. И они не могли уйти на обед в вагон-ресторан, не могли исчезнуть так внезапно, потому что остановок не было, и из окон выпрыгнуть не могли тоже. Затихли детский смех и людские голоса, а остался лишь негромкий вой природы за окном и стук железных колес на рельсах. И они вдвоем, вместе с тем странным парнем в самом последнем вагоне, что смотрел в стену и отреагировал на шум лишь отстраненным кивком. — Ты ходил в другие вагоны? — спросил Ёнджун, на что Бомгю отрицательно мотнул головой. Почему он не подумал об этом — он не знает. Наверное, подумал он, захлестнувшее непривычное тревожное чувство так затмило его обычно трезвый разум, что он совсем не подумал о том, что стоит пройти дальше и проверить там. Просто из-за того, что даже перемещение всех попутчиков в другой вагон не покажется ему рациональным — всей толпой, куча незнакомцев. Но Бомгю решил проверить: внутри все казалось скользким от того, как пугающа была ситуация. — Я схожу, проверю, — он встал и зачем-то похлопал себя по пустым карманам домашних штанов. Спохватился, одернул руки, и, в последний раз оглянувшись на Ёнджуна, вышел наружу. Стоило двери задвинуться и отгородить его от единственного безопасного места, внутри все сжалось от страха. Бомгю огляделся по сторонам — пустой узкий коридор, тускло освещенный затянутым тучами небом из окон, словно удлинился с обеих сторон. Он не стал идти в сторону уборной, осознанно решив избегать то последнее купе, и повернулся направо. Там, по направлению красного узкого ковролина, тянулся ряд незакрытых дверей. Где-то, кажется, было открыто окно. Сквозняк по ногам и полумрак напоминали ему целый ряд просмотренных пленочных фильмов ужасов, которые отец иногда позволял ему смотреть. В жизни, как в них, краски меркли и становились серыми под страшащимся взглядом, и Бомгю шел вперед, опасливо заглядывая в ожидаемо пустые купе, медленно и осторожно. Он то и дело оглядывался назад, потому что поворачиваться к неизвестности спиной оказалось страшно — ощущалось, словно кто-то шел за ним по пятам и, стоит ему пропустить момент, его непременно схватят за ворот кофты и откинут, как безвольную куклу. Такую сцену он тоже видел в кино; в кино он видел многое и впервые жалел, что так любил его смотреть. Дверь за дверью, помещение за помещением не пряталось ни одной живой души. Все так же оставленные вещи где-то хаотично разбросались, а где-то остались висеть аккуратно, так, словно и не было в купе людей. Он держался правой рукой за стену, бесшумно ступая по ковролину, и остановился только у перехода в следующий вагон. В этот момент тревожность навалилась с новой силой: он боялся того, что не увидит там ожидаемой толпы людей. Что надежда на то, что все на самом деле в порядке, не оправдается, и тогда он совсем отчается, потому что навалилось, потому что скребет когтистыми лапами по желудку от страха. Он опасливо отодвигает тяжелую дверь и проскальзывает внутрь вагона, едва не вздрогнув от хлопка позади. Этот вагон от того, в котором ехал он, ничем не отличается — все та же красная дорожка на полу вдоль узенького коридора и такие же деревянные стены, отделяющие купе от общего прохода. Но двери тут все плотно закрыты, и он не сразу осмеливается открыть одну. Последняя надежда не тухнет, когда он все же решается заглянуть в первое от входа купе, а оно оказывается пустым — он думает, что следующее непременно озарится звоном незнакомых голосов и, быть может, даже возмущениями из-за его наглости и бестактности. Вот он отодвинет створку, и она скрипнет — и она в самом деле скрипит наружно, как под тяжелым весом гирь, — но внутри ожидаемо-неожиданно пусто. Только вещи лежат тут и там, а на столе от тряски поезда перекатывается со звоном граненый стакан по луже вылитой воды. Он катится туда-сюда, туда-сюда, и бьется о выпирающие бортики столешницы, не падая вниз. Он шумный, и Бомгю этот шум кажется оглушающим на фоне почти мертвенной тишины — он на удивление ловко абстрагируется от стука колес и гула поезда. Выходя из второго купе, Бомгю опускает руки — буквально, фигурально. Идти дальше почти физически не получается из-за сковавшего тело страха. Он топчется на узкой ковровой дорожке, переминается с ноги на ногу и не решается ступить вперед хотя бы на шаг. Слева, в широком окне, по углам заросшем налипшим мокрым снегом, он краем глаза улавливает непривычные краски. Чем дальше едет поезд, тем медленнее он становится, и скалистые горы, возвышающиеся над самой головой, уменьшаются и совсем стираются за пейзажами неизвестного Бомгю городка. Признаться, сейчас он, потерянный в своих мыслях, даже не был до конца уверен, в какой он стране — виды за стеклами почти всегда одинаковы. Он точно не помнил, что в маршруте в это время была указана остановка. И, если быть до конца честным, он догадывался, что остановок не должно было быть; ему казалось, будто последние два дня пути должны были пройти на полном ходу до самого Лондона. Поезд остановился у самой платформы с протяжным гудком и громким шумом продуваемой трубы из котельного вагона. Бомгю едва удержал себя на ногах, задумавшись о своем, и в последний момент схватился за ручку под окном. Ноги держали его с трудом; руки тоже тряслись, но не настолько ощутимо, как колотилось в груди заполошное, напуганное сердце. Наконец, за замутненным инеем стеклом показался первый человек — то был проводник их поезда, который помогал Бомгю занести внутрь увесистый чемодан и с натянутой уставшей улыбкой желал ему приятной поездки. Он стоял у выхода из соседнего вагона, и фигурка его казалась Бомгю маленькой и расплывчатой. Он прищурился, чтобы разглядеть хоть что-то на неизвестной безымянной станции, и к своему разочарованию увидел лишь пустоту. Однако, как только он подумал отвернуться, пройти дальше, краем глаза он уловил чужое движение: до этого стоящий смирно проводник поднял руку и будто потянулся за чем-то. Мужчина взял что-то невидимое из рук, как у призрака забирал билет, посмотрел на сжатое в ладони нечто, вернул в неизвестность и так же устало и натянуто улыбнулся. Сердце вмиг забилось медленнее и громче; оно отдавало в ушах громкими глухими ударами. В ушах зашумело. Проводник отошел в сторону, словно бы кого-то пропустил, и вернулся на свое место. Бомгю наблюдал за ним, кажется, целую вечность, пока он повторял свои бессмысленные пустые действия из раза в раз, и сжимал в пальцах ткань свитера на груди. Ему не верилось в происходящее: он ощущал себя, словно загнанный в угол тем же «ничем», что входило в, кажется, совершенно пустой поезд. Ему даже на миг показалось, что кто-то намеренно разыгрывает это представление перед ним и, быть может, перед другими людьми, что пребывают в не меньшем замешательстве, чем он сам. Но, когда он сорвался с места и добежал до соседнего вагона, дверь в который открылась с натужным скрипом, он от неожиданного-ожидаемого вида застыл. Вагон не отличался от прошлого ни прохладой, ни пустотой. Такой же пугающий, с раздвижными наполовину открытыми дверьми и, к его несчастью-разочарованию, одинокий. Он снова вгляделся в окно и тут же отвернулся. Не верил. Еще один вагон вперед — та же картина. Следующим стоял тот, в который невидимых попутчиков с призрачной станции запускал проводник. Сердце окончательно замедлило свой ритм и забилось так редко и громко, что он захотел закрыть ладонями уши. Однако пальцы крепко вцепились в поручень, и он, застыв, не смог оторвать их от нагревшегося металла. За окном к станции подъехала машина, и из нее выбежал спешащий человек. Прямо перед тем, как проводник поднялся на ступеньку, чтобы закрыть дверь, а Бомгю собрался побежать в его сторону и все выяснить, он успел передать свой билет. Золотой, как из старого фильма, отливающий бликами от пасмурного, затянутого тучами неба, за которыми пряталось уже поднявшееся над головой солнце. Бомгю не выдержал и побежал вперед так быстро, что едва не запнулся об собравшуюся под ногами ковровую дорожку. Прямо перед тем, как он влетел носом в межвагонную дверь, та распахнулась, и за ней показался попутчик с золотым билетом. У него не было ни чемоданов, ни сумок. Он стоял с пустыми руками и расстегнутой дубленкой, в удивлении раскрыв рот и раскинув в стороны руки, озадаченный влетевшим в него человеком. Бомгю уже порвался извиниться, выпрямиться, но так и застыл с раскрытым ртом: у парня, что стоял перед ним, вниз из ушей к вороту белой рубашки стекала струйка крови. Он едва смог выдавить из себя пару слов, отшатнувшись назад: — Ты в порядке? — тремор, до того охвативший руки, перебрался на все тело, и он заметно вздрогнул, когда неизвестный тоже зашевелился и рукой коснулся места, куда Бомгю так откровенно пялился. — Ты об этом? — он спокойно провел пальцами по шее и растер кровь по коже. — Это ерунда, со мной случается. Бомгю неосознанно сдавил ткань на груди в жалкой попытке заглушить неприятную тянущую боль. То ли то все еще был окутывающий до самых пяток страх, то ли волнение, или все вместе — он, честно, совсем не понимал, что сейчас испытывает. Он смог лишь кивнуть, выдавая распахнутыми глазами свое замешательство, и парень засмеялся — мягко и тихо, словно бы его насмешил маленький ребенок, неуклюже упавший с велосипеда по своей неосторожности. Пока Бомгю усиленно думал, что ему сказать и о чем спросить, незнакомец заговорил: — Не подскажешь, где тут пятый вагон? — От неожиданности Бомгю едва не вздрогнул, но все же смог взять себя в руки. Сейчас, когда все вокруг навевало на него страх, ему стоило помочь себе вернуться в нормальное состояние и попытаться успокоить бушующую изнутри тревогу. Пятый вагон, к счастью, был его вагоном. Он кивнул и позвал парня за собой. Шел впереди, скрипел тяжелыми дверьми, никак не мог расслабить напряженные спину и плечи: чужое присутствие вне зоны видимости странным образом напрягало. Словно бы за ним шел вовсе не человек. Кровь из ушей — попытался он оправдаться, — нормально. Не то чтобы в обиходе: не каждый день встретишь людей, у которых по шее размазано красным и сохнет на воротнике белой рубашки пятно. Но, быть может, он просто чем-то болеет — Бомгю, хоть и мечтал о работе в медицине, был в ней не так уж и силен. Он изучал только базовые заболевания для собственного развития и, признаться, чтобы не упасть в грязь лицом перед будущими однокурсниками: он многое слышал об Английской культуре и о непринятии англичанами людей, что отличались от них внешне. Может, их едва ли не аристократическое поведение и делало их внешне правильными и чуткими, на деле же они сильно отличались от того, что показывали. Бомгю, раскрывая последнюю — третью на пути, — дверь, себя одернул: нет, мысля так, он становится ничем не лучше. — Тут, — он обернулся и указал пальцем себе за спину, — Тут немного пусто, люди куда-то делись… Он только собрался закончить мысль, как попутчик его перебил: — Все в порядке, я уже обо всем знаю. А пятое купе? — он вытянул голову, чтобы заглянуть за Бомгю, и взглядом отследил номерные таблички над входами в купе. — Вижу. Улыбнувшись, он медленно кивнул. Так кивают в благодарность или на прощание, и Бомгю подумал, что тут верны оба варианта. Однако, только когда незнакомец аккуратно и молча сдвинул его с пути, до него дошло: он что-то знает. Он сам сказал, вот, всего пару секунд назад; и Бомгю обернулся ему вслед сразу же, в тот же момент, однако опешил: вагон оказался пуст. Его третье купе, за два до нужного незнакомцу, оставалось закрытым после того, как Ёнджун задвинул за ним дверь. — Ты слышал? — он ворвался внутрь, не сразу замечая Ёнджуна. Пробежался по купе взглядом и разочарованно выдохнул: ничего он не слышал. Попутчик с трудом открыл один глаз и уставился на него из-под одеяла, которое ему, видимо, служило шторкой от солнца, нещадно палящего в окно с их стороны. Бомгю прошел вперед и, прикрывая шторы, рассказал: — Поезд остановился на пустой станции без названия и в него зашел человек. И минимум до третьего вагоны пусто. — Сейчас же не должно быть остановок? — не то уточнил, не то спросил Ёнджун. Бомгю кивнул и зачем-то потер нос, который у него и не чесался вовсе. — Не должно. Но я видел проводника, — он замялся, не уверенный, стоит ли ему продолжать рассказывать об увиденном. Сейчас, когда он наконец смог выдохнуть в более комфортном для него месте, он вдруг подобрался снова: а не показалось ли ему? И как он будет звучать, если вдруг заявит Ёнджуну о том, что за странности он видел? Ёнджун уставился на него сонным прищуром, все еще прячась от солнца, но теперь в оттененном углу. Он укутался в теплое одеяло, но теперь одет был лучше, чем раньше — тонкие майки заменили шерстяной свитер и футболка под ним, а на босые ноги он натянул теплые носки. Бомгю при виде него нестерпимо захотелось создать вокруг себя такой же кокон и тонуть в нем, чтобы только согреться от неприятного, морозящего кожу страха. Он стал расстилать постель и стягивать с себя верхнюю одежду, пока говорил, то и дело запинаясь: — Не назови меня психом, но это было… то еще зрелище, — он старался не смотреть на Ёнджуна, и его занятие помогало ему не выглядеть при этом странно, — Он как будто впускал людей, проверял билеты, помогал с чемоданами, — стал перечислять Бомгю, — Но при этом людей — не было. Ёнджун сощурился сильнее прежнего и уточнил: — Как это — не было? А кого он тогда пускал? Бомгю как раз закончил кутаться и почувствовал себя еще более неуверенным под странным, недоверчивым взглядом. Он съежился, но постарался не показывать ничего в лице. В масках он никогда не был хорош — скрывать свои эмоции не умел и не считал нужным, потому что плохого почти никогда не испытывал. А если и доводилось грустить или чувствовать себя подавлено, то он непременно делился этим с семьей или друзьями, чтобы найти в них поддержку. Но сейчас ему казалось, что Ёнджун не станет тем, кто его успокоит — они знакомы совсем мало, а сам Бомгю, откровенно говоря, даже на свой взгляд несет полную околесицу и мало верит сам себе, и что тут говорить о ком-то другом? Он думал не так долго, как ему казалось — не прошло и вечности, как он ответил простым «вот так» и пожал плечами, вовсе не показывая свою незаинтересованность. Так он постарался скинуть с себя эту ощутимую напряженность, и смотреть на Ёнджуна ему вдруг стало почему-то совсем невыносимо. Он повернулся к окну — к его открытой половине, не закрытой шторой, которая не давала солнцу слепить соседа. Там все неслось так же медленно и размеренно, как вчера, как позавчера и как пять дней назад в самом начале его пути. Пустой город снова сменился высокими деревьями и скалистыми серыми горами, покрытыми белоснежным рыхлым снегом, что метелью сносил сильный ветер. Он поднимался вихрями и кружил, но Бомгю не успевал уследить — вихри эти оставались позади, прятались за откосами окон и окончательно пропадали из виду в тот момент, когда они въехали в туннель. Он уже успел успокоиться, завороженный видами, и даже поразился себе, когда те перестали мелькать перед глазами: так легко ему оказалось отвлечься. — Расскажи немного о себе? — попросил Бомгю. Разговоры всегда помогали в напряженных ситуациях, и он решил воспользоваться лишь этим известным ему приемом, чтобы забыться от головной боли и страха с непониманием. Ёнджун сначала промолчал, а потом как-то облегченно выдохнул и хохотнул: — Что тебе рассказать? — он стянул с себя одеяло, кажется, наконец, согревшийся. Бомгю пожал плечами: «что-нибудь» — подумал он, и собеседник будто прочитал его мысли, — Я так не умею. — Почему? — априори глупый вопрос самого Бомгю вовсе не смутил. Глупил он, а к этому он давно привык. Ёнджун посмеялся чуть громче и ответил: — Тебе в виде анкеты или доклада? — его чуть гнусавый голос звучал тихо и словно медом лился в уши — в Бомгю проснулся невыносимый романтик и желание сравнить возникло само по себе. Он бы все в Ёнджуне сравнил со всеми лестными эпитетами, которые только знал, и вычитал бы ради этого больше из романтических книжек, которые в большинстве своем привык избегать. Ёнджун, не дождавшись ответа, продолжил: — Я правда не знаю, о чем говорить, — он в, кажущимся неловким жесте почесал шею и поднялся с места. К удивлению Бомгю, он двинулся в его сторону и присел рядом, залез на полку с ногами и облокотился спиной о стену, — Странно вот так вот ни с того, ни с чего просто говорить о себе. — Чувствуешь себя как на допросе? — понятливо кивнул Бомгю, но Ёнджун замотал головой. — Скорее как в университете перед огромной аудиторией с неподготовленным проектом. Что-то просят, а сказать нечего. Он говорил с улыбкой на лице, но улыбка эта Бомгю показалась какой-то совсем уж печальной; он прекрасно Ёнджуна понимал, но, вместе с тем, понять не мог — такой нонсенс вскружил голову не хуже, чем все произошедшее сегодняшним утром. — Тогда… — он передернул плечами, отчего-то вздрогнув, — Помолчим? Одеяло чуть сползло, и он поправил его жестом слегка заторможенным — засмотрелся на Ёнджуна, сидевшего к нему так близко, что сердце невольно замедляло ритм. Ему пришлось повернуть голову назад, чтобы видеть чужое лицо, но, несмотря на такое неудобство, отворачиваться он не хотел. Ёнджун кивнул и прикрыл глаза. А спустя минуту спросил: — Есть в дороге какая-то романтика, м? Бомгю пришлось сдержать себя, чтобы не повернуться одним резким движением и не уткнуться носом в нос. Вместо этого он только кивнул, но не отодвинулся и едва ли пошевелился, но лишь для того, чтобы ухватиться за полы укутавшего его одеяла сильнее. Ёнджун больше не придвигался, но и не отодвинулся слишком далеко — лишь выпрямился и остался сидеть бок о бок, своей голой коленкой касаясь его завернутого в одеяло бедра. Бомгю почему-то очень нравилось сидеть с ним так близко. Он хотел сказать, что дело не в видах за окном и длительной поездке в поезде, а в этом: близких посиделках, почти интимных прикосновениях через ткань и к прижатому к телу боку. С одной стороны — до романтики им обоим далеко, особенно в страхе, что до сих пор не теплился — льдом покрывал все изнутри; с другой — он раньше никогда ничего подобного не чувствовал. Они просидели так не больше двух минут, прежде чем Бомгю, почти нервно обдумывая, стоит ли ему что-то предпринять, не пошевелился. Он нервничал от того, насколько близко они были — глупая влюбчивость не давала ему спокойствия. Он, словно подросток, едва ли не трясся, в голове представляя, что ему стоит только повернуться и рывком придвинуться ближе, чтобы совершить свою главную ошибку. И он хотел этого, как никогда до этого не хотел больше ничего. Может, подумал он, не так это и глупо, и сделал то, о чем думал. Губы у Ёнджуна оказались такими же сухими наощупь, как и на вид. И он к удивлению не отстранился и не замер в ступоре, будто только этого и ждал. Бомгю вздрогнул во второй раз и более ощутимо, когда Ёнджун одним плавным движением повернул его голову за подбородок чуть в сторону, и пыл утих так же быстро, как и настиг: он расслабился, громко выдохнул сдерживаемый воздух и под легкие касания губ к щеке прикрыл глаза. Так, в слепящих веки бликах солнца, в неведении поцелуи становились ощутимее и приятнее: Ёнджун касался то щеки, то скулы, почти невесомо поцеловал над губой. Он дышал прерывисто и тихо, и Бомгю чувствовал его теплое дыхание на лице. Оно до странного сильно заводило. Тело, до того расслабленное, с легким касанием губ натянулось, как струна. — Как же не вовремя, да? — Ёнджун тихо засмеялся и приник лбом к его виску, шумно выдохнул. Бомгю кивнул и засмеялся тоже. — Не вовремя, да, — ответил он так же тихо, но совсем не чувствовал, что поцелуи эти не к месту. Они будто успокаивали, и он готов был плавиться в них и утопать, как в романах, как в черно-белом кино и как на перроне у уходящего поезда, когда люди прощаются и поцелуями друг друга спасают от разлуки. Он придумывает, драматизирует, утрирует все происходящее, но трезвым умом понимает: это всего лишь поцелуй не к месту и не ко времени. От малознакомого человека. Потому что они, вроде как, почти взрослые люди, и такое случается — спонтанность, вызванная нервным стрессом, страхом и желанием просто быть рядом с кем-то. Он этим пользуется и подпитывается хоть чем-то хорошим в мареве страхов и непониманий. В купе полупустого вагона, возможно, пустого поезда, по соседству со странными людьми — с тем, кто невидящим взглядом смотрит в стену; с тем, для кого кровь из ушей — нормальное явление, и он появляется из неоткуда на доселе несуществующей станции поезда, на удивление слишком веселый для чувствительного сейчас Бомгю. Ёнджун не отодвигается, но больше ничего и не делает. Он приваливается лбом к плечу, шевелится, пересаживаясь поудобнее, и остаётся сидеть так — с согнутой шеей, с рукой на бедре, укутанном в одеяло. Бомгю шумно выдыхает, оглядывается на пустое помещение и, в последний раз взглянув на одинокий заснеженный пейзаж, расслабляется. Он утягивает их обоих вниз, позволяет Ёнджуну прижаться грудью к его спине и понимает, что засыпает, размеренный теплом и лаской. Ёнджун засыпает тоже. Плавный привычный перестук колес первым встречает его в компании лунного света и холодного купе. Во сне Бомгю как-то умудрился выкупиться из одеяла и накрыть им их обоих, и сейчас, отрываясь от теплой груди, он не сразу осознает, что проспал весь день. Ему почти жарко, но вставать не хочется — Ёнджун упирается подбородком в его макушку и греет руками, обнимающими плечи. От него приятно пахнет. Бомгю вытягивает ноги, чтобы хоть как-то размять тело, и почти не беспокоится о чужом сне — недостатка в нем нет ни у него, ни у Ёнджуна. В резком порыве приластиться он потирается носом о горячую кожу шеи и утыкается лбом в изгиб плеча. Так комфортно и тепло ему не было уже очень давно — может быть, не было никогда. Первые минуты после пробуждения нет никакого страха и тревоги: он почти забывает, что чувствовал до этого, и ему невыносимо хорошо. Забывается и то, что сегодня — последний день пути, и вроде как нужно собрать лежащие тут и там вещи, упаковать все поплотнее — с вокзала еще несколько часов пути на такси. Но ему лениво и совсем не хочется думать ни о чем, кроме тепла чужого тела и приятного полумрака помещения, кроме стука железных колес и редкого, едва слышного свиста ветра снаружи. Лунный свет отражается от белоснежного снега и теряется в тени раскидистых деревьев, то бросающих тени на окна, то пропадающих. И Бомгю правда начинает думать, что все в порядке. Он потягивается снова и крепче прижимается к чужой груди. Хочется поднять голову и, несмотря на неприятный запах изо рта и общую ленивость, коснуться сухих Ёнджуновых губ своими в медленном, утреннем — ночном, — поцелуе. Ему обстановка вокруг кажется приятно-интимной, и это подстегивает подобраться повыше и, не глядя, ткнуться ртом в рот сжатыми губами. Однако, вопреки ожиданиям, чувствует он вовсе не привычную по утрам сухость. На губах, щеке и на носу отпечатываться влажный след, и он в замешательстве распахивает глаза. И тут же, словно ужаленный, отскакивает в сторону и едва удерживается на ногах, держась за столик между полками, потому что то, как выглядит Ёнджун — это даже не странно. Это пугает до дрожи в коленях и тремора рук, до заполошного сердцебиения, до разрывающейся в страхе головы. Он проводит рукой по влажному следу на своем лице и понимает, что его тошнит. Дорогу до уборной Бомгю не помнит. Помнит лишь то, как сгибался над неприятно пахнущим унитазом, и как его выворачивало наизнанку от рвоты, забрызгавшей все вокруг. Он, кажется, не успел даже упасть на колени, и, смотря на себя в зеркало в лунной темноте, старательно не закрывает глаз; его не волнуют пятна на свитере и неприятный запах, и немытые, умазанные грязью пола уборной руки тоже волнуют мало. Он соскальзывает с бортика раковины, на которые упирается ладонями, из-за влаги, сдерживая подступающие слезы, и не понимает, можно ли ему отвернуться от своего отражения и закрыть глаза. Но его никто не держит, кроме огромного в дурном свете черного пятна на всей правой стороне головы. Должно быть, кровь пропитала подушку и отпечаталась на нем, когда он подтянулся выше и полез с поцелуями. Когда упал лицом на ткань и поелозил им, стараясь поскорее отстраниться и соскочить с постели, отшатнулся и убежал, размазал все еще и рукой. Он с трудом отрывается от раковины и отходит на шаг назад. Отрывать взгляд от зеркала становится почти невыносимо страшно — образы в голове рисуются сами по себе, и Бомгю кажется, что отражение живет самостоятельно и моргает ему невпопад. Наверное, все дело в воображении — он так думает, навязывает себе и надеется, но уже промелькнувшая в голове мысль об этом оказывается сильнее и показывает ему, как отражение улыбается в ответ на его полное испуга лицо. Он трогает себя за щеки и губы испачканной рукой и улыбки на них не чувствует; отражение трогает тоже и улыбается ярче. Бомгю моргает раз, другой, на третий крепко зажмуривается; открыв глаза, он видит себя растерянного и бледного, будто бы встретившего старуху с косой, шагающую за ним по пятам. Старухи позади не было, и черных пятен на лице тоже — оно было чистым и сухим, как и подобает только проснувшемуся человеку. Однако, с влажных губ все еще смердело рвотой и ее остатки неприятно прилипли к подбородку; он с отвращением отвернулся и постарался побыстрее все смыть. По пути к своему купе, перебирая в голове всевозможные варианты того, что он там увидит, превозмогая свой страх, он по инерции обернулся на первую же приоткрытую дверь. Человек в черном спортивном костюме так и сидел, безучастно смотря на стену.