По лезвию ножа

С самого утра Антона жутко тошнило. И эта тошнота не была похожа на ту, когда он по ошибке недавно выпил просроченное молоко, которое мама наотрез не выбрасывала, потому что хотела что-то спечь на нём, как он уже позже узнал. Их финансовая ситуация сейчас оставляла желать лучшего, поэтому продукты выбрасывать было категорически запрещено. Два дня назад Антон по привычке выбросил недоеденный кусок хлеба, сухо покрытый маслом, и мать отчитывала его точных минут сорок, если не больше. Привыкнуть было тяжело, и привыкать необходимо было абсолютно ко всему: начиная от питания, что для Антона уже было невыносимым, и даже не в силу какой-то разбалованности, заканчивая новой школой, соответственно – новым людям. И поэтому у Антона призрачно проскочила мысль, что данная тошнота сейчас была связана именно с волнением, а не с чем-то испорченным, потому что она была не такая, никогда раньше подобного чувства он не испытывал, даже перед контрольными. Всю неделю, что они переехали сюда, Антон передвигался по дому, точно тень, не находя себе места даже в новой, уже облюбованной, комнате. Он мрачно общался с родителями, мало ел и даже с Олей почти не играл, что было для него самым непривычным и болезненным. Антон всегда, всегда, старался уделять ей время, даже когда совсем не было настроения и не хватало сил. Оля для него оставалась чем-то сокровенным, родным, намного роднее и ближе, чем родители, и к этой мысли он тоже пришёл не так давно и не так позитивно. Несмотря на свое состояние, изможденное вынужденным переездом и сопровождаемое неиссякаемыми скандалами, Антон всё геройствовал у себя в мыслях, что перевод в новую школу он переживет спокойно и даже стойко. Он ночами не спал и воображал своих новых одноклассников, строил первые диалоги, приветствия, всеми фибрами своей души хотел влиться в новый коллектив, потому что это могло остаться тем единственным светом, который мог пролиться для него в этом посёлке. К тому, что теперь он живёт в посёлке, Антону тоже приходилось привыкать с толикой грусти, ведь он уже так сильно скучал по своему городу, родным улицам и, главное, друзьям, с которыми, увы, связь поддерживать больше не будет. Антон записал все их номера домашнего телефона, чтобы набрать после переезда, однако понимал, что всё бессмысленно. Никакой дружбы на расстоянии не существует, у них не останется ни общих тем, ни совместных впечатлений, ничего. Это бесполезно, ведь максимум — это несколько коротких диалогов в первую неделю, обмен впечатлениями от новой школы и всё, дальше только, и то возможно, лишь поздравление друг друга по праздникам. Антон не любил строить призрачных надежд, потому что они имели чёткую закономерность абсолютно себя не оправдывать. От этого был терпкий привкус горечи во рту. Сейчас, когда Антон вышел на улицу в морозное утро, всё его бывалое геройство улетучилось вместе с колючим ветром, так больно режущим его нежные щеки. Все те возможные диалоги, так бережно выстроенные у него в голове, канули в небытие, и в голове стоял только мерзкий свист ветра. Так пусто. Вне дома угрожающе душила темнота. Когда Антон собирался в прошлую школу даже глубокой-глубокой зимой, когда ночи занимали большую часть суток, за окном уже серело и везде успокаивающе горели фонари, создавая чувство нерушимой безопасности. Здесь нужно было выходить намного раньше, чтобы успеть добраться до школы, и единственным источником света являлись только фонарь, так старательно повешенный отцом на крыльце, и луна, которая, почему-то, тоже выглядела совсем недружелюбно. Возможно, Антон слишком впечатлительно отнесся к этому всему в силу своей усталости. Однако, когда он угрюмо плёл в сторону школы, то и дело морщась от снега, который прилетал в лицо даже сквозь очки, всё же никак не мог избавиться от чувства, будто кто-то неотрывно смотрит на него. От этого чувства тошнота скрутила его еще сильнее, и он даже остановился нехотя, пару раз сделав глубокие вдохи в попытке успокоить себя. Необходимо было избавляться от таких мыслей, потому что теперь ему придётся каждый день добираться подобным образом до школы. Каждый, грёбанный, день. Спустя примерно двадцать минут мучительного маршрута и неотрывного желания видеть многоэтажки, вместо огромных сосен, Антон всё же начал замечать какие-никакие улицы с маленькими домиками, в которых один через один горел тусклый свет. Еще спустя минут пять он всё же заметил школу, которую видел пару дней назад, когда они с родителями приезжали сюда, чтобы подать документы. Тогда в полуденном свете, припорошенная шубкой снега, она показалась ему не такой уж и плохой, как он представлял до этого, но сейчас он был готов сказать иначе. В полумраке морозного утра, в день, когда ему нужно было переступить порог класса и взглянуть в абсолютно незнакомые ему лица, она выглядела угрожающе и отталкивающе, будто он уже чувствовал, что что-то пойдёт не так. Антон выдохнул густой клуб пара, нервно сжимая лямку рюкзака на спине, и с волнительным трепетом в груди переступил порог школы, моментально погружаясь в утреннюю шумиху. Дальше все действия происходили как в тумане, скорее машинально, стараясь не допускать лишних мыслей и тревоги, так усердно доселе не покидавшей его. Он взглядом отыскал гардеробную, сдал курточку, бережно спрятал номерок в маленьком отделении рюкзака, плотно застегнув карман, посмотрел расписание, поднялся на второй этаж и остановился перед дверью. Этот короткий и одновременно такой длинный промежуток времени абсолютно точно уже выскочил из памяти Антона, как что-то бессознательное. Антон толкнул холодную ручку двери, та открылась с противным скрипом, выпуская в коридор очередную порцию шумихи, которая ожидаемо прекратилась, когда он вошёл в класс. Примерно пятнадцать пар глаз болезненными иголочками воткнулись в Антона и тот даже слишком заметно поежился, буквально ощущая это. Он попытался выдать что-то вроде приветственной улыбки, с аппетитом проглотив все подготовленные до этого приветствия. Взгляд упал на пустующий учительский стол и Антон с ужасом понял, что какой-никакой контакт с новыми одноклассниками ему придётся налаживать самостоятельно. — Новенький, чтоль? — его к превеликому облегчению опередили, и взгляд Антона упал на красивую девушку. Её светлые волосы были собраны в идеальную косу, из которой не торчало ни единого волоска. Если у Антона они были практически белые, то у неё они отдавали золотом и буквально переливались в тусклом свете кабинетных ламп. Да и вся она напоминала ему распрекрасную царевну из сказок, которые в детстве мама читала ему на ночь. Держа ровную осанку и не сводя с Антона цепкого взгляда больших глаз, одноклассница хмуро, как показалось, ждала ответа на свой простой вопрос. — Да, — выдал Антон и, подумав, что этого недостаточно, добавил: — Антон Петров. — Катя, староста, — самодовольно хмыкнула девушка, посчитав, что вместо фамилии будет лучше обозначить свой статус, — Ну, Антон Петров, иди, присаживайся. После урока подойдёшь, я объясню тебе все правила, которые необходимо соблюдать. Её взгляд полоснул холодом по лицу Антона, и тот, лишь кивнув в ответ, побрёл в сторону свободной парты, на которую ему во время подачи документов указала классный руководитель. Раскладывая учебник и тетрадь перед первым уроком, Антон всё ещё чувствовал на себе пристальные взгляды и даже слышал тихие шепотки, которые невозможно было игнорировать. Однако, он реагировал на это абсолютно спокойно, потому что в прошлой школе к ним в класс тоже бывало приходили новенькие, и это всегда было великим событием, которое обсуждали абсолютно все, в том числе и Антон, заставляя новенького чувствовать себя не в своей тарелке. Успокаивая себя этими мыслями, Антон даже подумал, что та же староста отреагировала терпимо, несмотря на самодовольный вид. И если уже с ней всё прошло более-менее адекватно, то остальные тоже должны реагировать спокойно, если, конечно, у Кати действительно имелся авторитет в этом классе, и в этом Антон почему-то не сомневался. До урока оставалось минут десять, и Антон старательно пытался занять свои руки чем-то, чтобы не привлекать лишнего внимания к своему уже легкому волнению. Он взял пустую тетрадь, которую приготовил для первого урока, алгебры, и начал подписывать, а после аккуратно засовывать в обложку, стараясь не помять лишний раз уголки — мама всегда ругала его за это, поэтому вошло в привычку. И именно в этот момент он посчитал нужным мимолетно поднять взгляд к двери, и заметил, что на него неотрывно смотрят, даже, можно сказать, бессовестно палят, неизвестно какой промежуток времени. Антон спокойно смотрел в ответ, и отметил, что парень был весьма пухлый, с обильно рассыпанными по лицу прыщами. Но Антона больше побеспокоило то, что смотрел тот скорее недружелюбно, явно давая понять, что сейчас последует определенное продолжение этому взгляду. И Антон оказался прав, наблюдая за тем, как уверенно тот подходит к нему, кладет свою пухлую ладонь на парту, задевая тетрадные листы и оставляя явные складки на них, и выдаёт противным, скользким, отметил для себя Антон, голосом: — Эй, очкарик, — начатое с оскорбления обращение сделало намерения одноклассника прозрачными, как стеклышко, — Это моё место. — Сомневаюсь. — Сухо ответил Антон и тут же заметил, как удивлённо вытянулось прыщавое лицо. — Ты чё, дохуя смелый? — буквально выплюнул он, — Жопу свою дрыщанскую поднял, говорю, и на другое место попиздил. Если бы Антон действительно занял чужое место, он бы спорить не стал, несмотря на грубый тон одноклассника. Ответил бы что-то, но пересел. Но Антону это место указала классный руководитель заранее, видимо, как раз-таки желая избежать подобных ситуаций. Она-то ведь свой класс по-любому знала, подумал Антон, и действовала из лучших побуждений. Именно это и придало ему смелости остаться на месте, спокойно принимая плевки в свой адрес. Антон понял, что, скорее всего, это была своего рода проверка, и показаться в первый день, даже в первый час, пребывания в новом коллективе слабаком, об которого можно спокойно вытирать ноги, у него не было никакого желания. Потому что клеймо, которое повесят на него в первые дни, определит его дальнейший статус в этом классе. — Это моё место, — ответил Антон, и поднял взгляд на пухляша, даже несколько ликуя от того, как его лицо багровеет от распираемой злости, — И я отсюда никуда не уйду. Хулиган сейчас напоминал Антону шарик жвачки — вот-вот надуется до предела и лопнет. Эта мысль его даже немного развеселила, пока он не словил насмехающийся взгляд Кати. Та смотрела цепко и любопытно, будто заранее знала, что всё это произойдёт. Значит, всё-таки проверка. Или же это всё творилось по её указаниям? Просто не хотела брать на себя грязную работу? — Ну всё, петушара, ты доигрался! Бабурин — Антон услышал его фамилию в массе удивленных вздохов одноклассников — небрежно сгреб все вещи с парты Антона, грубо схватил его за воротник и дернул на себя, заставляя подняться и согнуться в неудобном положении над столом. Антон смотрел спокойно и с вызовом, что буквально заставляло зачинщика плеваться ядом во все стороны. Когда Бабурин оказался слишком близко, Антон почувствовал, что от него неприятно пахнет: как со рта, так и едкий запах пота заставили утреннюю тошноту Антона заиграть новыми красками. Только он занес кулак, чтобы, по всей видимости, смачно припечатать Антона, как в класс зашёл учитель, судя по всему, по алгебре, потому что это была не Лилия Павловна. Хоть вид мужчины и был весьма добродушным, Бабурин всё равно тут же отпустил Антона, заставив того приземлиться обратно на своё место, и сделал шаг назад, взглядом давая обещание, что это не конец. И Антон не тупой, он тоже понимал это, и судорожный вздох вырвался сам по себе. — Бабурин, Петров, что происходит? — участливо спросил учитель, и Антон мысленно отметил, что тот уже знает его фамилию. Подготовленность учителей приятно его удивляла, не всё в этой школе было потеряно. — Та ниче, Борис Викторович, просто вот, — Бабурин зло посмотрел ему прямо в глаза, но Антон вынудил себя даже не моргнуть перед этим "запугиванием", — Знакомлюсь с Петровым, — в очередной раз его фамилия была произнесена с определенным акцентом. Антон порадовался вдруг, что в его фамилии нет шипящих, потому что иначе его б явно передернуло, как от ногтей по стеклу. Антон чувствовал явную недосказанность вперемешку с гневными взглядами, которые то и дело бросал в него Семён во время урока, находясь не так далеко, всего лишь через парту. Он знал, что скорее всего Бабурин будет ждать его на улице: за школой или по дороге — уже не так важно, потому что исход один. Такое бывало и в его школе, однако редко и на то нужны были куда более явные причины, чем только что произошедшая. Антона даже злость брала, ведь скорее всего он получит сегодня просто ни за что. За то, что посмел не промолчать и ответить на хамское поведение одноклассника. Он выдохнул и начал себя убеждать в другом: что не обязан получать по лицу. Что может хотя бы попробовать дать сдачу, потому что Семён выглядел, как минимум, очень неуклюжим. До этого, правда, Антону почти не приходилось драться. Почти, потому что однажды он немного помахался с учеником на один год старше, заступаясь за свою одноклассницу, которая ему нравилась на тот момент. Да и то, максимум, что у него получилось, это совсем слега подбитый глаз обидчика, зато Антон отходил точную неделю под вздохи и ахи своих родителей. И сейчас чувство тревоги не покидало его. Во рту стоял кислый привкус, и Антон то и дело поглядывал в окно, отмечая, что там уже светло и пытаясь хоть как-то отвлечься. В тетради он тоже успевал всё записывать, попытался самостоятельно решить пару уравнений, потому что в первые дни были важно показать себя с хорошей стороны перед учителями, а потом уже будет намного легче. Но сработает ли так же с его одноклассниками? Или тут всё бесполезно?

***

После третьего урока Антон спустился на первый этаж и побрел вместе с общей массой в сторону столовой, чтобы купить себе какой-нибудь пирожок. Хлеб с маслом он благополучно забыл дома на столе, о чем мама ему обязательно сегодня не раз напомнит ещё. Антон достал свои монетки, бережено отсчитал четыре копейки, а остальное спрятал обратно в карман, становясь в длиннющую очередь и надеясь успеть за перемену покушать. — Тоже решил подкрепиться? — услышал он бархатный голос за своей спиной и даже подскочил, испуганно оборачиваясь, на что в ответ услышал смех, схожий со звоном колокольчика, — Прости, что напугала. Я Полина, в одном классе учимся, если вдруг не заметил. — Антон, — икнул он в ответ, поправляя очки, чтоб получше рассмотреть Полину. Если Катя была картинно красива, точно кукла или, как уже думал Антон, царевна, то в Полине чувствовалась другая красота. Глаза её искрились хитростью, выглядывая из-под чёрных шёлковых прядей волос, а каждый жест был наделён обаянием и харизмой. Меньше, чем за минуту, она ловко расположила Антона к себе, даже особо не стараясь. — Да знаю я, дурёха, не с затычками ж в ушах сижу, — вновь засмеялась она, — Что брать думаешь? — Пирожок с капустой, — задумчиво ответил Антон, рассматривая маленькую табличку меню с кривым почерком, покрытую сверху скотчем, и посчитал, что нужно спросить в ответ, чтобы как-то поддержать диалог, — А ты? — А я вот ду-умаю, — Полина прищурилась, из-за чего слегка стала похожа на лису, — Наверное, тоже пирожок, но с картошкой. Не люблю капусту, — для пущей убедительности скривилась она, и Антон подумал, что у неё очень ярко выражена мимика. — У меня мама делает очень вкусную капусту, — продолжил Антон, не желая потерять нить разговора с Полиной. Вдруг у него всё-таки получиться с кем-то нормально общаться в этом классе, и неважно, если это будет девочка, хотя до этого все его друзья были парнями, — Надеюсь, здесь она тоже вкусная. Конечно, по-любому не така... — Антон не успел договорить, потому что его грубо перебили. — Эй, пиздосранка, — услышал он хрюкающий голос Бабурина с толикой насмешки, — Чё булки здесь стоим разминаем? — Переживаешь, что все пирожки до тебя съем? — рядом тихо прыснула Полина на такой удачный подкол, и Антон понял, что Бабурин, как минимум, не у всех тут в авторитете. Семён вновь начал закипать, как чайник на плите, и уже привычно схватил Антона за грудки. Полина возмущенно ахнула и решила влезть, по всей видимости, желая потушить конфликт, пока он не развязался ещё сильней. — Сёма, хватит, — её голос звучал намного строже, однако не терял при этом своей мелодичности. — Не лезь, Полинка, — Бабурин даже не посмотрел в её сторону, продолжая сверлить дыру во лбу Антона, — Петров у нас подахуел как-то в первый же день, согласен? — он напрямую обращался только к нему. — Руки свои сальные убрал от меня, — Антон постарался вложить в эту фразу максимальный холод и угрозу, — И тогда, может быть, я отвечу тебе. — Ну всё, пизда тебе, очкарик хренов. Антон и сам не понял, как опередил его, но Семён уже лежал на холодном кафеле столовой и тихо скулил, прикрывая всё своё лицо огромными ладонями. Он корчился и даже не пытался встать, показательно выставляя себя жертвой и то и дело крича: "Пидорас!", "Гнида!", "Я тебя урою нахуй!". Антон выдохнул и удивлённо посмотрел на свои руки, будто бы и не он сейчас его ударил так. Ему явно в это не верилось. Как и Полине, которая озадаченно схватила его за запястье, а в глазах её читалось столько вопросов и даже... сожаления? Будто бы ей заведомо было жаль Антона. Будто бы она что-то знала и понимала, что для Антона пока оставалось под завесой. — Петров! — стальной голос Лилии Павловны вырвал всех из омута разыгравшихся событий, — Что ты себе позволяешь?! — она с тучным видом подошла к ним и явно ждала объяснений, но только Антон хотел открыть рот, сам еще не понимая, что точно скажет, его перебили: — Ударил он меня, гнида! — проскулил Семён, — Хотел в очереди впереди меня стать! Антону противно стало, однако язык не повернулся начать оправдываться. Нет, он явно выше всего этого. И Полина тоже не стала влезать, и непонятно: благодарен он ей за это или нет. Либо Антон не имел достаточный вес для неё, чтобы оказать поддержку, либо она не хотела его выставлять тем, кто прячется за женскую юбку. Антону отчаянно хотелось верить во второй вариант, потому что Полина показалось ему достаточно приятным человеком за тот короткий промежуток времени, который они успели пообщаться. — Замолчи, Бабурин, и отправляйся в медпункт. Там тебя осмотрят, несчастного, — отчеканила Лилия Павловна, ожидая пока тот встанет, кряхтя, и скроется за широкой дверью. В этой её фразе сквозило совсем легкое неверие в подлинность страданий Семёна, однако она, по всей видимости, не могла поступить иначе в силу своего статуса. А может, Антону показалось, — А ты, Петров, удивил меня. Не думала, что у тебя ума хватит кулаками размахивать, да еще и в первый учебный день. А ведь показался мне приличным молодым человеком, — Антон почувствовал укол совести, чего, видимо, и добивалась их классный руководитель. А ведь действительно, хотел показать себя с лучшей стороны, на уроках постараться, а в итоге в драку влез, не успел и школьный день закончиться. Что с ним? — Прошу прощения, — сухо, но искренне выжал он из себя, замечая толику одобрения во взгляде Полины. — Извинения приняты, — кивнула Лилия Павловна, и плечи Антона расслабленно опустились, — Но над наказанием твоим я ещё подумаю. Антона вдруг заметно передернуло и он даже позволил себе простонать недовольно, когда Лилия Павловна успела скрыться. А ведь как она, всё-таки, "удачно" появилась. Жаль, что не минутой ранее, чтобы увидеть всю сущность конфликта, возможно, тогда Антону не пришлось бы нести таинственное наказание. В голове сразу зароилось множество вариантов: уборка класса, задержка после уроков на дополнительные занятия, принудительная запись на кружки... — Какой же я всё-таки дебил... — вдруг сам перебил свои мысли Антон, прикрывая лицо ладонями. — Да, ударил ты его зря, конечно, — деловито подтвердила Полина, отчего он поник ещё сильнее, точно пень, занесённый снегом, — Но у тебя не было выбора. Увы. Поэтому я тебя не осуждаю, — она постаралась поддерживающе улыбнуться, отчего Антону стало совсем немного легче. Он сам не понял, как подарил ей ответную улыбку. — Спасибо, — искренне поблагодарил Антон, когда их очередь начала приближаться. Они немного сдвинулись назад во время разборок, поэтому теперь нужно было стоять еще дольше. Антон подумал, что наверняка опоздает на урок и решил, что, на крайний случай, спрячет пирожок в рюкзаке и съест его на следующей перемене. Правда, вонять капустой в кабинете была так себе идея, конечно... — Хочешь я проведу тебя сегодня? — вдруг спросила Полина, и Антон вновь почувствовал тщательно скрываемую тревогу в её голосе. О чём же она думает? — Так веселее будет, — будто услышав его мысли, она постаралась оправдаться, что ничего такого в этом нет. — Да не нужно, — Антон вдруг почувствовал себя оскорбленным и униженным, ведь обычно именно он провожал — хоть и нечасто это было — девчонок домой, а не наоборот, — Вдруг мне задержаться придётся. — Ну, ладненько, может как-то в другой раз, — Полина почувствовала себя разочарованно от предпринятой и тут же провалившейся попытки, и Антону на плечи внезапно осело чувство вины. Да какая же, чёрт возьми, безвыходная ситуация: согласие — стыд; несогласие — чувство вины. Антон даже выдохнул как-то устало, что не ускользнуло от цепкого взгляда Полины, — Ты извини, если я так с корабля на бал сразу. Понимаю, тебе нужно привыкнуть, я вообще навязалась, походу... — начала виновато тараторить Полина и Антон даже руками замахал успокаивающе, пытаясь прервать эту тираду. Он сегодня явно всё портит. — Всё хорошо, — он вновь улыбнулся и это немного помогло успокоить собеседницу, — Если хочешь, завтра я сам могу провести тебя, — Полина, явно удовлетворенная таким ответом, довольно закивала и последующий их диалог происходил в уже более спокойной и расслабленной манере. Сегодня Антон явно был не намерен проводить время с Полиной, и не потому что не хотел, а потому что был уверен, что Семён еще даст о себе знать в течение дня. И следующий раз явно будет после уроков. Антон прикрыл ненадолго глаза, пытаясь не терять нить разговора с активной Полиной, и морально готовился. На языке вновь появился неприятный вкус горечи.

***

Лилия Павловна преподавала английский, и Антон из кожи вон вылез, чтобы показать всё, на что он способен, то и дело ловя лицо Бабурина, закатывающего глаза. Антону очень повезло, что в его прошлой школе часов английского было больше, в сравнении с другими предметами, да и давался он ему вполне спокойно. А еще звезды прекрасно сошлись, что именно самый строгий учитель, их классный руководитель и свидетель неблагоприятных действий Антона вела именно этот предмет, и Антон хоть как-то мог сейчас искупить свою вину и проявить себя в лучшем свете. Пару раз Лилия Павловна даже похвалила его, что, по всей видимости, делала не особо часто. Настроение Антона к концу урока было приподнятым и даже несколько воодушевленным, что было результатом благотворной работы. Он аккуратно закинул все свои вещи в рюкзак и подошёл к Кате, получив листик с правилами нахождения в данном коллективе и кабинете. Там аккуратным почерком были выведены несколько пунктов и Антон удивился, потому что думал, что их будет намного больше: вплоть до того, где разрешено дышать, а где нет. Возможно, пока Катя решила вынести основные, чтобы он хотя бы это заучил, как мантру, цитируя её слова, и никогда не забывал. Там было расписано про дежурство в классе, про правила рассадки: кому где можно сидеть, а кому где нельзя, про запрет стукачества — это Антону показалось очевидным — и так далее, и тому подобное. Он аккуратно сложил листочек, пока Катя наблюдала за ним, и убрал его в дневник, давая понять, что положил в надежное место и не забудет о его существовании. Та в ответ позволила себе одобрительный кивок и, не прощаясь, покинула кабинет, в приподнятом настроении отправляясь домой. Антон тоже, прощаясь с Полиной, последовал следом за Катей в гардероб, и к нему медленно начали возвращаться мысли о том, что на улице его может ждать неприятный сюрприз. Он поморщился, пытаясь настроить себя на более позитивный лад и напоминая самому себе, что сегодня он уже смог дать сдачи Семёну. Значит, получится и во второй раз. Всё бы было так прозрачно и закономерно в этом мире, тогда, возможно, проблем в жизни Антона было бы куда меньше, как и у всех остальных людей на свете. Всё было бы куда проще, но Антон в очередной раз понял, что, как минимум его жизнь совсем не такая простая и очевидная, как ему иногда отчаянно хотелось. Вдали на улице он увидел три силуэта, среди которых четко различил увесистую фигуру Бабурина. Шестеренки со скрипом в голове закрутились, выстраивая пазлом такую очевидную и простую догадку — он не даст сдачи. Троим он явно ничего не сделает, и от этих мыслей его впервые за день пробрало жутким холодом. На некоторое время он остановился, пытаясь найти какое-то решение, пока не столкнулся с ними лоб в лоб и они его заметили. Надеялся, что не заметили. На минуту ему захотелось пойти в обход и он счёл это самым разумным решением, однако, что-то в голове отчаянно крикнуло: трусом окрестят. Ноздри Антона агрессивно раздулись, он сжал кулаки и просто пошёл прямо, как бы шёл домой, если бы было всё в порядке. Как если бы не было на горизонте три силуэта, подобно всадникам апокалипсиса (одного лишь не хватало), так жадно ждущих его, желая загрести в свои лапы. Каждый шаг давался всё труднее, будто его ноги застряли в зыбучих песках, а не скрипят по притоптанному снегу. Антон вдруг подумал, откуда ещё двое? В школе Бабурин ни с кем больше не разговаривал и не сидел, да и в классе, кроме него, он не мог в пример привести кого-то, кто хоть как-то походил на хулигана или компашку Бабурина. Может, одиннадцатиклассники? Это почему-то напрягло Антона ещё сильнее, хотя он здраво осознавал, что разница в год особо ничего и не решала. Когда он подошёл достаточно близко, чтобы они все прекрасно видели друг друга, у Антона появилась возможность рассмотреть их. Недалеко от Бабурина стоял парень в дутой чёрной куртке и натянутым капюшоном с явными азиатскими чертами лица. Вид его был не то что угрожающий, скорее вызывал какое-то мерзкое дискомфортное чувство. Еще дальше от них стоял тот, кого было видно хуже всего, однако, всё же получилось в силу того, что он, можно сказать, был самым раздетым из них. Синий адедасовский костюм и лишь расстегнутая кожанка сверху с учетом мороза минимум -15 градусов по Цельсию. На голову была небрежно натянута черная шапка из-под которой так же небрежно торчала чёлка. Но не одежда напрягала Антона, а сам вид этого человека. Всем своим существом: позой, выражением лица, цепким взглядом — он пугал Антона. Никто из них на самом деле не пугал Антона, но вот с этим так выразиться — язык не поворачивался. Антон напрягся после своего короткого анализа, и это явно не ускользнуло от их взора. Он всё же предпринял попытку просто пройти мимо, осознавая, что так не получится, и Бабурин тут же подтвердил его мысли. — Слышь, долбоящер, — хрюкнул Семён, — Куда культяпки свои намылил?! — А куда, по-твоему, все идут после уроков? — Антон находил в себе смелости на колкости. Он просто не мог так легко прогнуться под них, — В пионеры, поди, подаюсь. — Щас ты у меня в инвалиды подашься, чмо ушастое, — выплюнул Бабурин, надвигаясь в его сторону. — А ты что, ушами обделен? — Антон переборол желание сделать шаг назад, обратив внимание на то, что остальные молча стоят в стороне и лишь наблюдают. Так они просто для подстраховки? Если это так, то эта мысль немного приободрила Антона. Напрягало лишь то, будут ли они лезть, если Антон сможет осилить Бабурина? — Иди сюда, сука такая, — сплюнул Бабурин, — Щас ты у меня за всё поплатишься. Кровью себе домой дорожку простелишь, чтоб не блуканул случайно. Впервые угрозы Семёна заставили его вздрогнуть, и всё это было связано с непониманием того, насколько далеко всё может зайти. На секунду Антон подумал, как он всё это объяснит своим родителям? И, видимо, это стало его ошибкой, потому что в этот раз он пропустил удар Семёна и тот пришелся ему аккурат по щеке, встряхнув очки. Благо, не слетели, потому что тогда Антон точно ничего сделать не сможет. Будет рыпаться, как слепой котенок, и только принимать отчаянно все удары. Антон выровнялся, чтобы подготовиться к следующим нападениям, но, видимо, делал это слишком долго, потому что ему тут же прилетел очередной удар по подбородку. Он болезненно зашипел, услышав противный, свистящий смешок откуда-то за спиной Бабурина. Значит, нужно было действовать быстрее. Что-то дикое блеснуло во взгляде Антона и это заметил даже Бабурин, нелепо ойкнув и сделав шаг назад. То ли от обиды и чувства несправедливости, то ли от искренней злости и проблесков ненависти, Антон нашёл в себе силы, сделав шаг вперед и сократив то расстояние, что создал Бабурин. Он замахнулся со всей силы и припечатал Семёну в нос, отчего он грузно свалился в снег, вновь принимаясь возмущенно пищать и материться. — Пацаны, хуярьте его, — хрюкал тот из сугроба, — Эта тварь заебала уже!!! — Чё блять, и вы будете вести себя, как животные?! — вдруг заорал с матом Антон, что делал очень редко и о чем тут же пожалел — мороз болезненно защипал его горло, заставляя слезно поморщиться. Побои начинали неприятно саднить на лице, и Антон вдруг понял, что до этого боли от ударов совсем не чувствовал, возможно, всему заслугой был адреналин, — Хули вы доебались до меня?! — он увидел, как возмущенно вытянулось лицо того, что в капюшоне, — Сами выглядите, как отбросы последние, тогда какого хера вы трогаете меня?! Антон никогда в жизни ещё не чувствовал сожаления о сказанном настолько быстро, как сейчас. Он, скорее всего, раздраконил их, спровоцировал. На секунду даже подумал, что, может, они б и не трогали его, если бы не его тупая тирада. Какой же идиот!!! Тот, что в капюшоне, и, как оказывается, без передних зубов, было дело тронулся в его сторону, но ему на плечо легла чужая ладонь. И Антон застыл от такого властного и спокойного действия, лишь молча наблюдая. Их лидер, а он, очевидно, таковым являлся, сам наконец вышел вперёд и всё в его действиях было угрожающим, даже хищным. Антон сглотнул и это вызвало лёгкую полуулыбку на лице его надвигающейся смерти, только не было в этой улыбке ничего радостного. Она явно кричала Антону о том, что ему нужно бежать со всех ног, не оглядываясь, но он, точно загипнотизированный, прирос к земле, и только сердце бешено и тревожно билось в груди, подавая знак о желании жить. Антону настолько незаметно и даже грациозно — что не совсем вписывалось в описание гопника — сделали подсечку, что он только ойкнуть успел, и болезненно приземлился на пятую точку. Только он успел поднять голову, как оказался прибит к земле одним лишь взглядом нависавшей над ним угрозы. Внезапно захотелось оказаться дома, под одеялом вместе с Олей, кушать хлеб со сгущенкой и смотреть с ней надоедливые мультики, которые он уже сто раз видел... — Слушай сюда, уебок, — голос, кажется, звучал ото всюду. Как будто сами сосны, нависая над ним, выкрикивали ему угрозы, заставляя вжаться в морозную землю. Стало невыносимо холодно и Антон задрожал, так по-детски и невинно, — За базар свой отвечать придётся. Мне поебать, что у вас там случилось с этим придурком, но ты чё-то дохуя правильного из себя корчишь, — Антон услышал такой странный звук. Звук щелчка. Но не пальцев. И осознание заставило его почувствовать себя так, будто он падает во сне. Когда все органы внутри приземляются быстрее тела, заставляя чувствовать себя отвратительно и страшно, — Дрожишь, как ебаный заяц на морозе. Ну и кто тут из нас животное?! — Антон понял, что именно этими словами он задел их больнее всего. Понял, когда холодное лезвие упиралось в глотку, не давая даже дышать нормально, потому что одно лишнее движение — и по коже побежит горячая кровь, — Кто животное, спрашиваю?! — голос звучал гневно. Слишком гневно, чтобы ему перечить, но Антон всё-таки нашёлся. — Вы. — Спокойно ответил он, принимая этот взгляд. Принимая вес и последствия этих слов. — Ром, — тихо позвал его друг, но тот лишь глянул на него, не успев стереть с глаз все гневные краски, адресованные Антону. — Не лезь. Рома поднялся и Антон было выдохнул облегченно, когда тот сложил свой нож и спрятал в карман кожанки. А после всё было так быстро и подобрать слова, как именно, Антон не смог. Понял лишь, что полностью откинулся в сугроб, а в ушах так противно звенело... Хотелось домой.

***

Ощущения были такие, словно под кожу вогнали железный протез, запрещающий управлять телом по собственному желанию. Антон поморщился, потому что вокруг всё было белым-бело, и появилась легкая, как улетающий мотылек, мысль, что лежал он недолго, потому что все еще не стемнело. Он попытался двинуться, потому что с ужасом задумался о том, что его тело буквально застыло на морозной земле за невесть какой промежуток времени, и тут же услышал собственный жалобный стон, отчего стало до тошноты противно. Произошедшие события, как на пленке, прокручивались в его голове, и Антону вдруг стало страшно, что подобное с превеликой вероятностью могло повториться. Завтра, через неделю или через месяц — неважно, нужно было что-то делать с этим. И Антон не понимал — что. Спустя пару минут он всё же нашёл в себе силы, не без боли и кряхтений, подняться. Струсил снег с пекущих и красных от холода ладоней, поднял рюкзак и поправил съехавшую шапку. Это уже можно было назвать маленькой победой над самим собой, ведь, Антон с ужасом подумал, что он мог так и остаться лежать тут, пока не замёрз бы от холода, ведь неизвестно, когда бы кинулись родители искать его или вдруг кто заметил случайно. В таком разбитом и отчаянном состоянии Антон медленно двинулся в сторону дома, намного медленнее, чем шёл утром. Всё его тело отчаянно просило тепла и покоя, и сил передвигаться не было от слова совсем, однако, он понимал: чем быстрее дойдёт, тем быстрее получит всё это. Это действовало, как самая сильная мотивация. Антон поблагодарил высшие силы, что хотя бы не успело стемнеть, потому что добираться по темноте было бы в разы неприятнее. Пока Антон туманно брел по припорошенной тропинке, в голове отчаянно колоколом отбивалась мысль, что зря он так сказал. И не потому что ему было жаль или он переживал о том, что оскорбил или задел чьи-то чувства, нет. Ему действительно казалось, что без его высказываний всё закончилось бы хоть немного благоприятнее. Он не уверен, что их лидер, Рома, вообще бы влез в эту потасовку физически, потому что на нём явно читалась роль наблюдателя и контролера, который бездумно не ведет себя, в отличие от Семёна. В подобных размышлениях он добрался до дома, когда на улице уже потихоньку начинало сереть. Он еще раз поблагодарил удачу, что успел добраться по светлому. Толкнул аккуратно деревяную дверь, занося остатки снега с ботинок внутрь, которые тут же принялись таять, потому что в доме было очень жарко благодаря угольной печке. Сейчас он молил все высшие силы, чтобы родители не заметили его, потому что Антон знал — вид его оставлял желать лучшего. Он тихонько снял куртку, так же тихо стянул ботинки, оставляя их в углу на специально постеленной тряпке, и направился в сторону второго этажа, в свою комнату... — Я суп сварила. В груди екнуло точно так же, как когда он увидел хулиганов перед школой. Он уже и забыл, что моментами мама пугала его намного сильнее, чем всё остальное, существующее и несуществующее в этом мире. Антон постарался немного отвернуть лицо, поднимаясь еще выше по ступенькам, чтоб на него не падал прямой свет от лампочки в коридоре. Ладони немного вспотели и он поспешно обтер их об мокрые от снега штаны. — Переодевайся и иди кушать. — В этот раз мама вышла в коридор, вытирая руки об кухонное полотенце и напрямую обращаясь к Антону, — Что с тобой? — её вопрос звучал спокойно, однако чувствовалось явное напряжение. Она кинула полотенце на стул и направилась в сторону сына, — Иди сюда. Антон понимал, что отнекиваться сейчас абсолютно бессмысленно, поэтому разочарованно и явно неспеша спустился обратно вниз. Только сейчас, думая об ударах, Антон почувствовал, как ужасно у него саднит висок и как в тепле и относительной расслабленности начинает болеть голова. По всей видимости, именно туда и пришёлся последний удар. Ромин удар. Который был раза в четыре сильнее, чем удары Сёмы. Мама вела себя спокойно, но лицо как будто стало на несколько лет старше, напуская на себя тень морщин. Она аккуратно взяла его за подбородок, пару раз повертела, отчего Антон тихо прошипел, и явно недовольно покачала головой. — Что случилось? — короткий вопрос, брошенный в тот момент, когда мама уже отправилась в сторону аптечки. Антон тенью побрел следом, падая на ближайший стул на кухне. — Небольшая перепалка, — ответил тот, надеясь, что всё же не придётся выкладывать всё в деталях. Нет, он решил, что в любом случае не будет делать этого, — Папе только не рассказывай. — Прозвучало так по-детски, на что даже мама хмыкнула с толикой иронии. — Ты же понимаешь, что мне это не нравится? — Антона поражало её спокойствие и в каком-то плане он даже был благодарен ей за это. — Ты же понимаешь, что так бывает, — ответил в той же манере Антон и густо сморщился, когда мама приложила ватку с перекисью к виску, — Новая школа всё-таки. Дальше всё нормально будет. — Он понимал, что, скорее всего, нагло врёт сейчас, однако не знал, как иначе увести эту ситуацию в лучшую степь. — Давай с тобой договоримся, — мама перешла к подбородку, и здесь уже ощущалось не так болезненно, — Я не буду тебя допрашивать. Ты всё равно не скажешь, знаю, — во взгляде Антона читалась явная благодарность и искренняя улыбка играла на губах, — Отец такой же. Но если это повториться ещё раз, я скажу ему. На третий я пойду разбираться в школу. Уяснил? Антон занервничал, потому что условия его явно не устраивали, но он не мог сделать ничего иного, кроме как коротко и неуверенно кивнуть в ответ. Это не ускользнуло от маминого взгляда, но, к счастью, ничего больше на эту тему она говорить не стала. Мама закончила обработку всех побоев и Антон побрел наверх, чтобы переодеться и вернуться на горячий, свежий суп, в котором он сейчас так отчаянно нуждался. Кожа, особенно в области бёдер, начинала больно покусывать от того, что тело наконец-то согревалось, и Антон недовольно начал чесать свои ноги с явной агрессией и даже психом. Подумал, что сначала нужно быстро скупаться, чтобы заодно хорошенько прогреться. После душа в коридоре Оля взяла его на таран, и он не сдержался: улыбнулся и крепко обнял её в ответ. На душе тут же стало спокойнее. Оля пахла молоком, как младенец, и цветочным гелем для душа, и это сразу создавало чувства уюта и комфорта. Антон потрепал её по макушке, явно испортив её аккуратные косички, на что Оля недовольно насупилась, подняв на него взгляд, и тут же в ужасе ойкнула. — Ой, Тоша... — она аккуратно прикоснулась к его щеке, и Антон понял причину её испуга, — Это тебя в школе хулиганы так?! — Да нет, просто немного поругались, — Антон выдал искреннюю улыбку, чтобы поскорее успокоить Олю, — Не переживай, оно даже не болит совсем. — Я теперь не хочу в школу идти... — испуганно пророкотала Оля. Она болела вторую неделю, поэтому родители пока что не торопились гнать её по сугробам и метели. Зима здесь была намного более суровая, чем в городе, — А вдруг меня тоже побьют?! — Девочек не бьют, — Антон взял Олю за руку и они вместе направились в сторону кухни, чтобы поужинать. Та довольно подпрыгивала, пытаясь обогнать брата, — Только за косички дергают, разве что. И то от любви большой. — Ага, от любви, конечно, — Оля фыркнула даже как-то по-взрослому, на что Антон удивленно вытянул лицо, — От любви большой конфеты дарят, а не за косички дергают. Глупые вы, мальчики. Антон впервые за день позволил себе искренне рассмеяться, подхватывая Олю на руки, несмотря на её удивленный и одновременно счастливый вскрик, и побежал вместе с ней на кухню. Сейчас он чувствовал себя намного спокойнее и абсолютно не хотел, чтобы следующий день наступал.

***

Антон в течение часа отчаянно пытался заснуть. Несмотря на дикую усталость и расслабленность от тепла и сытного ужина, в постели ему было душно, кровать противно и слишком громко скрипела, а в голове, точно рой мух, крутились мысли о прошедшем дне. Сначала он думал о Кате и о том, что вряд ли он найдёт с ней общий язык. Она относилась к нему с явным презрением и высокомерностью, даже не пытаясь скрыть это. Хотя, возможно, она вела себя так со всеми и ничего особенного в Антоне и не было? В любом случае, портить отношения с ней не хотелось, потому что она, как минимум, староста. Потом он подумал о Полине — она являлась единственным лучиком света в прошедшем дне. Возможно, подумал Антон, ему даже удастся подружится с ней, и эти мысли действительно грели ему душу. Полина явно нравилась ему, но пока что он не понимал в каком именно плане: как друг или всё же как девушка. Ладно, это вопросы и проблемы будущего Антона, а не побитого и умирающего после первого учебного дня. Потом в голову вернулся образ тех троих, и от этих мыслей тело как будто заново заныло, и Антон плотнее сжался под одеялом, будто это вмиг решит все его будущие проблемы. Он вспоминал их улыбки, их насмешки и властные позы — всем этим они показывали превосходство над Антоном. Он вспоминал удары и хрюканье Семёна, смешки и противный голос того третьего, в капюшоне, чье имя он так и не узнал пока. А ещё он вспоминал нож у горла и это с каждым разом бросало Антона в холодный пот, а в голове назойливо крутился один и тот же вопрос: применят ли когда-то этот нож по назначению на Антоне? Пока Антон воображал самые жуткие картины с ножом и Антоновым непосредственным участием, за окном он услышал противный скрежет. Он на секунду посмотрел в ту сторону, но постарался не предавать этому особого значения, как звук через некоторое время повторился снова. Антон полностью повернулся в сторону окна, штора была открыта, потому что мама, по всей видимости, проветривала у него в комнате. Скрежет стал повторяться чаще, становясь всё более противным и невыносимым, и как будто приближался всё ближе в сторону дома, отчего живот болезненно скрутило в узел от страха. Антон быстро и на ватных ногах подбежал к окну, грубо дернул штору, плотно закрывая его так, чтоб не было никаких щелей, и так же быстро вернулся в кровать, кутаясь в одеяло с головой и пытаясь успокоиться. Он с отвращением почувствовал себя маленьким ребёнком, однако ничего не мог с этим поделать — это место до жути пугало его. Его пугало всё: этот поселок, этот дом, этот лес. Хотелось обрести здесь хоть какую-то ниточку безопасности и надежности. Антон ворочался ещё с полчаса, а после уснул, крепко сжимая одеяло до побелевших пальцев.

***

Утром Антон проспал на полчаса, потому что всю ночь ворочался и совсем не выспался. Он удивился тому, что мама или папа не разбудили его, и только позже понял, что у отца сегодня выходной, а мама понадеялась на ответственность сына, о чём сразу же, как она сказала, пожалела. Антон собирался так быстро, как никогда раньше до этого: он буквально запрыгнул в штаны, наспех умылся, даже не вытираясь, и наотрез отказывался завтракать, ссылаясь на то, что в школе его прибьют, если опоздает. Под возмущенные причитания мамы и предупреждения о том, что теперь она будет контролировать его по утрам, он уже застегивал куртку и шнуровал ботинки. — На, хоть булочку возьми, — мама протянула ему булочку с сахаром, бережно завернутую в пакет с узлом. Сначала Антон отрицательно покачал головой, но тут же стушевался под тяжелым маминым взглядом. — Спасибо, — кинул он, уже хрустя свежим снегом на улице и не оборачиваясь. Мама прикрыла за ним дверь, недовольно покачав головой. В этот раз Антон добрался намного быстрее, потому что буквально летел, разгребая ногами снег, из-за чего быстро устал и запыхался. Сейчас он не думал ни о своих страхах, ни о своих переживаниях, ни даже о том, что кто-то мог наблюдать за ним, как ему казалось до этого. Согнувшись пополам перед школой, он безуспешно попытался выравнять дыхание и только после этого зашел. Наспех сдавая куртку в гардероб и засунув номерок куда-то в карман штанов, он буквально запрыгнул по лестнице на второй этаж и влетел в их кабинет. — Боже, Петров, от кого бежал-то? — насмешливо хмыкнула Катя, оценивая мокрого и запыхавшегося Антона. На её лице сверкнула тень презрения. — Да проспал немного, — с облегчением выдохнул тот, понимая, что учитель ещё не пришёл, и все спокойно занимаются своими делами. Значит, он всё-таки успел. Чувство было такое, будто гора с плеч свалилась, и одной проблемой на сегодня уже стало меньше. Антон грузно свалился на свое место, вываливая из рюкзака все необходимые для урока предметы. Ручка своевольно скатилась на пол и он тут же наклонился, чтобы поднять её, однако, чужая рука его опередила, и Антона, словно ледяной водой окатило, стоило ему осознать, кто это. Значит, не на год старше. Значит, в одном классе всё-таки... — Не втыкай, спящая красавица, — Ромка самодовольно хмыкнул, небрежно бросая ручку на Антонов стол, но ни в его выражении лица, ни в его действиях не было ничего дружелюбного и располагающего. И помог он ему, Антон был уверен, не от доброты душевной, а чтобы обозначить своё место здесь. Чтобы показать Антону, что они с его другом сидят прям слева от него — Роме стоило только руку протянуть. Антон теперь всегда находился в поле зрения хищника, и ничего не мог с этим поделать. Движения сами по себе стали более скованными и зажатыми, потому что Антон начал каждому своему жесту отдавать мысленный отчет. С передних парт он словил сочувствующий взгляд Полины, которая внимательно цеплялась за его лицо и, по всей видимости, прекрасно всё понимала. Весь класс всё знал, и это читалось в их взглядах: либо насмешливых, либо, совсем немного, сожалеющих. Антон судорожно выдохнул, пытаясь собрать мысли в порядок, когда в кабинет зашла Лилия Павловна. Он даже нахмурился в ступоре, потому что был уверен, что первым уроком была география, а не английский. Антон только хотел открыть дневник, чтобы перепроверить расписание, которое он переписал до этого, как его вырвали из цепочки действий строгим голосом. — Петров, — она обратилась точечно к нему, — Я придумала твоё наказание. Антон был весь внимание, хоть немного и сожалея о том, что о его унизительной расправе будет слышать весь класс. Он лишь надеялся, что обойдётся для первого проступка мало-мальским дежурством в классе. Ну, пускай целую неделю подряд. Он даже не против был. — Будешь с Пятифановым английским заниматься, — Антон пытался понять, кто такой Пятифанов, потому что по фамилиям он вообще плохо ориентировался пока что. Он суетливо бегал взглядом по классу, и обратил внимание, что все смотрят то на него, то на... Рому? Неужели?.. — Пока он оценки свои более-менее подтянет. И тебе расплата, и ему полезно, — Лилия Павловна позволила себе лёгкую улыбку, явно довольная тем, что придумала. — Не буду я с этим чупиком торчать, — недовольно бросил Рома, желая сказать ещё какую-то колкость, но классная руководитель тут же перебила его, и он стушевался. — А я не спрашиваю тебя. Ты знаешь, что я предприму иначе. Но Антон уже ничего не слышал и не слушал. Его тело застыло, только пальцы нервно теребили белоснежные рукава рубашки. Он медленно, словно погружен в зыбучие пески, попытался повернуть голову в сторону Ромы, и увидел, что тот уже смотрит на него, вкладывая в свой взгляд всю ненависть и отвращение. Антон молча и спокойно принимал этот взгляд, а к горлу вновь подкатывал вкус горечи. Это шутка?