jealousy

      —Слушай, а ты случайно не того... Ну это самое, не втюрился в него.— Ханма, на удивление серьёзным тоном, произносит что-то столь дибильное. Хотя, это в его репертуаре, что-то нормальное этот прокуренный рот редко что выдавал.       — Чего?— Кисаки в шоке и непонимании кривит своё лицо, со скоростью света пытаясь понять, с чего бы этот придурок мог придти к такому выводу.       Он ведь просто попросил совета у того, кто старше, кто в подобных делах может быть опытнее. Всё-таки надо было Дракена в собеседники брать, а не этого... Придурка.       С Ханмой Кисаки познакомился сам, в отличие от других членов Тосвы, банду гопников, в которую они с Такемичи теперь вступили. Ну точнее вступил именно Такемичи, его пригласил их нынешний глава, Манджиро Сано, и вслед за собой утянул туда Кисаки. В общем и целом никто против не был, да и он многим понравился.       Спустя время он прославился как один из «башковитых». Такие в бандах ценились на вес золота, особенно если события предвещали в скором будущем стычку или забив. Такие как Кисаки нужны были для разработки стратегии. А Ханма...       Ну это совсем из другого теста человечек. Он дерётся не за честь и достоинство, а чисто чтобы подраться. Драка ради драки, ничего больше. Сплошь бессмысленный махач, без какого-то скрытого великого подтекста. Так, вкусить дозу адреналина, а потом зализывать раны до следующего раза.       Но, почему-то, общий язык Кисаки нашёл именно с ним, лучше, чем с кем-либо из Свастонов. Вот только... Та хрень, которую он только что произнёс, просто в голове не укладывалась. Тут либо он прикалывается, либо мозги конкретно так отбили в последней потасовке. Есть конечно ещё один вариант, в котором Шуджи может быть прав, но Кисаки даже думать об этом не хочет. Потому что бред полнейший.       —Говорю влюбился ты в нашего Такемичи. По-у-ши.— хитро сощурив глаза и при этом как-то хищно улыбаясь, проговорил Ханма.       —Ты меня вообще слышал!?— возмутился Кисаки и ударил по столу, не выдержав.— Я тебе говорю, Хината мне нравится. Хината! Не могу выдержать, когда она к Ханагаки приближается, аж кровь жилах закипает. Рвать и метать хочется сразу же. И ты мне хочешь сказать, что это всё из-за Такемичи? Да я же... Я...       —Ты-ты,— лениво передразнил его Шуджи.— И кровь твоя, ничто иное как ревность. Сам же говорил, Хината с самого детства за Ханагаки бегает, и стоит ей в поле зрения появиться, так ты сразу воспринимаешь её как соперницу. Ну или потенциальную угрозу. Вот и всё.       —Да быть этого не может!— снова возмущается Кисаки.— Я ж даже дружу с ним не по-настоящему!— в сердцах воскликнул он, а потом понял, что выдал и тут же опешил, начиная нервно перебирать в голове все возможные отговорки и последующие за ними развития событий.       —Так это ж даже лучше!— радостно, к шоку самого Кисаки, воскликнул Ханма.— Проще проверить будет и последствий бояться не надо.       —Что проверить? Ты о чём?— ещё больше опешил Кисаки.       —Говорю: раз мысленно разобраться не можешь, проверь на деле. Ну там, засоси его или полапай как-нибудь невзначай, посмотри какая у тебя реакция будет и всё.— будничным тоном объяснил Шуджи, словно о погоде речь вел.       —Идиот что-ли?!— в который раз за сегодня, даже лучше будет сказать, за последние пять минут, прикрикнул на него Кисаки.       —А что такого?Сам же сказал. Дружба у вас фальшивая, так чего бояться то, если он вдруг обидится? ***       Кисаки тогда ничего не ответил. Они ещё минут пять молча посидели в том кафе, а потом Шуджи, по сути своей гиперактивный придурок и балабол, не выдержал и завёл новую шарманку, про каких-то гигантских тараканов, которых как домашних питомцев заводят.       Впрочем, это Ханма. Что с него взять то?       Но вот слова его из головы всё не вылетали. И более того, всплывали в самые неподходящие моменты. Когда он душ принимал, когда завтрак готовил, когда контрольную писал или гулял со всеми в большой компании. И выходило всё так, что голову он помыл гелем для бритья, разбил сахарницу и уронил джемом вниз свой тост, на что мама разволновались и спросила не заболел ли он, потом ещё и на контрольной перепутал теоремы Пифагора и Виета. И как вишенка на торте, чуть не попал под колёса машины, когда они со всеми Свастонами решили прогуляться до парка.       Такемичи, как и всегда впрочем, беспокоился, чуть ли не больше всех.       Вечно спрашивая о самочувствии, хорошо ли он питается, хорошо ли спит, не сильно ли перетруждается с уроками. Как курица-наседка, или ещё хуже, вторая мамочка.       Раздражало! Всё раздражало! И Такемичи со своей заботой, и Ханма со своим идиотизмом, и собственная рассеянность! Всё! Всё раздражало!       Сейчас они с Такемичи сидели у второго дома. Его мать была на работе, она вообще редко приходит не ночью, поэтому Кисаки ингода оставался у них на ночь, после того, как им по десять исполнилось.       Гостиная у них просторная, мягкий диван, кофейный столик, тумба с установленным на ней телевизором и пара шкафчиков с посудой, сувенирами и фотографиями.       На часах уже было восемь вечера. Зашторенные окна, создавали ещё более тёмную атмосферу в комнате. Они сидели в гостиной на диване, смотрели фильм, как всегда ели чипсы, пили газировку. Вот только, сюжет Кисаки пропустил мимо ушей, да и в принципе он его толком не смотрел, всё кидал странные взгляды на Такемичи.       Даже кусок в горло не лез, от одной мысли, что слова Ханмы могут оказаться правдой. Да нет! Не могут! Глупости это! Или, всё же...       И опять смотрит на Такемичи, представляет, что было бы, решись он проверить свои чувства. С одной стороны, если нет, то его ничего не держит разорвать их общение, если что, а с другой, что если и вправду что-то есть. Что тогда? Как реагировать? Что делать дальше? И тем более, как на это отреагирует сам Ханагаки?       За мыслями, Кисаки не замечает, как фильм, играющий на фоне останавливается, а Такемичи до этого спокойно и ничего не подозревающий (это Кисаки так думает) уже во всю смотрит на него, как всегда широко раскрыв свои глазищи и ждёт.       Кисаки не реагирует, даже не смотрит в его сторону. И Ханагаки всё же решается начать разговор первым.       —Кисаки.— кладёт он руку на его плечо, а тот аж вздрагивает, роняет на пол пачку с чипсами и испуганно оборачивается. Пугая уже самого Такемичи.— Ты чего? Случилось что? Может я помочь могу?       —Н-нет... Я не...— мямлет себе под нос Кисаки, а потом вдруг решительно смотрит ему в глаза. Если что, можно же всё скинуть на то, что он сам помощь предложил.— Я... Кажется влюбился.       —Чего?— Такемичи шарахается от него, почти заваливаясь назад.—И из-за этого ты на зомби стал похож?— Кисаки в ответ лишь кивает и выдавливает из себя тихое «Угу». — Н-да, братан. Вот это ты даёшь, конечно. Кто она хоть?       —Я... Не знаю.       —Э-э... То есть не из нашей школы и не из наших знакомых. Так это не проблема, только скажи где видел и...       —Да не в этом дало!— восклицает Кисаки и хватает его за плечи.— Я... Не знаю... Что... Чувствую к ней... И вообще, к ней ли?       —Ну чувак ты даёшь.— шокированно произносит Такемичи, клада ладонь поверх левой руки Кисаки, выражая поддержку.— Я даже... Не знаю как помочь.— грустно продолжает он.       — Ты... Правда хочешь мне помочь?— интересуется Кисаки, испытующе смотрит в глаза. Такемичи хмурит брови, неужели он сомневается в его дружбе или серьёзности намерений? А потом со всей серьёзностью отвечает: —Конечно! Я на всё готов, ты ведь мой луч...       Кисаки не даёт договорить. Он и сам знает конец этой фразы и отчего то кажется, что не хочет его слышать. Вместо этого, только услышав согласие, мгновенно подаётся вперёд, накрывая такемичины губы своими и на пробу пару раз сминает.       Такемичи сразу же отстраняется, глубоко дыша и шокированно глядя на него. Кажется, глаза стали даже больше чем обычно.       —Т-ты чего творишь то?— он нервно касается своих губ, до сих пор не веря, в произошедшее.       —Ты ведь... Сам согласился...— Кисаки сам дышит через раз. В голове набатом стучит сердце, а мысли, словно спутавшийся клубок ниток, только сильнее путается и затягивается на узлы.       —Я не...— тут же протестует Такемичи, но потом быстро вспоминает их разговор с самого начала.— Погоди. То есть... Не знаешь, в смысле... Не уверен в своих чувствах, потому что это парень?— ещё больше удивляется он.       —Тупица!— Кисаки неожиданно резко опрокидывает его на спину, прижимая одной рукой плечо, а другую вдавив в диван, возле его головы.— С самого детства всегда такой тупой!— продолжает он возмущаться, а потом вдруг тянется к своим очкам, снимает их, аккуратно кладя на кофейный столик. Мир мгновенно начинает плыть пятнами из-за херового, ни к чёрту, зрения в минус три. Но лицо напротив, отчего то видеться настолько чётко, что можно разглядеть еле различимый в полумраке комнаты румянец на щеках и шее. Кисаки, внезапно становиться так легко, всё вокруг успокаивается, и кровь в венах, и сердцебиение, слышно только дыхание напротив, к которому он склоняется и тут же ловит своей кожей.— Это ведь ты, Такемичи.       —Чт...— Кисаки опять затыкает его поцелуем. Пусть помолчит, пусть не задаёт глупых вопросов и лучше сам пусть подумает.       Ему не приходится ждать, пока такемичины губы расслабяться, потому что он выбрал правильный момент и сразу же проник языком в чужой рот. Это определённо их первый поцелуй, не только друг с другом, но и вообще. Кисаки это знает, и от этой мысли почему-то становится так приятно на душе, что даже какая-то там Хината Тачибана, бегающая за ним, за Ханагаки, с младшей школы, не успела украсть невинность его обветренных, но на удивление невероятно мягких губ.       Кисаки и сам целуется впервые, хотя со стороны так и не скажешь. Но ведь он вундеркинд, ему бы прочитать теорию, да показать разок на деле и практику сдаст на сто, если ни на все двести. И да, надо отдать Аккуну должное, та пошлятина, что он им вечно подсовывал, внезапно стала весьма полезна в данный момент.       Кисаки проводит языком по неба, на пробу, потом наоборот опускает его вниз, проводя под такемичиным, отмечая какой же он мягкий на ощупь и, что сохранил на себе сладость выпитой газировки. Проводит по губам, которые по краям перепачканы солёной приправой от чипс и это создаёт невероятный контраст. Это даже лучше, чем просто есть эти картофельные пласты и запивать их «Кока-Колой». Он бы наверное, если бы было возможно, предпочёл бы есть еду вот так.       Такемичи снова отстраняется первым, с непривычки нехватки кислорода. Глубоко дышит, на губах скопилась слюна от поцелуев, а глаза помутнели. Или это у Тетты всё плывёт без очков?       —Кисаки...— как-то жалобно зовёт его Такемичи, а у того крышу сносит от его голоса.       К чёрту Хинату! К чёрту его глупую ревность! И Ханму тоже к чёрту, с его тупыми советами и выводами! Он не влюбился, он с ума сошёл! Потому что невозможно оставаться адекватным при виде такого Такемичи. Даже если зрение минус три и видно всё как сквозь туман.       Он снова целует его, на этот раз не так нежно, а словно животное какое-то, также кусает, оттягивает, засасывает в рот, облизывает, собирая на язык их общую слюну с его кровью. Кисаки чувствует себя каким то монстром, отстраняется от губ и целует шею, хочется попробовать также, как и в этих пошлых грязных взрослых фильмах. Сминает кожу губами, иногда кусает, а потом очерчивает языком отпечатавшийся узор собственных зубов.       —Киса-а-ки...— Такемичи пытается то ли отстраниться, то ли наоборот притянуть ещё ближе, зарывшись одной рукой в волосы, а другой давя на плечо.— Кисаки, пожалуйста...       Тетта как сквозь воду слышит его голос, но всё же отстраняется, опираясь на руки, нависает над Такемичи сверху и смотрит, как тот рывками глотает воздух. Он чувствует, как Такемичи реагирует на его действия и даже если попросит сейчас остановиться, он не сможет.       —Красивый...— первое, что может выдавить из себя Кисаки, за, сколько прошло уже времени? Минута? Две? Пять? Полчаса? Хотя всё это неважно. Он снова опускается к чужой шее, вдыхая запах Такемичи.— И такой сладкий...       Такемичи хныкает, почти всхлипывает, ноги сами разъезжаются в стороны, при этом плотно сжимая бёдра Кисаки, чтобы не съехать с дивана. Глупо будет теперь отрицать то, что он его не хочет. Тело говорит за него, хотя, кажется Ханагаки сейчас говорить вообще не в состоянии. Он с силой кусает губы, сдерживая стоны, но всё-таки иногда пропуская их вместе со вздохами, потому что воздуха, конкретно так, не хватает.       Кисаки опускает правую руку, на открытый из-за задранной вверх домашней футболки Такемичи, живот. Гладит его, иногда касаясь совсем невесомо, ощущаясь почти как щекотка. А Такемичи дышит уже совсем как астматик, почти задыхается. Но на этом Тетта не останавливается, скользит под резинку домашних штанов, а потом и под бельё. Нащупывает возбуждённый орган и, по ощущениям понимает, что совершенно не чувствует ни отвращения и испуга. Наоборот, лишь предвкушение и возрастающее в груди желание.       Проводит на пробу вверх-вниз, слегка сжимая у основания и слышит, приглушённый ладонью стон. Такемичи смотрит на него, сквозь слёзы в глазах, однако отрицания или желания прекратить в них нет. Кисаки снова поднимается вверх к головке, собирает пальцами выделенную смазку и резко скользит вниз, проходят по возбуждённо чувствительным яичкам.       Ханагаки опять всхлипывает, а когда ощущает возле заднего прохода что-то чужеродное, сразу же перехватывает его руку, пытаясь вытащить из собственного белья, или хотя бы остановить. Но Кисаки не слушает, поднимает вторую руку к его лицу, убирая ладонь от рта.       —Кисак...— в этот раз не дают договорить скользнувшие в рот два пальца, мгновенно достигая края между ртом и глоткой и слегка надавливая на язык, вызывая рвотный рефлекс, но рот не покидают.       Спустя с полминуты Кисаки всё же их вытаскивает, Такемичи сразу заходится кашлем и пропускает тот момент, когда оказывается без штанов и без белья, а у ануса стало как-то слегка прохладно. И только когда в мозг бьёт лёгкое ощущение дискомфорта, снова пытается убрать руки Кисаки оттуда.       —Пожалуйста...— снова почти плачет Такемичи.— Не надо... Кисаки...       Но тот не слышит, медленно наклоняется к его лицу, не менее медленно целует, словно пытаясь успокоить, а потом резко входит одним пальцем сразу на две фаланги. Такемичи почти вскрикивает, заглушенный поцелуем, тяжело дышит и жмуриться, когда палец внутри начинает двигаться.       Сложно привыкнуть к новым ощущениям, но когда они удваиваются, это ещё сложнее. Поэтому, когда Кисаки добавляет второй и третий пальцы, Такемичи всё также пытается отстраниться, ему всё ещё больно. Однако, человеку свойственно привыкать, ко всему. И он тоже привык, более того, Кисаки теперь смотрел, как он уже сам опускается на его пальцы, желая почувствовать их глубже. А когда внезапно покинул его теплое нутро, снова болезненно всхлипнул.       Тетта не много порнофильмов посмотрел, однако знал наверняка, что слюну можно использовать вместо смазки, коей поблизости не наблюдалось. Поэтому, сплюнув немного на ладонь и растерев это всё на собственном возбуждённом члене, начал мягко вводить его в постоянно сокращающееся колечко мышц.       Такемичи прогнулся в пояснице, сжимая в одной руке мягкую обивку дивана, а в другой предплечье Кисаки. Ему казалось, что его сейчас просто разрежет пополам, настолько это было болезненно, пока в какой-то момент тело не прошибла лёгкая судорога. Пальцы на ногах поджались, колени поехали в стороны, а из горла вырвался через чур громкий стон. Словно и ни его голос вовсе.       Кисаки начал двигаться быстрее, в пяти разах из десяти, попадая по тому самому месту, от которого Такемичи плавился словно сливочное масло на солнце. В какой-то момент он ещё сильнее вцепился в диван и в его руку, начиная быстро и прерывисто дышать и сильнее сжимать его член внутри себя. А потом с громким стоном кончил, пачкая собственный живот. Спустя буквально секунду, следом за ним кончил и Кисаки. ***       Очнулись они тоже почти одновременно. Как раз благодаря этому, Кисаки и мог сделать вывод, что он потерял сознание ненадолго. Или надолго. Хотя, не суть. Суть в том, что только что в его жизни случилось что-то настолько невероятно, что даже его организм не выдержал волны этого эмоционального всплеска.       Такемичи, на котором он всё ещё лежал, как-то странно и задумчиво смотрел в потолок, поглаживая его, Кисаки, волосы. Тетта начал двигаться, привлекая внимание, в попытках подняться, однако сил хватило только перевернуться набок.       —Знаешь.— вдруг заговорил Такемичи, необычно хриплым и полусонным голосом.— Я всегда представлял, что стану каким-нибудь крутым гопником, местным авторитетом, чтобы моё имя боялись произносить, а в жёнах у меня будет самая красивая женщина в мире.— всё ещё не смотря на Кисаки, продолжал он говорить.— Вот только, я встретил Майки, который оказался не просто сильнее меня, а сильнее многих других янки, о которых я раньше даже не слышал. И сегодня,— Кисаки аж вздрогнул, когда рука, покоящаяся в его волосах вдруг остановилась.— Я вдруг понял, что вообще не хочу никогда жениться.       Всё тело вдруг прикинули силы, да и дышать стало как-то тяжело, словно нос заложило, глаза тоже щипать начали, пришлось их зажмурить.       Кисаки хотел себя не то, чтобы прибить, а буквально расчленить и на мелкие куски нарезать, чтобы потом наверняка никто «по пазлу» не собрал. Он сейчас поступил как последняя сволочь. Столько времени отрицал свои истинные чувства, а потом, когда решил «проверить», сорвался и, можно сказать изнасиловал своего друга.       Друга...       А они всё ещё друзья? После такого — вряд-ли. И какой статус у их отношений сейчас? Любовники? Пара? Ни одно не подходит.       —И чего ты молчишь?— интересуется Такемичи, поворачивая голову и пытаясь встретиться с ним взглядом.— Не хочешь взять на себя ответственность за произошедшее? Ты меня, как бы, в жопу трахнул. А это, уж извини, но нужно как-то по-человечески обозвать.       —А ты хочешь быть со мной?— осторожно спрашивает Кисаки.       —Тетта, блять! — зло дёргается Такемичи резко принимая сидячее положение и кривясь от явной боли в животе и пояснице.— Я тебе, сука, только что сказал, что в жизни жениться не собираюсь и ты ещё спрашиваешь согласен ли я? Вот погоди пару деньков, я тебе тоже в жопу вставлю, посмотрим как тогда запоёшь.       Отчего то, даже эти злые и явно имеющие за собой вес, угрозы, не пугали сейчас Кисаки. Ему впервые за долгое время стало легко и спокойно на душе. Словно второе дыхание открылось.       И ни какую Хинату Тачибану он больше не ревновал.