paralyzed

      Не спится. Время тянется слишком долго. Ночь кажется вечной. Кажется, что прошло несколько дней с тех пор, как в палате всё затихло, хотя медсестра приходила всего раз, чтобы сменить позу Чонсу — она должна делать это раз в два часа.       Одиночество сжирает. Мерзко и медленно жуёт душу, прячась вдали от посторонних глаз, а вместо неё засовывает в тело что-то холодное и неприятное — так и хочется извлечь это обратно.       Чонсу опускает взгляд до боли низко, чтобы увидеть нежное лицо Джисока. Он наконец-то успокоился. И Чонсу бы сейчас встал, лёг рядом, обнял его, подарил нежный поцелуй в волосы.       Но это злосчастное «бы» отращивает когти, раздирает грудь, превращая её в кровавое месиво. Он не встанет. Не ляжет рядом. Не обнимет Джисока. Не подарит нежный поцелуй в волосы.       А хочется, так чертовски хочется. Хочется, как раньше. Чонсу так изголодался по прикосновениям Джисока, по его объятиям, по «милый», по поцелуям, что схожи с тёплым пледом для малышей.       Осознание прилетает в голову осколком стекла. Как раньше уже не будет. Никогда. Хотя бы потому, что Чонсу наполовину парализован, а душа Джисока разорвана в клочья.       Сейчас Чонсу всё равно на себя. Всё равно на то, что с ним происходит. Сейчас ему важен только Джисок и то, что он чувствует. То, сколько игл боли впиваются в его сердце, когда он смотрит на него и вспоминает, что привело его к такому.       Живая и чувствующая сторона лица ощущает на себе влагу. Холодную и мерзкую влагу.       Чонсу не может контролировать свои слёзы, свои всхлипы, свои стоны боли. Он сжимает веки до помутнения и чёрных точек в глазах.       Почему ему не отключили аппарат, что удерживал его жизнь всю неделю? Почему он вообще выжил после этой аварии?       И сквозь муть непонятных вопросов он слышит обеспокоенное «милый». Этот голос вырывает его из-под водной глади, заставляет дыхание нормализоваться.       А сердце — заболеть ещё сильнее.       — Джисок-и, — сдавленно и отрывисто слетает с губ, и Джисок наклоняется. В темноте практически ничего не видно, однако у Чонсу получается разглядеть эмоции на его лице. Беспокойство. Тревога.       — Всё хорошо, милый. Я рядом. Я здесь. — Шёпот звучит загнанно. Всё обдуманное ранее снова проносится в голове, заставляя растворить в агонии жалкие остатки души. Слёз всё больше. И Джисоку всё страшнее. — Чего ты?       — Прости меня… прости… — Чонсу бы обнял его в ответ, но он даже не может пошевелить правой рукой, хоть её и не парализовало. — Я так хочу… как раньше… хочу снова быть… нормальным.       — Ты и так нормальный. Ты лучше всех на свете.       — Нет.       Джисок тяжело вздыхает. Каждый всхлип Чонсу с быстротой молнии проникает в его лёгкие и раздирает их, отнимая способность дышать. Он не знает, что ещё может сделать, чтобы с души Чонсу свалилась хотя бы часть громоздких камней. Поэтому лишь обнимает его ещё крепче, едва сдерживая собственные слёзы.       — Я такой никчёмный. — Голос Чонсу звучит гулко и сдавленно. Хочется убить его за то, что он только что сказал. Но осознание того, что он и так чуть не умер, пробегает по спине мерзким холодком, прогоняя глупое желание.       — Нет.       — Я не нужен тебе таким.       — Ещё как нужен, милый.       — Лучше бы я умер тогда.       Джисок давится воздухом, которого за секунду становится слишком много. Эти слова слишком больно слышать. Создаётся ощущение ножа в спине — огромного и невероятно острого.       Что бы он делал, если бы это всё же случилось?       — Не… не смей так говорить больше. Я бы тебя сейчас ударил. — Джисок чувствует, что вот-вот потеряет сознание — настолько сильно кружится голова и темнеет в глазах.       — Ударь. Уйди, откажись от меня. — Чонсу дёргает правой рукой, заставляя Джисока отстраниться, разорвать тёплые объятия, перерезать что-то очень важное. — Давай же. Давай. Я пойму, если ты так сделаешь. Ты не заслужил всего этого.       Чонсу безумно пугается, когда Джисок сползает на пол и прячет лицо в ладонях, болезненно вздыхая. Он что, так сильно задел его этими словами?       — Я чуть не покончил с собой, Чонсу, — наконец, спустя несколько мучительных секунд молчания, шепчет Джисок. — Когда понял, что ты можешь не справиться. Я не мог есть, не мог спать, я просто сидел и смотрел на наше общее фото и писал песню для тебя. Я не мог жить в квартире, которую мы привыкли называть нашей, без тебя. Ты даже представить не можешь, насколько я был рад новости о том, что ты очнулся.       Чонсу молчит. Тишина льётся в уши холодной водой. Он чувствует, что Джисок смотрит на него. И чувствует, что его глаза блестят. В этом блеске виноват Чонсу и только он.       — И сейчас ты хочешь, чтобы я оставил тебя? — задаёт колюще-режущий вопрос Джисок, что прилетает не в мозг — под рёбра.       И, так и не дождавшись ответа, которого никогда и не последовало бы, падает на его губы своими. Стискивает в пальцах любимые волосы, но Чонсу не больно. Джисок не умеет делать больно. Он создан не для этого.       Чонсу одновременно хочется и исчезнуть, и остаться в этом моменте навсегда. Сейчас его целуют так нежно и трепетно, как не целовали никогда. В поцелуе чувствуется боль. Ей пропитано всё тело Джисока, а особенно губы, которые так жаждали родных прикосновений.       Чонсу смаргивает солёную росу, стараясь держаться стойко. Сейчас может плакать только Джисок. Безумно хочется, чтобы вся его боль вышла со слезами. Он заслуживает жить счастливо, без забот и тяжёлых мыслей.       И сейчас Чонсу чувствует, что тоже заслуживает этого.       Джисок медленно отстраняется, моментально устанавливая зрительный контакт. В глазах Чонсу он вылавливает сожаление, любовь, благодарность, преданность и нежность — ни следа отчаяния или безысходности. И от этого становится безумно хорошо.       — Тебе лучше? — Джисок оставляет между их лицами значительное расстояние, но кажется, что он в любую секунду сократит его и снова припадёт к желанным губам.       — Немного.       — Я рад слышать это. А ещё рад тому, что я снова поцеловал тебя.       — И я рад…       Джисок улыбается и касается губами лба Чонсу.       — Давай спать? Завтра вставать рано, а мы ещё не ложились.       — Мг.       — Тогда спокойной ночи, любимый.       Джисок теплит поцелуем мягкую щёку и только хочет лечь на свой матрас, как слышит тихое:       — Постой.       — А?       — Может, я многого прошу… но можешь посидеть со мной рядом, пока я не усну? Чтобы я видел… тебя.       Джисок умиляется и охотно садится на пол рядом с кроватью, кладя голову на согнутую в локте руку. Его вторая ладонь накрывает ладонь Чонсу, а глаза ловят кривую, но безумно нежную улыбку. Чонсу не кожей чувствует прикосновение — сердцем.       — Я люблю тебя, — шепчет он, закрывая глаза. Джисок усмехается и легко целует его ладонь.       — И я тебя люблю…

★

      Дверь студии тихо открывается, впуская измученного жарой человека в прохладное помещение. Хёнджун поднимает голову. Его лицо озаряется радостной улыбкой, и он встаёт с большого дивана, оставив гитару на нём.       — Джуён! Я уж думал, никто не откликнется на моё предложение порепетировать. — Он разводит руки, и Джуён принимает неозвученное, но понятное предложение. Объятия греют, хотя на улице и так очень жарко.       — Скучно стало, вот и решил прийти. А где Сынмин?       — Остался дома, не захотел в такую жару никуда идти. Попросил у меня купить ему энергетик на обратном пути. Есть идеи насчёт того, чем его можно заменить? Не хочу, чтобы он эту дрянь пил.       — Да просто купи ему газировку какую-нибудь и скажи, что энергетиков не было. — Джуён снимает с плеч чехол с бас-гитарой и приземляется на диван, начиная подкручивать колки.       — Но я не хочу врать ему…       — Но и не хочешь, чтобы он это пил. Выбирай: либо здоровье твоего парня, либо правда. Думаю, выбор очевиден, — монотонно говорит Джуён, не поднимая головы.       — Ты прав.       — А кто сомневался?       Оба парня заливаются смехом и возвращаются к своим делам. Между ними повисает тишина, нарушаемая только бурчанием бас-гитары и шорохом карандаша по бумаге. Хёнджун что-то пишет.       — Что пишешь? — Джуён завершает настройку наигрышем басовой партии из «Another One Bites the Dust» и поднимает голову на Хёнджуна.       — Песню. — И показывает исчёрканную страницу блокнота с одним куплетом и кусочком припева.       — «Feeling Nice»? О хорошей жизни, что ли?       — Ты почитай то, что написано, а потом уже о смысле думай.       Джуён пробегает глазами по написанному. Смысл ему пока не особо понятен, но в голове звучит круто.       — Только я не знаю, что писать в припеве. Там бы подошло что-то, что рифмуется с «nice», но я в английском — полный ноль. — Хёнджун виновато жмёт плечами.       — Как же ты тогда начало написал? Вот это… «Hey, what are you talking 'bout»? — И тут Хёнджун понимает, что если он — полный ноль в английском, то Джуён — полный минус один. Потому что читает он просто ужасно.       — С переводчика. Ещё в интернете забил самые модные и прикольные английские слова и просто вставил.       — Гений. Ещё, в каком духе будет песня?       — Ну, знаешь, такая мощная, чтобы под неё люди дёргали головами туда-сюда. И в начале я хотел сделать что-то такое, по чему эта песня будет узнаваться. У меня даже мотив есть, слушай. — Хёнджун напевает что-то довольно интересное, состоящее из «ту-тун» и довольно высоких нот. — Думаю, это сыграл бы Джисок или я.       — Не. Если хочешь что-то мощное и запоминающееся, то нефиг делать то, что уже все сто раз слышали.       — Ты про мелодию?       — Да чёрт с этой мелодией, нормальная она. Только я бы на октаву ниже сыграл. Ещё надо что-то такое, что вот никто не ожидает.       — И что ты предлагаешь?       — Давай я сыграю?       Хёнджуну эта идея кажется верхом безумия. Ведь бас почти никогда не слышен, и вряд ли кто-то обратит внимание на эту джуёнову «неожиданность».       Но это действительно становится неожиданностью, когда Джуён подключает свой бас к усилителю и начинает подбирать ноты напетой Хёнджуном мелодии. Подбирает долго, иногда не попадает, но всё-таки выдаёт готовую партию. И её действительно слышно. Даже слишком хорошо.       — И после такого мощного вступления нужен какой-то мощный вокал. Думаю, вокал Сынмина подойдёт.       Джуён доволен собой. Он не ожидал, что получится настолько оригинальное вступление. Все всегда говорят, что басистов не слышно, но теперь это больше не будет его беспокоить. По крайней мере, пока он играет эту песню.       — Да, думаю, Сынмин отлично справится.       Оба взгляда синхронно поворачиваются к двери, и сердце Джуёна пропускает удар.       Возле двери стоит Гониль.       — О, привет, Гониль! Давно тут стоишь? — Хёнджун срывается с места и приветствует Гониля тёплыми объятиями.       — Достаточно давно, чтобы оказаться в курсе дела. Песню пишете, я правильно понял?       — Ага. Только нам нужен текст, желательно на английском. А то мы с Джуёном вообще не разбираемся в этом языке!       Джуён стискивает зубы. На сжатых в кулак ладонях вздуваются вены.       Какого чёрта здесь делает Ку Гониль?       Бас в мгновение ока оказывается в чехле. Джуён взваливает его на плечо и уже собирается направиться к выходу, однако его останавливает сильная хватка ладони Гониля. Он будто бы хочет что-то сказать, но слова просто не поддаются произношению.       Гониль так много думал насчёт того, что скажет Джуёну, если встретится с ним в студии. Думать легче, чем говорить в лицо, оказывается.       — Куда ты? — Хёнджун порывается встать, но Джуён одним движением руки останавливает его. Ему, правда, незачем тушить его желание уйти, что разгорелось слишком сильно.       — Мне домой надо. — Он будто бы случайно бросает взгляд на Гониля. И сердце внезапно останавливается. Но только на секунду — по её истечении оно снова заходится в безумном темпе.       В глубине глаз Гониля беспокойным морем плещется боль. Она норовит захлестнуть Джуёна, утопить, заставить его сожалеть о своём договоре с Гонилем.       Джуён пристально смотрит на него. И с губ срывается тяжёлый вздох, когда он одними губами произносит: «Не уходи».       — Я… всё-таки пойду. — Косноязычие передаётся воздушно-капельным путём, и Джуён, осторожно высвободившись из хватки Гониля, широким шагом покидает студию.       Он останавливается возле двери, опирается на стену и хватается за грудь, будто бы дрожащую от гулких ударов сердца. На глаза отчего-то наворачиваются слёзы, но Джуён моментально стирает их, не позволяя им даже создать плотную оболочку на глазах.       — Блядский Ку Гониль… — Свободная рука бьёт по шероховатой стене. Тонкий слой кожи на костяшках сдирается, и бледно-красная кровь выступает мелкими каплями. — Надо завязывать.       Рука сползает с груди в карман за телефоном. В общий чат группы писать неловко, поэтому Джуён открывает личный чат с Хёнджуном. Спустя несколько секунд телефон снова отправляется в карман, Джуён отходит от стены, а Хёнджуну приходит короткое сообщение, что оказывается прочитанным только когда он приходит домой.

джуёни-басист

я ухожу из группы. прости.

15:49

★

      Голова Джисока покоится на спокойно вздымающейся груди Чонсу. Медсестра только вышла из палаты, убедившись, что состояние пациента улучшается.       — Не голодный? — Тихий шёпот уже стал музыкой для ушей Джисока. Он даже начал считать, что когда Чонсу говорит шёпотом, разговор становится более нежным. — Ты ел очень давно и очень мало.       Чонсу не нравятся внешние изменения в Джисоке. За пару недель тот довольно сильно похудел, а тёмные круги под глазами сделали его гораздо старше. Каждый взгляд на преобразившегося Джисока растит в сердце Чонсу целый цветочный сад, где единственный цветок — прекрасная алая роза с шипами, острыми, как заточенные ножи.       — Я пока не хочу, родной. Позже. — Джисок нежно улыбается, поднимая голову с взлохмаченными волосами с груди.       Негромкая мелодия звонка заставляет Джисока подняться и подойти к тумбочке, где находится источник благозвучия. Контакт Хёнджуна, что высвечивается на экране, растягивает и так широкую улыбку ещё сильнее. Он успел безумно соскучиться по другу.       — Алло? Хёнджун, привет! Как твои дела?       Но вместо счастливого ответа в трубке слышен лишь непонятный шуршащий шум. Улыбка моментально сползает с лица Джисока. Вместо неё приходит настороженно поднятая бровь.       — Хёнджун? Что там?       — Джи… Джисок…       И по этому надрывному обращению, что заглушается громким звуком, Джисок быстро всё понимает.       Хёнджун плачет.       — Эй, что случилось? Что с тобой? — Теперь Джисоку не на шутку страшно. Хёнджун может плакать, только когда случилось что-то по-настоящему серьёзное.       В трубке раздаётся какой-то невнятный разговор — Джисок может разобрать только «давай я поговорю».       — Да, Джисок. — Приятный шероховатый голос Сынмина затекает в уши и заполняет собой всё сознание Джисока.       — Привет, Оди-хён. Что с Хёнджуном? Почему он плачет?       Молчание. Кажется, оно длится слишком долго. Джисок начинает сжимать края рукавов своего лонгслива и тянуть их вниз. Зубы подминают под себя нижнюю губу, закусывая её до неприятного зуда.       — Джуён ушёл, — наконец, выдаёт Сынмин, снова замолкая.       — Куда… ушёл? — Глаза Джисока округляются. Он до последнего делает вид, что не понимает, о чём говорит Сынмин.       — Из группы. Написал Хёнджуну, что уходит, и извинился.       — Нас всё меньше, да? — Джисок сглатывает липкое отчаяние, чтобы оно не взяло контроль над глазами, которые и так начали жечь, и пытается улыбнуться.       — Да. Четверо. Я позвонил Гонилю и сказал об этом. Он, мягко говоря, был в шоке. Но создалось ощущение, что он догадывался об этом.       — Ты не спрашивал его о том, что он собирается делать? Останется или тоже уйдёт?              Этот вопрос остаётся без ответа. Джисок снова закусывает губу, но на этот раз для того, чтобы ещё сильнее сдержать слёзы. Группа — его отдушина. Она поднимает настроение, заставляет оттачивать навыки игры на гитаре.       А теперь всё это разваливается. Всё то, что они выстроили вшестером. Всё то, ради чего они собирались репетировать даже по ночам, рушится.       И осознание всего этого приносит безумно сильную боль.       — Я ещё тебе сказать забыл. — Сынмин делает паузу, понимая, что вторая новость добьёт и так разбитого Джисока окончательно. Но он должен об этом сказать. — Мы рискуем потерять контракт.       — Как? Почему?.. — Джисок оседает на пол, запуская руку в волосы.       — Мы отказались выпускать что-либо без двух участников. Сказали, что будем писать музыку и ждать, пока они вернутся, чтобы записать всем вместе. На что нам ответили, что мы и так брали большой перерыв, а теперь ещё неизвестно, сколько ждать. Они теряют деньги.       — И что делать тогда?       Кажется, чем больше говорит Сынмин, тем тише отвечает Джисок.       — Мы с Хёнджуном и Гонилем посоветовались и решили, что будет лучше, если мы расторгнем контракт сами.       — Но тогда… тогда группа распадётся. Давайте придумаем что-нибудь другое! Прошу! — Джисок срывается на слёзы. Он не хочет терять то, что ему дороже собственной жизни.       — Джисок… — Сынмин вздыхает. Ему тоже тяжело. — Пойми, так будет лучше. Наши проблемы не позволяют нам так же активно заниматься этим, как раньше.       — Но никто из нас не хочет этого…       — Это правда. Мы любим нашу группу. Но если мы продолжим ей заниматься в таком состоянии, мы просто её похороним.       — А если… если всё наладится?       — Когда, — поправляет Сынмин. — Когда всё наладится, тогда подумаем.       Джисок загнанно дышит, глотая попадающую в рот солёную влагу. И Сынмин готов винить себя за то, что сказал ему о Джуёне и этом чёртовом контракте.       — Джис. Всё будет хорошо. Сейчас это необходимо сделать, чтобы потом не пожинать неприятные плоды. Понимаешь?       — Мг… понимаю.       — Хорошо. Тогда я… позвоню менеджеру и скажу наше решение. А ты не нагружай себя тяжёлыми мыслями. Отдохни.       — Отдохну.       — А, ещё мы с Хёнджуном собирались приехать завтра. Так что ждите гостей.       — Хорошо.       — Вроде всё сказал. Передавай Чонсу привет от нас.       — Передам. А ты успокой Хёнджуна.       — Принял. До скорой.       — Пока.       Джисок обессиленно подходит к кровати и прячет лицо в ладонях, роняя телефон на пол. Он приземляется с негромким стуком, что тонет в череде всхлипов и стонов.       — Что случилось, Джисок-и? — Чонсу пугается не на шутку. Что такого ему сказали, что он настолько сильно расстроился?       — Чонсу-у-у… — Тихий вой затихает, когда Джисок утыкается лицом в плечо Чонсу. — Наша группа…       — Что с ней? Что случилось? Не надо так плакать, малыш, потом горло будет болеть…       — Нашей группы больше нет. К… контракт расторгнут.       И снова заходится в громком плаче, криком раздирая голосовые связки. Страница его истории, которую он так усердно и старательно заполнял, была нещадно вырвана, смята и выброшена в грязный мусорный бак.