paralyzed

Две недели спустя

      — Наконец-то мы дома.       Квартира встречает парней родным запахом, который моментально пробивает на слёзы — Чонсу слишком долго его не ощущал. Руки Джисока аккуратно обвивают его шею, а голова опускается на плечо.       В инвалидном кресле непривычно и неловко — на Чонсу теперь обращены все взгляды на улице. В них читаются жалость и сочувствие, которые он просто не желает видеть. Он же такой же, как и они, только с небольшим изъяном.       Почему люди удивляются всему, что не похоже на них?       — Как ты себя чувствуешь? — первым нарушает молчание Джисок.       — Неплохо.       — Рад, что вернулся домой?       — Очень рад…       — И я очень рад. Потому что ты рад.       Джисок прижимается щекой к правому плечу Чонсу и глубоко вздыхает, будто бы он вскользь вспомнил что-то, что уже никогда не вернуть. Только вот что? Что вообще в последнее время творится в его голове, где раньше постоянно играла весёлая попса и валялись разбросанные медиаторы со звёздами посередине?       — Знаешь что? — шёпотом произносит Джисок.       — М?       — Я тебя люблю, родной.       Джисок садится прямо перед Чонсу, кладёт свои миниатюрные ладони с проступающими венами-реками на его колени и, привстав, осторожно касается его губ. Глаза не закрываются, как бывало раньше — они устремлены в глаза напротив, что будто затягивают в себя, приглашают в изученный вдоль и поперёк внутренний мир.       Кажется, только сейчас Джисок понимает размер любви, что скрыт в этих бездонных глазах.       Руки заметно расслабляются, когда одна из них чувствует тёплое прикосновение ладони Чонсу. Джисок похож на котёнка, выгибающего спину и шипящего на всё незнакомое и неродное. Но стоит любящей хозяйке взять его на руки и провести двумя пальцами по жиденькой шёрстке — он тут же замурлычет и свернётся в тёплый клубочек.       Разрыв поцелуя ощущается как конец изменившей жизнь книги. Однако Чонсу не жалеет об этом, ведь теперь он видит то, чего ему так не хватало эти три недели.       Улыбку Джисока.       Не пропитанную сожалением или горечью. Не печальную. Не едва видимую. Настоящую. Создающую две нежных морщинки возле уголков рта, ясную и чистую. Похожую на отражение солнца в воде в тёплый летний день.       Эта улыбка делает его ещё более невероятным.       — Ты очень красивый. — Шёпот Чонсу льётся нежнейшим перебором клавиш фортепиано. — До боли в сердце.       Джисок часто моргает и на мгновение сжимает губы. В свете дневного солнца, бережно покрывающего его спину, подозрительные блики в глазах почти незаметны — но Чонсу их видит. Джисок снова привстаёт и вновь целует, но уже не в губы — в грудь, прикрытую уютно мятой футболкой. Прямо туда, где сердце.       — Чтобы не болело. — Его голос дрожит. Лучик солнца, ненадолго озаривший измученное лицо, бесследно пропадает.       Вот бы он задержался подольше.       — Джисок-и… Милый…       — А?       — Обними меня, пожалуйста.       Джисоку не нужно повторять дважды. Объятия обещают быть эмоциональными. Только вот он не знает, как обнять его, когда тот в таком положении. Поэтому сначала положение стоит изменить.       Джисок старается отвезти Чонсу в их общую комнату настолько быстро, насколько это возможно, а после — аккуратно переложить его на кровать.       Чонсу больно. То, как Джисок старается взять его на свои хрупкие руки, ранит в самые чувствительные к боли места. Только от этого хочется плакать.       Настолько беспомощно Чонсу себя никогда не чувствовал.       Спустя несколько тщетных попыток у Джисока всё же получается уложить его на кровать, а затем лечь следом.       — Любимый, — произносит он, снова посмотрев в глаза Чонсу. Его голова ложится на грудь, левая рука осторожно сжимает плечо, а правая зарывается в любимые волосы. — За что мне досталось такое счастье, м?       Чонсу устремляет взгляд в потолок, поддаваясь потоку немых мыслей. Голова на несколько секунд погружается в пустоту. И вопросы всё же собираются из крупиц непонимания и тревоги.       Почему Джисок сейчас ведёт себя так, будто у него всё под контролем и это не он две недели назад жаловался Хёнджуну, что совсем не знает, что делать? Что на самом деле творится в его мыслях? Почему он не может просто рассказать Чонсу о том, что чувствует? Почему не делится своими переживаниями с тем, кого любит? Или не любит? Может, он с ним только из-за жалости? Тогда зачем все эти нежности?       Чонсу снова чувствует на своём лице мерзкую влагу. Нет. Джисок не такой, он не будет играть в игру «Улыбайся и терпи».       Или будет?       — Джисок, расскажи мне о том, что ты действительно чувствуешь… прошу…       Тишина. Её нарушает только нежное сопение.       Джисок так устал за день, что уснул прямо на груди Чонсу.       Тихий всхлип не будит его, значит, всё-таки можно дать волю своим эмоциям. Но если Чонсу не хочет плакать при Джисоке, то чем он лучше его? Он ведь, получается, тоже скрывает свои чувства и мысли.       Жаль, что нельзя читать мысли. Тогда было бы гораздо легче.       Когда Джисок проснётся, нужно будет узнать, что он чувствует на самом деле.

★

      Джуён безмолвно стучит в дверь комнаты общежития согнутым пальцем. На его лице сумрак, а в голове — непроглядная тьма. Принятое решение царапает сердце, издавая тяжёлые стоны. Джуён пожалеет об этом. Но это будет потом.       Дверь открывается, однако не тем, к кому пришёл Джуён. На пороге стоит Сынмин.       — Здравствуй, Джуён, — в своей обычной манере речи — холодной и спокойной — произносит он. Кажется, он таит на Джуёна обиду. И дураку понятно, какую и по какой причине.       — Привет. Хёнджун дома? — Джуён кусает щёки. Ему тяжело. И Хёнджун — единственный человек, который способен облегчить его страдания.       — Да. Зачем он тебе?       — Я поговорить хотел.       — Мне кажется, ты всё сказал, когда ушёл из группы.       — Сынмин. — Джуён вызывающе цокает и закатывает глаза. — Что за цирк?       — Ты мне объясни. Ты хоть представляешь, насколько Хёнджуну было больно, когда он увидел то сообщение от тебя?       — Да я даже не по поводу группы! Мне помощь нужна, прояви сочувствие!       — Я тебе, блять, проявлю сочувствие. — Сынмин до невозможности сильно сжимает руку в кулак. — Ты ему в душу плюнул, а теперь помощи приполз просить?       — Сынмин, что там случилось?       Джуён выглядывает из-за плеча Сынмина и видит Хёнджуна. Он, как всегда, одет в футболку и шорты, что в несколько раз больше его самого. На шее наушники. Это объясняет, почему он не услышал перепалку раньше.       — Джуён? — На лице Хёнджуна появляется непонятная растерянность. Он совсем не ожидал его увидеть.       — Привет, Хёнджун. — Джуён аккуратно протискивается между Сынмином и стеной и оказывается прямо перед Хёнджуном. — Я пришёл, потому что мне нужна твоя помощь.       Хёнджун смотрит то на него, то на Сынмина, на лице которого субтитрами написано столько ругательств и аргументов против того, чтобы он помогал Джуёну с чем-либо. И всё-таки он снова поворачивается к бывшему бас-гитаристу.       — Пойдём, сядем.       Хёнджун проходит вглубь небольшой комнатки, Джуён идёт следом. Сынмин ещё некоторое время стоит у двери, как будто бы переваривая то, что Хёнджун только что пренебрёг своими чувствами, чтобы помочь Джуёну.       — Чёрт, вот всегда ты такой! — шипит он и удаляется вслед за ушедшими парнями, закрывая дверь.       Джуён не знает, с чего начать. Ему стыдно даже смотреть на Сынмина и Хёнджуна, ведь он знает, что они, мягко говоря, расстроены его уходом из группы. Поэтому он решает начать с самого простого:       — М-м-м… вы, это, простите меня за то, что я ушёл.       — Бог простит, — бросает Сынмин, скрещивая руки на груди. Хёнджун легко ударяет его по плечу.       — Это твой выбор. Ты не должен за него извиняться, — мягко произносит он. Джуён тяжело вздыхает.       — Я бы не ушёл, будь всё иначе.       — Что значит «всё»? Что тебе у нас не нравилось? — Сынмин, кажется, едва держится, чтобы не вкатать Джуёна в пол.       — Тише. Что «всё»? — Взгляд Хёнджуна становится всё более проницательным.       — Гониль, — только и успевает сказать Джуён.       — Нашёл, кого виноватым выставить. Просто признай, что проблема в тебе и твоими бедами с головой, — снова бросает Сынмин. Хёнджун закрывает глаза и делает глубокий вдох, массируя свой лоб.       — Милый, можешь, пожалуйста, выйти? Мы с Джуёном разберёмся сами, в более расслабленной обстановке.       — Хёнджун! Ты за него, выходит? — Сынмин в растерянности вскакивает с кровати.       — Иди погуляй, можешь как раз сходить в магазин. Я список ещё утром написал. Деньги у тебя есть?       — Ну Хёнджун!       — Деньги у тебя есть, спрашиваю?       Сынмин раздражённо вздыхает:       — Есть.       — Вот и замечательно. Если ещё что-то понадобится, я тебе позвоню.       — Мг.       Хёнджун на секунду привстаёт, чтобы оставить короткий поцелуй на щеке Сынмина, и садится обратно, провожая его взглядом. Затем снова поворачивается к Джуёну.       — Рассказывай. Что случилось? При чём тут Гониль?       Джуён минуту думает, пытаясь подобрать правильные слова. С каждым днём мысли о Гониле занимают всё больше пространства в голове и приносят всё больше боли.       — Мы с ним — друзья по постели, — наконец произносит Джуён и опускает глаза.       — Что? То… то есть вы с ним спали? Но я же видел, что вы даже почти не общались, когда мы собирались вместе!       Реакция Хёнджуна говорит сама за себя. Он не то чтобы не знал об этом — он даже не догадывался.       — Мг. Помнишь тот день, когда вы взяли меня в группу?       — Помню. И что?       — В тот день мы впервые переспали. Когда вы все ушли.       Глаза Хёнджуна округляются до невероятных размеров. Он закусывает губу и сдвигает брови, будто бы что-то обдумывая.       — И всё это время вы были друзьями по постели? То есть… — Хёнджун быстро подсчитывает года. — Три года?       — Да. И недавно я понял, что мне это надоело. Я не могу больше трахаться с тем, к кому не испытываю чувств. Однако, когда я позвонил Гонилю и сказал о том, что не могу так больше, и он сказал мне, что любит меня, в моей голове что-то перевернулось. Потом он приехал ко мне домой, и мы договорились, что, если за три месяца я не почувствую ничего к нему, он пропадёт из моей жизни.       — А три месяца прошло?       — Нет. Этот разговор был после того, как Чонсу и Джисок попали в аварию.       — Ну так? Если ты ничего не чувствуешь к нему, то так и скажи.       — В этом-то и проблема, Хёнджун!       Хёнджун выпрямляет спину и снова сдвигает брови, только уже в полном недоумении.       — В смысле?       — С каждым днём мне всё хуже. Как только подумаю о нём — в груди жжёт. Я даже из группы ушёл и все наши фотографии убрал, чтобы не видеть его лицо, а что-то о нём всегда напоминает. Я больше не могу слушать рок, потому что как слышу барабанную партию — слёзы наворачиваются. Что это такое?       — У меня для тебя плохие новости. Ты влюбился, Джуён. И очень сильно.       Джуён сжимает губы и прячет лицо в ладонях. Этого быть не может. Зачем Хёнджун лжёт?       Или не лжёт?       — Нет. Я не хочу. Ему от меня только секс нужен, как и мне от него. Ничего больше, — сдавленно шепчет он. Хёнджун глубоко вздыхает и встаёт с кровати. Садится к нему на пол и кладёт руку на его плечо.       — Не надо врать хотя бы себе. Ты описал все симптомы любви. Не стоит от неё убегать, тем более, если Гониль тоже тебя любит.       Джуён молчит, не поднимая головы. Он слишком сильно в это ввязался. Это недопустимо. С таким человеком, как Гониль, не стоит иметь ничего общего. Он — просто тот, кто помог Джуёну попробовать на вкус взрослую жизнь. И ничего больше.       — Я принял решение до того, как прийти к тебе, — утробно произносит Джуён.       — Какое?       — Я уеду.       — Стой, куда? Это ужасное решение, Джуён!       — Мой отец живёт в Ансане, это мой родной город. Туда и поеду.       — Не надо бежать от любви! Давай что-то другое придумаем?       — Нет. Я уже собрал вещи и купил билет. Поезд завтра вечером.       — Джуён… — В глазах Хёнджуна боль, что вот-вот прольётся слезами.       — Хёнджун, — горько усмехается Джуён. — Я надеюсь, ты не держишь на меня зла за мой уход из группы.       И раскрывает руки для объятий, в которые Хёнджун медленно заползает. Хлопает ладонью по спине Джуёна, будто бы пытаясь ударами вразумить его. Слёзы так и катятся из глаз.       — Ты идиот, Джуён! — утыкаясь носом в его плечо, вскрикивает он. — Кто так проблемы решает?       — Это — самое лучшее решение.       Подсознание бьёт тревогу, а разум успешно её глушит, хотя крупицы сомнения всё же остаются. Может, Хёнджун прав, и не стоит бежать от проблемы?       Нет. С Гонилем по-другому нельзя.       Джуён просто не выдержит три месяца мыслей о нём.

★

      Кажется, с того момента, как Джисок уснул, проходит целая вечность. Чонсу не смыкает глаз. Ждёт. Он больше не в силах делать вид, что верит в его натянутую через силу улыбку.       Наконец Джисок шевелится. Сопение сбивается, превращается в ровное дыхание.       Сердце Чонсу тяжелеет в несколько раз. Артерии — не в силах больше его удерживать — медленно опускают его куда-то в район желудка.       — Выспался? — Голос Джисока звучит сонно и нежно. Чонсу чувствует себя последним идиотом — ведь он сейчас собирается испортить это безмятежное настроение.       Хотя оно давно уже испорчено.       — Я не спал.       — Эй, почему? Тебя что-то тревожит?       Чонсу тяжело вздыхает, будто бы окончательно что-то решая для себя.       — Я устал, Джисок.       Тема не поднимается, а осторожно вливается в разговор. Неясно, как её развивать.       — От чего, родной? Что случилось? — Джисок выглядит невероятно обеспокоенным. У Чонсу на сердце кошки скребут. Он задумчиво отводит взгляд в сторону.       — Я знаю, что тебе будет тяжело со мной.       — С чего ты взял?       Делает вид, что ничего не произошло. Как же это раздражает. Почему нельзя просто сказать как есть?       — Ты разговаривал по телефону с Хёнджуном в больнице. У тебя была самая настоящая истерика. Как раз после того, как ты сказал мне, что справишься со мной.       Глаза Джисока округляются и становятся похожи на две пластиковые крышки от бутылок. Сердце пропускает удар. На лбу выступают крупные капли пота.       — Ты… ты не уснул тогда?.. — Слова едва поддаются произношению. Голос звучит глухо. Сейчас так стыдно смотреть в глаза Чонсу — в них искрятся непонимание и грусть. Джисок хочет разодрать себе грудь, проткнуть сердце острейшим ножом, разбить голову о стену, умолять Чонсу забыть об этом.       — Нет. Как я мог спать, когда в мыслях полный бардак? Как и сейчас. — Чонсу холоден как никогда. Это убивает не хуже пистолета. Сердце ускоряет ритм в несколько раз.       Джисок хочет что-то сказать. Нет — не сказать, а просто выкрикнуть несколько бессвязных слов. Или даже одно.       — Прости… — Пальцы сжимают одеяло до выпирающих костяшек. Плотина, сдерживавшая поток слов, прорывается: — Прости меня. Прости. Я не хочу тебе рвать душу своими настоящими мыслями. Я просто хочу максимально облегчить твои страдания сейчас. Я хочу видеть твою улыбку, слышать твой смех, что давно стал моей любимой музыкой. Я хочу твоего счастья.       Джисок поднимает глаза на Чонсу, тот слегка морщит лоб. На его глазах слёзы, поблёскивающие на свету.       — Джисок, — наконец выговаривает он, — ты хочешь моего счастья, да. А я хочу твоего. И смысл моего счастья, если у тебя на душе столько камней? Почему ты держишь всё в себе? Почему ты просто не можешь рассказать всё мне? Почему? Почему, Джисок?       Джисок резко прикладывает палец к пухлым губам Чонсу. Собственные слёзы быстро засыхают на щеках. Мерзкое ощущение.       — Перестань. Прошу. — Он опускает голову, делает глубокий вдох и выдох, пытаясь успокоиться, но всхлипы становятся всё громче. — Прости. Чонсу, прости.       Он подсаживается вплотную к Чонсу и осторожно обнимает его. Кажется, он только через объятия может выразить всю любовь, что испытывает к нему.       И сейчас с души Чонсу падает не то что камень — целая гора, размером, наверное, больше, чем Эверест. Он бы обнял Джисока в ответ, но не может. Может только эфемерно погладить по руке.       Джисок медленно отстраняется, смотрит в яркие глаза, слегка тронутые слезами. В его взгляде читаются серьёзность и тревога. Хочется обнять его настолько крепко и нежно, насколько это вообще возможно.       — Су-я. — Чонсу готов плакать только от этого обращения — оно занимает отдельное место в его сердце. — Пообещай мне, что ты всегда, слышишь, всегда будешь говорить мне о том, что тебя что-то тревожит.       — И ты… и ты пообещай.       — Обещаю.       — И я тебе обещаю.       Джисок улыбается уголком губ и, положив шероховатую ладонь на волосы Чонсу, начинает их гладить. Но под волосами Чонсу совсем другое желание, что необычайно сильно.       — Джисок, — срывающимся шёпотом зовёт он, и тот моментально устремляет свой взгляд в его глаза.       — М?       — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.       — О… конечно, милый.       Джисок накрывает ладонями пылающие щёки Чонсу и, разорвав зрительный контакт, прикасается своими губами к его. Правая рука Чонсу опускается на его бедро, пальцы вырисовывают аккуратные узоры. В губах ощущается приятное покалывание. Внизу живота разливается приятное тепло, заставляющее чувствовать себя уютнее.       Джисок на секунду отстраняется, но только для того, чтобы ещё раз посмотреть в манящие тёмные глаза и прошептать прямо в губы:       — Я люблю тебя.       И снова припасть к желанным губам, услышав сокровенное и такое нежное:       — И я тоже люблю тебя, Джисок-и.

★

      Поезда создают шум в ушах. Ветер от них развевает волосы, заставляя их подпрыгивать и лететь в лицо. Одна рука сжимает ручку чемодана, вторая — лежит на лямке чехла от бас-гитары. Билет в кармане.       Джуён оборачивается к переполненному людьми вокзалу и смотрит на время. Экран блокировки встречает его их общей фотографией с Хёнджуном и Джисоком. Она была сделана в те времена, когда всё было хорошо. Когда они каждый вечер собирались вместе, репетировали, писали новые песни и иногда засиживались до утра.       Тогда, кажется, и дышать было легче.       Подходящий к станции поезд становится ударом под дых. Сейчас почему-то хочется выбросить билет, разорвать его в клочья, вернуться, хорошо всё обдумать. Не убегать от проблем, а идти им навстречу с гордо поднятой головой.       Но Джуён так не может. Проблемы ломают его. Ему невозможно с ними жить.       Если так поступают только слабые люди, то он — один из них.       Джуён в числе первых показывает проводнику билет. Руки слегка подрагивают. Конечно, сложно оставлять всё здесь. В этом городе буквально осталась его душа. И, похоже, сердце.       В Ансан уезжает лишь безжизненная оболочка. А Ли Джуён остаётся здесь.       Чемодан отправляется под стол, а бас-гитару Джуён сжимает в объятиях. Глаза так жжёт. Желание вернуться, пока ещё не поздно, поедает душу: левой рукой втыкает в неё вилку, а правой — отрезает кусочек ножом. Медленно и мучительно.       Глаза будто бы нарочно впиваются в кромку заката на горизонте. Из-за довольно длительного созерцания жжение усиливается. Джуён хочет спасти ситуацию громкой музыкой, однако когда рука достаёт телефон, план действий моментально меняется.       Уезжать, не сказав ни слова — просто бесчеловечно.       Последний звонок Гонилю Джуён сделал полторы недели назад. И с того дня он больше с ним не разговаривал. А что-то внутри него хотело, до трясучки хотело. Хотело, чтобы Джуён услышал его голос, похожий на нежнейший натюрморт, написанный в технике импасто, его смех, его «Джуён-а».       Господи. Джуён же практически наркоман, у которого отобрали возможность колоть уже привычную дозу. Без этого он не выживет, насколько бы ему сильно ни хотелось от этого избавиться.       Гониль убивает. А затем воскрешает. И снова убивает. Замкнутый круг.       Гудки только усиливают жжение в глазах. Джуён даже перестаёт дышать, чтобы не провоцировать такие ненужные сейчас слёзы.       Наконец гудки обрываются короткой вибрацией и ухо наполняет тягучий голос Гониля:       — Джуён-а?       Удар.       Обращение бьёт ножом в грудь, прямо туда, где замерло сердце, затаившее дыхание в томном ожидании. Джуён не доживёт до конца звонка, даже если он не продлится и десяти секунд. Он истечёт кровью и умрёт, продолжая смотреть мутным взглядом на алеющий закат.       — Хён. — Голос решает встать на сторону разума, а не души. Он звучит так безразлично и спокойно, как будто Джуён только что не старался победить мерзкое жжение в глазах при мыслях о Гониле. — Я должен тебе кое-что сказать       — Что же?       Джуён кусает губы и сразу же облизывает их. Сердце упрямо противостоит тому, что он хочет сказать, пульсируя в висках.       А что хочет сказать само сердце? Какая речь приготовлена у него? Может, что-то о любви? О том, что Гониль всё же нравится Джуёну? Что он влюблён в него уже довольно долгое время?       Нет. Даже если речь и приготовлена, она абсолютно бессмысленна.       Джуён мысленно даёт себе отрезвляющую пощёчину.       — Я решил. Знаю, тебе не понравится моё решение, и ты будешь расстроен, подавлен и вообще не в настроении, и поэтому я заранее извиняюсь за него.       — Говори. Что ты решил?       — Я уезжаю из города.       Секунда молчания ощущается тягучей вечностью. Как урок сольфеджио или геометрии. И, чёрт, Джуён даже не может себе представить, какие эмоции сейчас испытывает Гониль.       — Ты делаешь… что?       — Я уезжаю из города.       — Куда? Ты забыл о том, что мы договорились отдохнуть друг от друга всего три месяца?       — Не забыл. Я решил раньше. Я не… люблю тебя.       Блять.       Пауза после «не» ясно даёт понять, что Джуён врёт, как дышит. Всё решилось не вчера и позавчера, а именно сейчас. Пазл сложился. Шестерёнки заработали. Последний мазок завершил картину. Вследствие большого взрыва появилась новая планета. Цветок пробился сквозь асфальт и зацвёл. Внутри Джуёна родилось что-то новое.       А Хёнджун был прав.       И Джуёну становится страшно. Грудь вздымается всё чаще. Дышать становится тяжелее. На глаза наворачиваются слёзы. Он разочарован в себе настолько сильно, насколько не был разочарован никогда.       — Джуён-а. Что с тобой? Тебе нехорошо? Где ты? — Гониль беспокоится. Кажется, он прямо сейчас готов приехать и забрать его.       Однако пути назад нет. И не будет. Решение принято. Поезд готов тронуться.       — Я в порядке. — Дрожь в голосе, всё-таки перешедшем на сторону души, снова даёт понять, что Джуён совсем не в порядке.       — Нет, я же слышу. Джуён-а, не глупи. Знаю, что ты лжёшь мне. Ты любишь меня.       По щеке Джуёна сбегает непрошеная слеза. Сердце ноет. Вот бы вырвать его из груди и выбросить куда-нибудь, как что-то ненужное и приносящее только беды.       — Нет, хён. Прости меня. Ты меня больше не увидишь. Прощай.       — Нет! Джуён, я же…       Гониль не успевает договорить. Джуён нажимает на манящую кнопку завершения вызова и прислоняет голову к стене. Неприятная плёнка затягивает глаза, грозя вот-вот прорваться. Джуён сжимает дрожащие, будто бы в попытке что-то сказать, губы, надавливая на них зубами с внутренней стороны рта. Руки обнимают тело.       Больно. Этот звонок растерзал тело, насильно заполнил его непонятной субстанцией, что сразу же превратилась в шипы, впивающиеся в плоть изнутри. Джуён чувствует себя просто ужасно. Оставлять Гониля невыносимо. Он не думал, что будет испытывать такие эмоции.       Плёнка на глазах рвётся, и по щекам градом сыпется дождь. Джуён уже не в силах себя контролировать — он лишь беспомощно сжимает холодными пальцами свою одежду и пытается подавить громкие всхлипы. В мыслях хаос. Горло сжимают незримые тиски. Яркий закат вонзается в глаза иглами, раздражая их ещё сильнее.       Поезд начинает своё движение.