paralyzed

      Телефонные гудки отдаются в голове Гониля похоронным маршем. Он в сотый раз набирает Джуёна, пытаясь дозвониться, остановить его, приехать, успокоить, забрать. Память лихорадочно прокручивает все места, куда мог направиться Джуён, и в эту минуту Гониль понимает, что совсем его не знает. Однако одна зацепка ярче всего всплывает в мозгу, подавая большие надежды.       Хёнджун.       Он был единственным человеком в группе, с которым Джуён мог поделиться всем, чем угодно. Он увязывался за ним маленьким щенком и сопровождал повсюду, на что Хёнджун лишь улыбался, приятно удивлённый таким рвением. И дело не в каких-либо романтических чувствах и прочей белиберде — Джуён любил Хёнджуна как лучшего друга и только с ним чувствовал себя собой.       Гониль хлопает дверью автомобиля, в спешке заводит его и направляется к общежитию Хёнджуна. Он понимает, что может напугать его своим настроем, понимает, что может выслушать много интересного от Сынмина за это, но сейчас ему неважны последствия. Ему важен Джуён.       Несколько громких стуков в дверь — и она медленно приоткрывается, обнажая вид на украшенное удивлением лицо Хёнджуна.       — Хён? Что ты тут…       — Джуён. Где он? — Гониль перебивает и весьма грубо, но он не может иначе. Сейчас эмоции говорят за него.       — Хён, успокойся. — Хёнджун полностью показывается из-за двери и выставляет руки слегка вперёд.       — Где он?!       Хёнджун тяжело вздыхает и проходит вглубь комнаты, будто не желая не только не отвечать, но и слушать. Он медленно садится на кровать и ждёт, пока Гониль не догадается подойти. Тот догадывается довольно быстро: закрывает дверь и моментально оказывается на кровати Сынмина. Его пылающие гневом, но с проблеском отчаяния глаза устремляются прямо на Хёнджуна, и тому приходится произнести хотя бы что-то:       — Почему ты решил, что он у меня? — Его голос размеренный, плавный, и это раздражает. Гонилю хочется переломать абсолютно всё в этой комнате, в этом городе, в целом мире, переворошить каждый дом, каждый вокзал, каждый двор, чтобы найти Джуёна, где бы тот ни был, и привести его домой.       — Не мне тебе объяснять, ты сам знаешь. Просто скажи, где он.       — Тебе не станет легче, поверь. — Хёнджун запускает пальцы в свои волосы, стараясь звучать более уверенно.       — Тебе сложно сказать? От тебя требуется три слова. Давай. Где он? Ну же!       Хёнджун молчит. Долго и удушающе. Гониль вскакивает с кровати и в два шага преодолевает расстояние между ними, нависая сверху.       — Я в последний раз спрашиваю. Где Ли, мать его, Джуён?       — Я скажу. Отойди, пожалуйста. — Хёнджун отползает в сторону до столкновения плеча и стены. Гониль выпрямляется, внимательно смотря ему прямо в глаза. — Он уехал.       Он видит, как глаза Гониля округляются, брови сдвигаются до морщинки между ними, а губы размыкаются.       — Он… что?       — Я не вру, можешь даже не думать об этом. — Хёнджун смотрит куда-то выше Гониля, стараясь не встречаться с ним взглядом. Этот разговор определённо не принесёт ничего хорошего.       — Куда он уехал? Он сказал тебе? Говори! — Гониль снова подходит вплотную, заставляя Хёнджуна посмотреть на себя, и сталкивается с его печально-испуганным взглядом.       — Я не буду говорить, пока ты не отойдёшь. Я не потерплю такого отношения. — Его голос вздрагивает, и Гониль всё же отходит, садясь на противоположную кровать.       — Прости, — виновато произносит он, потупив взгляд. — Я не знаю, что происходит. Я хочу кричать и крушить всё от злости, и в то же время мне очень больно. Я ведь люблю его, Хёнджун.       — Он тебя тоже любит.       — Что?.. Это он тебе сказал?       — Он не говорил вслух, но я уверен: он понял это. Мне показалось, он даже пожалел о своём решении уехать.       — Так… куда он поехал?       — В Ансан, к отцу.       Гониль прячет лицо в ладонях, растирая глаза до бензиновых звёздочек. Разум пытается переварить всю информацию, обработать её и сделать вывод.       Джуён уехал, оставив после себя кучу нерешённых вопросов — вернее, всего один с множеством вытекающих. А ещё факт, который нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.       Любит ли он его на самом деле? Если да — почему же всё-таки уехал? А если нет — почему сказал Хёнджуну обратное?       Хуже запутанных наушников. Если их можно распутать в одиночку, то этот ребус не разгадаешь даже при самом сильном желании.       — Я поеду за ним, — не слыша собственного голоса, произносит Гониль. Хёнджун быстро приземляется рядом с ним, пытаясь заглянуть в глаза, вразумить или хотя бы просто переубедить.       Хёнджун хочет счастья — и даже не для себя: своё он уже обрёл. Он готов пожертвовать многим, отдать то, что нужно ему самому, сделать то, что принесёт мучения, ради спокойствия других. Ради их любви.       Какая бы глупая ситуация ни произошла, какое бы решение ни требовалось — он всегда поможет. Забыв обо всём на свете, поможет. И дело не в мнении, которое может сложиться о нём — оно давно сложилось и закрепилось, — просто он не может по-другому. Хёнджун хочет, чтобы все в его окружении были счастливы, и он сделает всё возможное, чтобы помочь им этого достичь.       — Хён… — успокаивающе-убаюкивающим тоном произносит Хёнджун, осторожно кладя ладонь на колено Гониля. — Это неправильно. Не стоит.       — Почему? — Гониль поднимает голову, едва держась, чтобы не разрыдаться прямо здесь и сейчас. Всё-таки не хочется портить образ сильного парня, что никогда не убивается по пустякам, предлагает рациональное решение проблем и живёт лишь настоящим, забывая о прошлом и не думая о будущем. — Я хочу вернуть его, разве… — Он переводит дыхание, ведь голос начинает дрожать, не просто портя, а разрушая эту несчастную репутацию громадным тяжёлым шаром, которым обычно сносят дома. — Разве ты не говорил, что он любит меня?       — Говорил. Но тебе правда не нужно ехать за ним. Я не желаю тебе зла, я предлагаю наиболее разумное решение проблемы.       — Почему тогда отговариваешь?       — Пойми: ты для него триггер. Ему больно и плохо, когда он вспоминает о чём-то, что связано с тобой. Его механическое отрицание тебя сыграло с ним злую шутку. Оно всё время глушило мысли о влюблённости, но потом, когда ты сам поднял эту тему, эти мысли вырвались из клеток и заполнили собой всю его голову. И вот тогда это отрицание и эти мысли… если объяснить простым языком, просто схлестнулись в поединке. Пока неясно, кто выиграет, но одно ясно точно: этот поединок затянулся надолго.       В разуме Гониля происходит щелчок: Хёнджун прав, действительно прав. Но от осознания этой правоты лучше не становится — скорее даже наоборот.       — И что же мне делать? — Хёнджун готов прямо сейчас разреветься вместе с ним — настолько жалобен его голос. — Я должен просто сидеть и ждать?       — К сожалению, это единственное, что ты можешь сделать сейчас. Запомни: ты не виноват в этом, это целиком и полностью решение Джуёна. Просто… просто жди, он вернётся, я точно знаю. Он не может просто так тебя бросить. — Хёнджун присаживается на кровать рядом с Гонилем, задумчиво опуская взгляд.       — Правда?       — Правда, хён. Не переживай сильно, ему просто нужно время. Оно лечит всех, и его тоже вылечит. Просто живи, как жил, и не думай особо об этом.       — Спасибо… спасибо тебе большое.       И осторожно награждает Хёнджуна объятиями, закрывая глаза и видя в созданной темноте очертания родного и так неожиданно покинувшего его лица.

2025 год.

      Во тьме комнаты мелькает алый кончик только подожжённой сигареты. На часах половина восьмого вечера; скоро закат — летом, к счастью, он наступает позже. Однако глаза за несколько лет не увидели ни одного красивого рассвета или заката: весь мир словно записали на чёрно-белую плёнку и включили, как детские бесконечные мультики. Джуён с радостью бы спасся, избежал обесцвечивания, но соломинки, за которые он хватался, ломались одна за другой.       Едкий дым взлетает к потолку, обволакивая его сухим туманом, что никогда не осядет на траву росой — лишь на лёгкие смертельной пылью. В мыслях вырисовывается чёткий образ, впечатавшийся в память за эти годы настолько, что от этого становилось лишь хуже.       За несколько лет жизни в Ансане Джуён не раз пожалел о том, что вообще приехал сюда. Первое время не было особо сложно: он часто гулял, заново разведывая родной город, встречался с оставшимися здесь друзьями и знакомыми, уходил из дома рано утром и возвращался поздно ночью, тихо пробираясь в свою комнату, чтобы не разбудить уже спящего отца. Всё шло отлично, и Джуён даже стал постепенно отпускать Гониля, группу, да и в целом всю ту жизнь, что была до возвращения домой.       Однако в начале сентября всё вернулось на круги своя. Попытки утопиться в прорвавшейся сквозь плотину лета воде-учёбе совсем не увенчались успехом — тело, может, и сидело за письменным столом часами, разбирая завалы домашнего задания, но разум витал где-то далеко, даже не в этой комнате, даже не в этом городе. И Джуён до последнего не мог понять, где именно.       Он долго не мог признать хотя бы для самого себя тот факт, что он, чёрт возьми, до сих пор не отпустил. Гониль вовсе и не покидал его голову — он был там в те моменты, когда казалось, что она кристально чиста, как небо в летний день.       Страшнее всего было осознавать то, что после переезда, полной изоляции от всего напоминающего Джуёну о нём, после такого, казалось бы, длительного периода спокойствия, его душа всё ещё рвётся обратно.       Всё ещё рвётся к Гонилю.       Возле приоткрытой двери стоит небольшой чемодан, наполовину заполненный вещами. В телефонных заметках написан адрес — Джуён почему-то помнит его наизусть, хоть и был там в последний раз очень давно. Страх заполняет грудь твёрдым веществом, сковывающим лёгкие и дающим меньше возможности дышать столь необходимым сейчас воздухом.       Джуён больше не в силах терпеть.       Написанная на скорую руку записка для отца чуть подлетает, когда входная дверь открывается, и только перестаёт дрожать из-за сквозняка, как взлетает вновь.

я должен был сделать это раньше. я безумно рад тому, что мне всё же довелось наверстать то время, которое я провёл без тебя. спасибо за то, что приютил и сделал это место моим домом, однако мой настоящий дом не здесь. я возвращаюсь в мой дом, что так старательно искоренял из памяти все эти годы. обещаю звонить тебе. прости, если приносил неприятности и не давал жить спокойно. ты самый лучший.

с любовью, джуён.

      Дверь закрывается, вызволяя измученного пленника комнатных объятий.

***

      Сеульский ночной вокзал приветствует прохладой — лето в этом году вовсе не соответствует своим привычным температурам. Джуён крепко сжимает лямки кейса с бас-гитарой, которая наверняка расстроилась за несколько месяцев бесцельного пребывания в углу комнаты, ставит чемодан на землю и смотрит на взошедшее солнце, на лавочки, на броское название станции — всё такое же, как и несколько лет назад.       Только теперь перед этим всем стоит не вспыльчивый мальчик, в страхе убегающий от проблем и прячущийся от перемен, а кто-то другой.       Тот, кто намерен поставить точку в этой дилемме раз и навсегда.       Тот, кто с достоинством сразится со своим многолетним страхом в последний раз.       У вокзала Джуён вызывает такси и направляет взгляд на огни вечернего города, топившие едва видимую кромку заката, и сухо усмехается. В голове отчего-то проносится воспоминание из того времени: когда всё было хорошо, когда на душе не было тех камней, что есть сейчас, когда он носил одежду с логотипами «5 Seconds of Summer», длинные волосы, презирал браслеты и кулоны, покупал потрёпанные кроссовки по самой низкой цене на барахолках.       Когда репетиции с группой занимали большую часть времени, когда больше хотелось в уютный гараж Гониля, чем домой, и неважно, насколько сильно устал на занятиях. Когда Джисок экспериментировал с волосами Джуёна — и один раз даже покрасил его в ярко-бирюзовый. Когда Чонсу и Сынмин устраивали клавишные перепалки: импровизировали сложными аккордами или арпеджио, увеличивали темп и громкость, будто вторя друг другу и имитируя ссору. Когда Гониль писал курсовые работы в своей комнате и просил не отвлекать его, и все сразу же замолкали, уважая личное пространство старшего.       Как же быстро и опрометчиво Джуён с этим распрощался.       Он добровольно сдался в плен одиночеству и боли. А потом добровольно его покинул.       Джуён садится в такси, произносит лишь адрес, и автомобиль начинает своё движение.       В голове внезапно рождается совершенно новый вопрос, что по какой-то неясной причине не посещал её ни разу за всё это время. Этот вопрос застревает болезненной занозой в самое сердце и перекрывает доступ к кислороду.       Что, если Гониль больше ничего не чувствует к нему?       Что, если сейчас он позвонит в звонок, увидит открытую дверь, восторженно посмотрит на человека за ней, а затем его надежды и ожидания будут разбиты, сожжены и развеяны прахом — ведь его не пустят не только в дом, но и в сердце?       Чёрт, Джуён слишком эгоистичен.       Он осознаёт весь абсурд ситуации так ясно, будто бы сам на секунду стал Гонилем. Сейчас поздний вечер, день наверняка выдался выматывающим, и вместо заслуженного отдыха Гониль получит растрёпанного Джуёна, лепечущего что-то про любовь.       На месте Гониля Джуён бы выгнал себя.       Но какая-то другая его часть не просто говорит — она кричит, что Джуён будет принят в доме с радостью.       Из окна наконец виднеется знакомый до боли в сердце небольшой двухэтажный дом с гаражом. В окне гостиной горит свет — Гониль ещё не спит. Пульс отбивает в висках барабанной дробью. Джуён делает глубокий вдох и выдох, пытаясь собрать себя из миллиона осколков; однако чем упорнее он склеивает их, тем быстрее они рассыпаются снова.       Он не замечает, как выходит из машины и за несколько шагов подходит к двери, едва волоча за собой чемодан и чехол с бас-гитарой.       Вдох.       Выдох.       Звонок.       Внутри Джуёна всё обрывается и с громким уханьем падает вниз живота, путается в кишечнике и завязывает его в один большой узел, когда он слышит неспешные шаги и узнаёт в их обладателе Гониля.       Дверь открывается. Джуёну кажется, что он сейчас потеряет сознание. Ноги подкашиваются, сердце лихорадочно стучит в груде провалившихся вниз органов, а взор застилают непрошеные слёзы.       На пороге стоит Гониль.       Это точно он, его ни с кем не спутать. Джуён продумал их встречу до мелочей, и сейчас по своему сценарию он должен начать извиняться. Но рот зашит прозрачными нитями, язык проглочен, а голосовые связки высохли. Джуён шумно сглатывает, не сводя взгляда с Гониля, явно ошарашенного столь неожиданным визитом. Его и без того круглые глаза до смешного сильно расширяются, губы слегка размыкаются в попытке что-то сказать, а рука сжимает ручку двери, в любой момент готовясь отрезать себя от внезапного гостя.       — Привет, Гониль-хён. Я… я вернулся, — наконец произносит Джуён, и Гониль будто бы возвращается в реальность. Он хватает его за запястье, рывком затаскивает в коридор, оставляя чемодан на улице, и закрывает дверь. Джуён готовит себя к худшему, придумывает сто тысяч и ещё один вариант того, что может произойти сейчас, но все они вдребезги разбиваются об объятия, выбивающие из лёгких весь воздух.       — Ты приехал, — едва слышно шепчет он в плечо. — Я так скучал, Джуён-а…       Джуёну настолько хорошо, что плохо. Руки скованы тремором, не получается обнять его в ответ.       — Как ты? — Гониль кладёт ладони на плечи Джуёна, отстраняя его и смотря прямо в глаза. — Почему вернулся?       Губы неистово дрожат в попытке сказать хоть слово в ответ. По щеке скатывается слеза, мгновенно попадающая в рот и наполняющая его солью.       — Эй, чего ты? Ты плачешь? — Гониль обеспокоенно вглядывается в лицо Джуёна, пытаясь выловить оттуда хоть одну причину его слёз. — Я сделал что-то не так?       — Нет. — Джуён с трудом шевелит языком, желая сейчас только одного, — объясниться. — Ты ничего плохого не сделал. Плохо сделал я. Я хочу рассказать тебе всё.       — Хорошо… Пойдём, сядем.       Десять шагов до гостиной становятся вечностью, которую Джуён едва переносит. Кажется, что если он не разъяснит Гонилю всю ситуацию ровно через секунду, то упадёт замертво, не в силах держать это в себе.       — Садись. — И Джуён медленно опускается на мягкий диван, изо всех сил стараясь унять дрожь в руках. — А теперь расскажи, что случилось, почему ты в таком состоянии и что вообще тебя ко мне привело.       Джуён делает глубокий вдох, опуская взгляд — теперь смотреть на Гониля безумно стыдно. Сомнения и опасения копошатся в голове, выворачивая разум наизнанку.       — Я поступил очень опрометчиво, — тихо начинает он. — Я не должен был уезжать тогда.       Гониль вслушивается в каждое слово, не веря в то, что это реальность, а не очередной сон с Джуёном в главной роли, который был в его ночной программе несколько лет подряд.       — Мне очень жаль, что я оставил тебя одного. Если честно, я не получил ни капли спокойствия, когда уехал — всё стало только хуже. Я думал о тебе каждый день, каждый час, каждую минуту, и сколько бы ни старался, всё никак не мог искоренить тебя из головы.       Годы мучений воспроизводятся перед глазами старой пыльной кассетой с чёрно-белым фильмом.       Странные ощущения. Джуёну кажется, что все эти несколько лет он и вовсе не существовал — выпадал из реальности. Только куда?       Родной город оказался иллюзией спокойствия. На деле это была настоящая Марианская впадина, ко дну которой Джуён стремительно опускался с каждым днём.       Всё глубже и глубже.       — Я зря отрицал то, что было слишком очевидно, — нарушает созданную им же тишину Джуён. Гониль полностью затих, кажется, даже перестал дышать, внимая каждому звуку. — Я… я давно влюблён в тебя.       Джуён сжимает веки, не желая поддаваться искушению заглянуть в глаза Гониля и увидеть, что сейчас в них творится.       — Мне правда… очень жаль, что я поступил так с тобой. Я такой эгоист, прости меня, ради всего святого. Я вернулся по большей части из-за того, что сам не мог терпеть разлуку с тобой и хотел, чтобы мне самому было хорошо. Я подумал о твоих чувствах в последний момент — я почему-то был уверен, что ты всё ещё любишь ме…       Широкая ладонь Гониля резко зажимает рот Джуёна, прерывая слезливую исповедь.       — Больше не говори ни слова, слышишь? — Голос Гониля дрожит, и Джуён всё же переводит взгляд на его лицо.       И моментально жалеет об этом.       Губы Гониля подрагивают, будто бы пытаясь сформировать слово, по щекам ручьями бегут слёзы, глаза остекленели, а брови надломились.       — Прости. — В горле непробиваемый ком. Хочется зареветь во весь голос, выкрикивая извинения и мокро целуя мягкие щёки.       — Я не злюсь на тебя. Никогда не злился. — И снова обнимает, прижимая к себе так, будто боится, что Джуён с минуты на минуту исчезнет, рассыплется безмолвным прахом или же просто встанет и уйдёт. Но он не исчезает, не рассыпается и не уходит.       Это не сон и не мечта.       Это та реальность, что Гониль ждал так долго.       — Можно я поцелую тебя? — отрывисто шепчет Гониль, пытаясь совладать с собой и избытком эмоций.       — Нужно. Больше не спрашивай.       — Не буду.       И сталкиваются в тёплом поцелуе со вкусом счастья и соли.       Джуён выходит за пределы губ и рассыпается по щекам нежными касаниями, как и хотел. Целует висок, горячий от переживаний лоб и мажет по кончику носа, вызывая у Гониля широкую улыбку.       — Позволишь мне остаться на ночь? — шепчет в самые губы Джуён, отстраняясь на пару миллиметров. — Мне совсем некуда пойти.       — Я позволю тебе остаться здесь хоть на всю жизнь.

***

      В глаза бьют яркие солнечные лучи, звенит заведённый на девять утра будильник с приятной системной мелодией, и Джисок просыпается. Его неудобное раскладное кресло скрипит от каждого движения, и эти звуки раздражают. В комнате до невозможного тихо, и кажется, он даже слышит собственное дыхание. Первые минуты после сна самые странные: мозг изо всех сил старается включиться в работу, но порой зависает, оставляя хозяина задумчиво смотреть в одну точку с удивлением.       Джисок водит глазами по не такой уж и большой комнате и внезапно замечает, что на кровати пусто — только смятая простынь и неаккуратно сброшенное на пол одеяло. Краем уха он улавливает забытое, чистое звучание фортепиано, заставляющее сердце сжаться.       Рваный вздох. Кажется, само помещение отвыкло от этих звуков — настолько долго их не было. Догадок о том, куда мог деться Чонсу, становится ничтожно мало; пока Джисок идёт по коридору, их число снижается до одной.       Образ сидящего за фортепиано Чонсу больше походит на ангела. Светлые волосы тщательно расчёсаны и собраны в лёгкий хвост. На нём всё та же одежда, в которой он спал: самостоятельно переодеваться ему всё ещё сложно. Джисок не понимает, откуда у Чонсу есть силы играть такую сложную по звучанию мелодию, видимо, ещё и с использованием педали. И он узнаёт. Это одно из любимых произведений Чонсу — «Песня без слов» Мендельсона. Джисок не раз слышал его, но сейчас создаётся ощущение того самого первого раза. Когда хотелось вздохнуть полной грудью, закрыв глаза, и слушать до последней ноты, до оглушающей тишины. Тогда обыкновенные навыки игры воспринимались как нечто внеземное, как дар, шанс родиться с которым ничтожно мал. Даже обычный перебор нот казался Джисоку невероятным. Сейчас нырнувшие в глубину времени чувства и эмоции возвращаются снова, становясь вдвойне ярче и мощнее.       Джисок останавливается как вкопанный, вдыхает будто бы преобразившийся воздух и вслушивается в нежное трепетание клавиш пыльного инструмента. Звучание его совершенно не такое, как у электронного фортепиано: живое, настоящее — такое, от которого хочется плакать. Произведение божественно красиво, но именно Чонсу делает его таким. У него свои манеры игры, непонятные никому, но гениальные — даже преподаватели училища хватались за голову.       — Прекрасная мелодия, — шепчет Джисок, когда сладостное звучание инструмента постепенно обрывается, отдаваясь тихим звоном о стены. Чонсу слышит его, поворачивает голову в сторону Джисока и улыбается.       Улыбка Чонсу бесценна. Джисок с ужасом вспоминает времена, когда она полностью исчезала с его прекрасного лица и появлялась только в редкие моменты — за них он был готов отдать всё, что у него есть.       А теперь он видит эту улыбку каждый день. Это ли не счастье?       — А помнишь вот эту? — спрашивает Чонсу и, убрав с пюпитра ноты, начинает играть.       Джисок с первых нот узнаёт эту песню. Их «Good Enough». Он быстро приходит в себя, просит Чонсу остановиться и бежит в комнату. Возвращается уже с гитарой. Песня начинается заново, и инструмент вливается очень хорошо. От того, что её уже давно не исполняли, хочется выть. Джисок берёт на себя партию Джуёна и Сынмина, а Чонсу поёт свою. Его голос звучит слабо, совсем не так, как на записи или концертах. Да и песня звучит как-то не по-родному — может, из-за того, что не хватает нескольких инструментов. Не хватает почти оперного вокала Джуёна, присутствия ещё четверых — их большая музыкальная семья раскололась, разбросав всех её членов по разным местам. И самое страшное — они даже не знают, что сейчас с каждым. Атмосферы не хватает.       — Ты… умница, Чонсу, — сквозь подступившие слёзы радости произносит Джисок, когда песня завершается тихим перебором нот, растворяющихся в воздухе. Гитара, резче чем когда-либо, брошена на диван, а руки, недавно державшие её, уже через пару секунд нежно обвивают шею Чонсу.       Всё прерывает резкая трель телефонного уведомления. Джисок медленно отстраняется, совсем не понимая, кто мог побеспокоить его так рано. Когда он смотрит на шторку уведомлений, глаза резко округляются, а сердце пропускает удар.       — Что там, Джисок-и? — обеспокоенно спрашивает Чонсу. В ответ он получает лишь ошарашенный взгляд Джисока и слегка неуверенную улыбку.       Джисок протягивает ему телефон; на экране открыт чат их группы, который долгое время молчал, а сейчас взорвался единственным, но таким ценным сообщением от Гониля:

пресвятой хён

Здесь так тихо… Эй, давайте встретимся, если вы в Сеуле?

09:15

      — Ты видишь это? Ты видишь это, Чонсу? — Джисок чуть ли не прыгает от радости. Всё это время он безумно скучал по группе, по репетициям, по каждому из участников, по совместным записям песен. Скучал даже по концертам, после которых болит всё тело, но улыбка так и разрывает губы от счастья. — Давай пойдём? Пожалуйста-пожалуйста!       — Конечно пойдём, Джисок-и. Мы так давно с ними не виделись, да и они, думаю, были бы не против узнать, как дела у нас. — Чонсу тепло улыбается, снова прижимая Джисока к себе.       Он слишком скучал по тому Джисоку, с которым познакомился на втором курсе колледжа. Кажется, тогда это было поистине прекрасное время. Тогда всё ощущалось по-другому. Влюблённость жгла сердце, заставляла кровь кипеть, швыряла тело то в нестерпимый жар, то в пробивающий до костей холод, наполняла голову разными мыслями, а губы растягивала перманентной улыбкой.       Чонсу на всю жизнь запомнил первый совместный вечер с Джисоком. Тогда, кажется, листва была зеленее, насыщеннее и свежее, ветер — тёплым, как после летнего дождя, а на сердце — до безумия легко. Пусть щёки и прожигало смущение — он был готов взлететь.       С того дня многое изменилось, но он будет вечно хранить его в своём сердце, как что-то тёплое и навсегда ушедшее в прошлое.       — Су-у, я написал, что мы придём. Гониль сказал, что встреча будет как раньше — в его гараже.       Джисок сияет. Причины его счастья до слёз просты: Чонсу здоров, а на распавшуюся группу упал луч надежды. Ему большего и не нужно.       — Я надеюсь, он не делал в нём ремонт или что-то вроде того. Хочу снова полежать на том матрасе — он был таким мягким… — Чонсу мечтательно направляет взгляд в потолок. Джисок дарит ему быстрый поцелуй в губы и с улыбкой садится на его колени и кладёт голову на плечо.       — Смотри, и Сынмин с Хёнджуном написали, что придут! — Джисок показывает экран Чонсу, и тот внезапно видит кое-что ещё.       На экране всплывает сообщение от Джуёна.       — Джи, тут Джуён написал, — произносит Чонсу, и Джисок резко разворачивает экран к себе.       — Он тоже придёт! — Джисок не до конца верит в реальность происходящего, однако это не может не радовать. — Ущипни меня, пожалуйста, вдруг я ещё сплю!       Чонсу тепло усмехается и осторожно целует Джисока в лоб, на что тот слегка морщится.       — Ты можешь целовать меня и во сне, — нарочито обиженно произносит он, и Чонсу, засмеявшись, обнимает его так, как ребёнок обнимает любимую плюшевую игрушку.       Эти объятия по-особенному ценны. Джисок жил без них слишком долго, чтобы воспринимать их как обычные вещи.       Он с трепетом вспоминает тот волнительный момент, когда Чонсу снова овладел левой рукой; когда собрал все силы и обнял плачущего от счастья Джисока; когда расплакался сам, а Джисок вытирал его слёзы большими пальцами и сцеловывал их; когда сыпал слова благодарности, а Джисок лишь улыбался сквозь муть перед глазами, что готов на всё ради него.       Чонсу любит Джисока, но в такие моменты ему казалось, что его сердце разорвётся от избытка любви, попадёт своими ошмётками на другие органы, зальёт всё кровью и больше не оживёт, иначе повторит ту же судьбу.       В таком случае Джисок бы со стопроцентной вероятностью поделился с ним половиной, если не четвертью своего яркого четырёхкамерного.       — Джисок-и, — задумчиво произносит Чонсу, поглаживая Джисока по голове.       — М? — Тот приоткрывает глаза и слегка поворачивает голову, чтобы видеть хотя бы часть любимого лица.       — Я тебя очень сильно люблю. Я… я благодарен тебе за то, что ты есть у меня. — Он теряется в заранее подобранных словах: они будто разбежались в разные стороны, и только язык начинает выталкивать их наружу.       — Я тебя тоже люблю, милый. Больше своей собственной жизни.       Джисок тянется за поцелуем и только хочет коснуться манящих губ, как по квартире разносится звонок в дверь. Мотив кажется смутно знакомым — словно он уже где-то слышал эти два коротких и один длинный звук.       — Сегодня все так и хотят нас прервать, да? — Джисок болезненно усмехается, встаёт с колен Чонсу и идёт открывать дверь.       В глазке темнота. Что за глупые шутки?       — Су-я, — тихо зовёт Джисок, — тут в глазке никого, мне страшно одному открывать. Подойди, пожалуйста.       Чонсу оказывается рядом совсем скоро, кладёт ладони на его плечи, чтобы в случае чего оттащить в свою сторону. Джисок медленно поворачивает ключ в двери и отпрыгивает, дёрнув ручку.       — Хёнджун?