Порожденные соперничеством

      Корт, в котором француз должен провести половину своего времени, встретил его тёплым светом и довольно смазанной атмосферой. Кругом сновали люди, подбегая то к одним, то к другим, явно не в первый раз нарушая их покой. По белому кафелю расползлись чёрные следы от снега, но сейчас на них никто не обращал внимания. Всё внимание было заключено на прибывавших фигуристов, которых нужно было включать в списки, расспросить их сопровождающих и, чёрт знает, что ещё. И даже сейчас к ним подбежала девушка-администратор, видимо заметившая только-только прибывших людей. Она с быстротой света подлетела к мужчине около Наполеона, выспрашивая у него всю нужную информацию. И не успел француз опомниться, как та уже оказалась подле других прихожан.       — Ну и чего ждём? Лёд сам себя не опробует, — проговорил Арман, хлопая парня по плечу. Он, выступавший его тренером уже долгие пять лет, всегда умел распорядиться временем своего подопечного так, чтобы и программа была безупречно откатана, и юноша не чувствовал себя измученным.       И, не дождавшись ответа от парня, направился прямо ко входу в трибунный зал. Уж чем-чем, а терпением тренер похвастаться не мог, потому Бонапарту всегда приходилось «бегать» за ним. Даже сейчас. Он в полубеге следовал за неугомонным мужчиной. Через плечо, на спине, висели коньки, еле слышно звеня лезвиями сквозь чёрную сумку. В руке ютился рюкзак, в котором были собраны вещи первой необходимости. Наконец, с большим усилием нагнав Коленкура, Наполеон притронулся к дверям. Пластиковая ручка отдала в ладонь прохладой, самой приятной, что возможна в данный момент. Прекрасным чувством она наполнила душу юноши, словно призывала скорее очутиться за ней. Именно с таким настроем Бонапарт распахнул её, влетая в помещение. Ледовая арена встретила его холодом, настолько знакомым, что вызывал только эйфорию. Уже родной запах льда проникал в голову, будоража внутри самые приятные чувства. Треск льда отдавался эхом по всему помещению, ровно так же, как и скольжение лезвий по его поверхности. И только сейчас Бонапарт заметил множество людей, рассыпавшихся по нему. Всех этих фигуристов он видел первый раз в жизни, да ближе знать не намерен, ведь они все соперники, которых он забудет, как только кончатся Игры.       Пребывая в таких рассуждениях, француз спустился к самому низу арены. Возле бортов стояли, по-видимому, тренера, следя за своими подопечными. Их было немного, но каждый, кого успел заметить Бонапарт, был ему знаком, не лично, по прошлым Играм. И к одному из таких «наблюдателей» Арман подвёл юного Наполеона. Тот был высок, сутул и довольно худощав. Первое, что привлекло Бонапарта в нём - это его длинная шея, на которой хорошо были видны жилы и мышцы. Одет был просто: в серых штанах, с красными полосами по швам, и темно-зелёной, почти чёрной, олимпийке.       — Алексей, как долго мы не виделись? — по-дружески обратился Коленкур к мужчине, хлопнув того по плечу. — Кажется или ты помолодел?       — Да что ты говоришь такое, — смеясь проговорил Аракчеев, приветствуя старого друга блеском серых глаз. — С моим сорванцом только в старость и уходишь.       Он довольно сносно говорил на французском, был весел и очень добр, но только одно не давало покоя Наполеону. Последнюю фразу он сказал словно не в шутку, как-то печально. Но не успел парень углубиться в эту мысль, как его прервал радостный голос тренера.       — А где же он? Не вижу его сквозь эту толпу.       И, словно по велению потустороннего, он появился в поле зрения. Бонапарт моментально его узнал, даже не видя лица. Его золотистые кудри, чуть ниже подбородка, трепыхались от ветра, созданного им самим, его белые перчатки на ладонях и необычайная грация, которой он запомнился всему миру. Такая великолепная и точная, что невозможно было оторваться. Даже сейчас выходя с сальхова, он идеально выставляет маховую ногу, нежно взмахивая руками. Сколько бы Бонапарт не смотрел его выступлений, никогда не мог понять, как он столь нежно и мягко выводит каждый элемент. Александр Романов был чудом грации и той вершиной, до которой француз старался дойти и превзойти.       Александр, заметивший жест тренера, подлетел к самому краю бортов и, придерживаясь за них, вышел на ровную поверхность. Его голубые устремились прямиком на Бонапарта - узнал. И как он мог не узнать?       — Твоя грация всё растёт, Александр, — проговорил Коленкур, пожимая руку юноше.       — Не стоит, она всё на том же уровне. Не нужно её хвалить, — ответил Романов, улыбаясь так солнечно, что по настоящему стало тепло и заправляя волосы за ухо. По рукам его расползлась чёрная атласная ткань, красиво подчёркивая руки.       — Кстати, ведь вы ещё не знакомы! Представьтесь же друг другу, — всё не унимался Арман, видимо взволнованный встречей с давним другом.       Своими небесными, голубыми глазами русский осветлил серовато-каменные Бонапарта. Кажется, словно их свет он больше не забудет никогда.       — Александр Романов. Рад знакомству, Корсиканский Дьявол, — ехидно, как лиса, улыбнулся парень. Его излишняя фамильярность так и лезет наружу. Специально обратился по прозвищу, ведь знает как неприятно оно. Знает, потому что видит соперника только в нём и следит за всеми выступлениями француза так же, как и он.       — Наполеон Бонапарт. Ответно рад, Император, — ответно посмеялся юноша. — Должен отметить, вы безупречно говорите по-французски.       — Специально ради вас учил.       Им не нужно было представляться, ведь они следят за успехами друг друга с того момента, как оба взошли на пьедестал. Каждые соревнования, где они встречались, превращались в усовершенствование себя и просмотром программ друг друга. Любое, самое давнее, выступление было выучено глазами наизусть. И все колкие слова брошены только от желания предстать в глазах соперника лучше и словно в попытке укрыть затаённую зависть в себе.

***

      Пальцы даже сквозь перчатки ощущают холод льда. Приятный до дрожи в ногах, расползающийся по колену, прислонённому к нему. Пробегает по венам, от кончиков пальцев до самого сердца и, кажется, решает остаться там навсегда. Ползёт мимолётной улыбкой по лицу, забирая полный контроль над чувствами Романова. Под его же контролем Александр выходит на вращение либела. Лёд сам ведёт его, забирает все чувства и эмоции себе, хочет вывести в крови свою технику, но Александр не даётся полностью в подчинение. Ловко оттесняет магическое присутствие холода внутри себя, совершая все элементы с трезвой головой и полной концентрацией. Никогда он в полной мере не сможет отдать власть над собой эмоциям, иначе потеряет себя окончательно.       Откатав все элементы по несколько раз, Романов, наконец, обращает внимание на окружающих. Каждый по своему исполнял элементы: кто-то более точно, но совершенно сухо и без капли чувственности, другой чуть живее, энергичнее, но так неестественно, что хотелось выколоть глаза. И только один человек полностью поглотил внимание Романова. Бонапарт, с которым они чуть более часа назад «познакомились», обкатывал новый лед совершенно великолепно. Любое движение, будь то аксель или простой взмах руками, было настолько наполнено эмоциями и чувствами, что гипнотизировало. Да, где-то была неточность, но исходившая от него энергетика, бешеная и горячая, как раскалённые угли, ни с чем не сравнима. Огненная, что плавила лёд под ним, всего на мгновение, но и этого было достаточно. Именно от этого пошло его прозвище, которое один раз произнес комментатор, и весь мир тут же подхватил. Да еще и родом парень был с острова Корсика, который лучше всего подходил названием под прародителя дьявола.       И Александр так бы смотрел за его прокатом, если бы не отвлёкшие его тренеры. Те, бурно что-то обсуждавшие, подозвали обоих парней, явно собираясь предложить невероятную, по их мнению, идею. Так и оказалось. Коленкур воодушевлённо рассказывал им о совместном дружеском походе в ресторан. В его глазах читалась такая детская радость, что не верилось в его лета. Да и смотря на своего тренера, Романов понял, что отказаться невозможно. Аракчеев, обычно выглядевший таким суровым, сейчас чуть улыбался.       Оба парня одновременно выкрикнули согласие и обернулись друг на друга. В серых глазах Наполеона Романов считал энтузиазм и, одновременно, некую растерянность и волнение. Найти причину этих волнений Александр так и не смог, но и у самого на душе было что-то тревожное и предвещающее.

***

      Обстановка в их «уютной» компании становилась все напряженнее и напряженнее. Но француза оно не тревожило. Сумерки сгущались над головой Бонапарта, нависая полупрозрачными, но видимыми звёздами. Северный ветер свистел подле ушей, напевая песню, которую никто не поймёт и пойдём каждый, кто пожелает, если сможет распознать его. Она яркая, энергичная, но в то же время мягкая и нежная, совсем как небо. Нежно-голубое в некоторых местах, а так полностью синее. Фиолетовые цвета разлились ближе к горизонту, переходя в совсем розовые у самой земли. Необычайно красивое явление сразу запало в душу юноше. Почему-то оно вселяло в него как безопасность и покой, так и непонятную тревогу. Что-то сгущающейся тучей засело внутри Наполеона, терзая изнутри, словно предвещая скорое потрясение. Но понять, в чём же оно проявится, парень не смог, потому, сильнее носом закутавшись в шарф, продолжил любоваться природой. Рядом, с левой стороны, шагали тренера, смеясь и, кажется, обсуждая всё подряд. Коленкур энергично рассказывал свои истории, видимо решив пересказать другу всю свою жизнь в ярких красках. А Алексей, поднимая шарф к глазам, с интересом слушал и изредка расспрашивал.       А по правую руку установилась совершенно другая атмосфера. Александр, словно тихая тень, смотрел себе под ноги, иногда недоверчиво озаряя Бонапарта своими голубыми искрами. Руки в белых, уже привычных, словно ставших второй кожей, перчатках прятались в карманах тёмно-зеленой куртки. Чёрная шапка съехала на лоб, но парня это совершенно не беспокоило. Он явно думал о чём-то своем или же, так же как и Наполеон, не сильно был впечатлён идеей совместного ужина. Вокруг него ютилась замкнутость, раздражение и...тревога? Француз никогда не поверит, что этот человек, всегда смотрящий свысока, уверенный в себе, о чём-то тревожится. Казалось, что даже воздух возле Романова электризовался и начинал вибрировать.

***

      В кафе, которое внезапно заприметили тренера, приятно пахло свежезаваренным кофе. Людей было не очень много, всего пара-тройка, и это очень симпатизировало Наполеону. Не было шумных подростков, вечно смеющихся так громко, что закладывало уши, ни уставших после длинного дня работяг, прожигающих здесь свободные часы. Тишина и спокойствие-все, что нужно после тяжелой тренировки. Теплый, желтоватый свет не бил по глазам, еще больше даря успокоение душе и телу. Тихая музыка, игравшая из телевизора на стене, пронизывала каждую часть тела, проникая в вены. В кружке дымился ягодный чай, единственное, что успели принести из их заказа. Но даже его было достаточно, чтобы оценить это место по всей его красоте. И не только Французу так казалось. Тренеры, продолжая свою беседу, изредка указывали на оформление помещения, которое можно было бы разглядывать бесконечно. Отрывались друг от друга, рассказывали шутки обоим парням, разливая веселость по всему окружению. Даже Александр немного оттаял. Улыбка, которая появлялась каждый раз с поводом или нет, уже не была настолько хищной, даже, кажется, слегка искренней. В небесных глазах прыгали ясные блики веселья, которые никогда не показывались на людях. Но как только Романов ловил взгляд серых глаз француза, моментально превращался обратно в Императора, непоколебимого и холодного. Наполеону даже нравилось так исподтишка посматривать на него, видеть его чуть другую сторону.       Но как и всему хорошему, этому пришло время заканчиваться. Александр, неловко потянувшись к чашке, с громким стуком ударился внешней стороной ладони об угол стола. И по прошествию нескольких минут, можно сказать откланялся спутникам, и, держа ладонь второй рукой, скрылся в уборной. Все бы ничего, но Бонапарт мельком заметил, как Романов, взглянув на руку, одними глазами побледнел. Потому, чтобы выяснить, что к чему, француз решил последовать за ним.       Заходя в помещение, Наполеон моментально почувствовал холод, кочевавший по верху. Окно было распахнуто настежь, что даже было видно как белые клубы пара растворяются, попадая в него. Первое, на что упал взгляд Бонапарта, это окровавленную белую перчатку, покоившуюся на раковине. А рядом с раковиной стоял Романов, опустив руки в холодную, по видимому воду. Но даже через текущую струю воды француз рассмотрел его ладони. Светлая кожа покраснела от холода, но самое главное было не в этом. Все костяшки пальцев были сбиты в кровь и именно они и кровоточили в данную минуту. Ступор окутал тело Бонапарта настолько, что тот даже не мог приблизиться ближе к парню, который так сильно пытался скрыть внезапно открывшуюся рану, что даже не заметил, как открылась дверь. И заметил только тогда, когда сильный порыв ветра захлопнул ее, отрезая их от остальных людей. Только тогда он оторвался от своих рук, обращая все внимание на Бонапарта. Раньше светло-голубые глаза теперь были на несколько тонов темнее. В них била тревога, страх и безысходность, так быстро передавшийся Наполеону.