Часть 2
28 января 2024 г., 14:22
***
Момент и Александр уже распахивает окно в туалете, хлестко ударяя его об стену. Зимний холод остужает голову, снова возвращает привычное спокойствие и невозмутимость. Резкими порывами проникает под кожу, охлаждая еще сильнее. Добирается по венам до ладоней смазывает красные невидимые ожоги на них. Они незримы глазу, но колющей болью отзывались в пальцах, когда в них ютилась горячая чашка. Злостные перчатки абстрагируют ладони настолько, что чувствительность пропадает, пока не настанет поздно. Пока руки не начнут трястись от боли, внезапно накатившей огромной волной чувств. Теперь они, ранее чисто-белые и изумительные в глазах всех, сияют красными, кровавыми вкраплениями, словно нарочно перестали выполнять свое назначение. Ладони коченеют от холода, краснеют сильнее, чем было, но Романову это и нужно. Нужно чтобы пальцы окоченели до потери чувствительности, чтобы костяшки рук перестали кровоточить. Необходимо вернуть состояние, выработанное годами. И будет стоять под северными ветрами до тех пор, пока в голове все не встанет на свои места. Пока не перестанет проклинать себя за то, что смеялся чаще обычного, что блестел глазами при постороннем человеке, имея в виду Коленкура, что дал чувствам покорить себя больше, чем на секунду. Будет до конца жизни проклинать за то, что позволил Бонапарту видеть это. Из внутреннего монолога, яро пожиравшего парня полностью, вытянул звонкий хлопок двери. Забрал из лап ненависти так эффективно и быстро, что, казалось, словно дернули за капюшон посторонней силой. Но не успев почувствовать что-то кроме отвращения, Романов вновь был охвачен ладошками ядовитого сознания. Оно, темными когтистыми руками обвило грудь, сквозь одежду прорывая кожу, сдавливая легкие. Невозможно было вдохнуть даже грамма воздуха, слишком сильно крепко сознание цепляется за грудную клетку. Оставалась только смотреть в серые глаза француза и проклинать***
Первым опомнился Наполеон. Быстрыми шагами сократил расстояние между парнями, оказываясь почти в плотную к Романову. Чем ближе он подходил, тем теплее становилось вокруг. И Бонапарту не казалось. Хоть со всех сторон и гулял колющий мороз, рассекающий кожу на лице до ярко-красных пятен, но он чувствовал это тепло, что исходило из Романова. Здесь и сейчас он не был тем холодным и лицемерным Императором, которым всегда являлся пред Наполеоном. Это можно заметить только по глазам, от которых француз не смел отрываться ни на секунду. Они, обычно стальные и холодно-голубые, сейчас темно-синие, глубокие как озеро, чудные и великолепные. Бонапарт был уверен, что через них, в данную минуту, можно заглянуть в настоящего Александра. Оставалась всего пара метров и удалось бы схватить ладони парня, рассмотреть их внимательнее и узнать откуда идут кровавые пятна. Ладонь француза была в паре сантиметров от запястья Романова, успела почувствовать внутренний, душевный жар, скрытый под ледяными руками, но коснуться себя Император не позволил. Снова обрели, обычный для них, холодок глаза, вновь Романов, с былым величием, возвысился над Бонапартом. — Отойди от меня, — грозно проговорил Александр, по немногу отходя от француза. Привычные для рук перчатки вальяжно распластались на краю раковины, словно говорили, что без них впредь никуда, ведь даже сейчас Романов тщетно пытается скрыть ладони от зорких серых глаз. — Покажи мне руки, сию минуту! — нервно говорит Наполеон, хватая парня за рукав. Впервые он так близко к Александру и упускать этот шанс не собирается. Как бы сильно не сопротивлялся русский, Бонапарт чувствовал, что сможет выиграть эту маленькую битву. Пальцы до дрожи вцепились в рукава темной толстовки, полностью утопая в них. Добраться до кистей рук Александра было крайне сложно: он, скрестив руки на груди, утопил их в тени локтей, как можно сильнее прижимая к телу, чтобы Наполеон не смог докоснуться до них. План его был хорош и действенен, но тот не учел одного: в процессе Бонапарт стягивал рукава кофты, оголяя все больше и больше участков рук. Моментами француз касался кожи на открытых запястьях, утопая от разносторонних контрастов температур. Свои, горячие, остро чувствовали внешний холод тела Романова, что казалось, словно вот-вот растопят их. Александр, теперь спасающий не только ладони, но все руки полностью, пытался отпихнуть от себя француза, снять с себя его прикосновения. В попытках вырываться он пару раз хлестко осадил Бонапарта по лицу, впечатал его в край раковины бедром. Постоянными рваными движениями уводил руки из хватки француза, кидаясь едкими фразами. В голубых глазах бушевал шторм, почти как в настоящем океане. Такой же темный, убийственный и яростный. И в моменте казалось, что у Романова получиться утаить от него кровавые пятна на руках, снова спрятать их под белой тканью, снова закрыть их в себе. Но, всего мгновение, и Бонапарт снова превосходит его. Александр и не заметил, как загнал себя в ловушку собственноручно. Медленно, но верно он все ближе подходил к каменной стене и опомнился только когда Наполеон оказался болезненно близко. Боль от столкновения с каменной плиткой пробежала по всему телу, от лопаток до кончиков пальцев. Только сейчас он заметил восторженно-победоносный серый свет глаз француза и его лисью ухмылку. Он знал, что побеждает, все продумал с самого начала. Создал иллюзию возможной победы и ударил прямиком в сердце. Руки были крестом прижаты к груди и полностью находились под властью француза. Пальцы предательски заболели от напряжения, что казалось прямо сейчас вылетят из суставов. Бонапарт, зная, что хоть немного ослабив хватку, Романов сможет вырваться, отпустил одну руку. Хоть и будет жалеть, что опустил русского сам, но не мог больше терпеть треск суставов внутри пальцев. Он вскинул руку к голове, чтобы хоть немного разогнать застоявшуюся кровь, совершенно не имея никакого тайного мотива. Но вместо того, чтобы воспользоваться мгновением и убежать, Романов застыл на месте. Одним сильным рывком он вырвался из захвата француза, закрывая голову руками. Парень настолько сильно вжался в стену, максимально сокращая расстояние между ними, что показалось, словно стал ниже Бонапарта. Он напрочь забыл об красных пятнах на руках, словно и не было тех нескольких минут борьбы. Столь неестественная реакция Романова смутила француза настолько, что тот отшатнулся на пару шагов. Неестественная потому, что никак не вяжется с устоявшимся образом Александра. Бонапарт никогда в жизни бы не поверил, что неуловимый, недоступный Император, будет закрываться от взмаха руки. Ладони отбрасывали черную, пытающуюся скрыть за собой парня, тень. Она ползла по светлым кудрям, чуть покачивающимся от ветра, по его лицу, вечно непоколебимому и холодному, которое сейчас полностью было скрыто от любых глаз, даже внутренних. Скрыто тьмой рук не дававших рассмотреть всю душу Романова, так резко разлившейся по всему пространству, словно из треснувшего хрустального кувшина. Она была возле Бонапарта, он чувствовал её руками, тепло, исходившее от нее, видел своими глазами, но никак не мог коснуться, словно воздух, та ускользала из пальцев. И только бешенный блеск глаз Александра был проходом в его внутренний шторм, в него самого. Казалось, сделай шаг и упадешь в омут его голубых очей, уйдешь с головой в это бескрайнее озеро, но Романов скрыл его за слоем ледяного льда. В миг теплота, окутавшая ладони француза, вновь скрылась внутри юноши, оставляя только наружный холод. Теперь в пальцах Наполеона лежал только зимний оконный холод, но фантомное ощущение тепла до сих пор было на кончиках пальцев. Оно далекое, запрещенное самим Александром, поразило француза так, что хотелось снова увидеть ее и пойти еще дальше: ухватиться за нее ладонью, рассмотреть как можно ближе, преодолев невидимый барьер. Мгновение и Бонапарт остался в помещении один. Романов ретировался так быстро, насколько вообще было возможно. Забрал с собой все: от перчаток до бескрайней глубины глаз. Но Наполеону это и не нужно. Единственное, что интересует его-это совершенно новая сторона Императора. Теплая и земная. Не образная, а человеческая, скрываемая под маской. Вернувшись к своей «компании» Бонапарт заметил резкие перемены в окружении. Романов, улыбаясь и отвечая на шуточные расспросы тренеров, где же они вдвоем пропадали, недоверчиво поглядывая на француза. Выстроенный барьер между ними стал еще больше ощущаем и давил своим присутствием. Хоть он и смеялся, но уже не так как до этого. Более сдержанно, неестественно. Привычный всем Император вернулся, словно и не было этих десяти минут. Но Наполеон ни капли не удивился, вполне нормальная реакция для загнанного в угол зверя: держаться поодаль от охотника, только еще сильнее загорелся желанием поймать шустрого зайца. Если один раз смог коснуться него, то повторить точно не составит труда.***
На льду стало словно в двое больше людей, он только на первый взгляд. Постоянно мимо француза мелькали смазанные черные силуэты. Каждый был чем-то занят, объезжая корт отрабатывая элементы своей программы. Упорно, усердно, но даже так они не привлекали внимания Бонапарта. Посредственные пустышки, пытающиеся взобраться на вершину, но падающие от легкого ветерка. Француз смотрел сквозь них, искал того, кто первым смог взобраться наверх, кто просто интереснее всех людей на Земле, даже если про него известно только самую малость. Александр неизведанный океан. Могучий, глубокий, опасный и всегда буйствующий. Не каждый осмелиться подойти к нему, потому что лишь одним голубым взглядом утащит в глубины своей тьмы. Но Наполеон уже по щиколотки в его темной воде и шанса выйти уже нет и никогда не будет, ведь он манит своей неизученностью и тайнами, спрятанными в нем. Александр загадка, которую предстоит решить. И для ее решения придется постараться и найти способ, как преодолеть километровый холод побережья. Именно поэтому Бонапарт уже пару дней подряд наблюдает за Романовым, ища в нем хоть какую-то подсказку. Маленькую лазейку, сквозь которую можно пройти вглубь. Почти невыполнимая задача, когда Александр решил совершенно абстрагировать себя от француза. От возможной угрозы для себя. За все время они перекинулись всего парой слов и те были лишь формами приличия. Романов держится поодаль, но когда оказывается рядом не упускает возможности одарить Бонапарта ехидным подколом, что только усиливает интерес француза. Сторониться, но продолжает делать вид, что ему все равно на «маленькое происшествие» между ними. Теперь, благодаря своим наблюдениям, Наполеон смог разглядеть в парне его сдержанность. Внешне ничего не изменилось: он так же превосходно и тонко выполняет каждый элемент, ни в чем не поменялась его манера общения, но эта сдержанность исходит изнутри. Огромным потоком электричества сидит под кожей, в крови, пытаясь выбраться. От его внутренней ауры исходит такое напряжение, которое не сравнить ни с чем. Словно нечто сидит внутри, бескрайнее и пожирающее изнутри, хочет выбраться наружу, накрыть все вокруг огромной волной, включая и самого Александра. Но превосходно выполненные элементы-не значит, что техника не изменилась. Они стали более точные, словно Романов доказывал себе что-то. Каждый прыжок был выполнен точно и мягко. Бонапарт точно знал, что парень обдумывает в голове каждый взмах рукой, не действует интуитивно, как другие. Всего несколько раз их взгляды пересекались. В голубых морских глазах отражались графитные облака, дополняя их пейзаж большей гурьбой красок. Серый графит оставлял темные тени на голубых всплесках его глаз, а в ответ получал синий свет, осветляясь. Но пейзаж держался недолго, всего мгновение, ведь Романов не желал долго смотреть в опасные для него глаза.***
В помещении корта шуршала одинокая ночь. Через окна отбрасывала яркий белый свет луны на плиточный пол, высветляя его, почти как белизна. Только она шагала вровень с Наполеоном в опустевшем здании, сопровождая до дверей в ледовую арену. Слышать свои оглушающе-громкие шаги в огромном коридоре было весьма приятно, знать, что никто не перебьет их своими. Не будет вокруг гудящих людей, постоянно звенящими своими голосами, отвлекающими от своих мыслей. Знать, что здесь только ты и твои помыслы-прекрасное чувство. Словно ты завоевал это время для себя, отбил от назойливого хоровода и сам можешь распоряжаться им. Прийти ночью на арену было спонтанной идеей. Постоянно находиться в обществе других людей стало невыносимо, будто они портили весь вид и звуки, исходившие от льда. Портили его собой, просто разрезая его лезвиями. А к нему нужно прислушиваться, ловить все его мысли и требования, срастись с ним, дать завладеть своим телом. Для этого Бонапарт и пришел к нему. Удивительно, но удрать от Коленкура было довольно просто: просто нужно было подождать полуночи и бдительность тренера побеждена сном. И, усмехаясь своей победе, француз проходит в мрачный ледовый корт. Синяя тьма окутала помещение полностью, оставив свет только над замершей водой. По ней мелькала чья-то темная фигура, то появляясь, то исчезая во тьме. Видимо не только Бонапарту пришла идея захватить лед для себя. Но понять кто же это, не удавалось, то ли из-за мрака, то ли из-за расстояния. Шагая максимально аккуратно и тихо, чтобы не привлекать к себе внимания, Наполеон приблизился к бортам. И только сократив расстояние меж ними, француз сумел распознать его. Стройное тело по обыкновению был облачено в черный костюм, полностью закрывавший руки и ноги, скрывавший Романова во тьме еще больше. Только белые, теперь лунные, перчатки светились сквозь ночь. Но не только они. Сам Александр светился. Светился изнутри. От любого его движения исходит дикое внутривенное пламя, кажется оставившее красные ожоги на лице француза. Он не такой как днем, здесь он живой. Более раскрепощенный, словно никто не стискивает его клешнями, не видит его. От взмаха его руки становиться не по себе, словно сустав вот-вот вырвется со своего места, слетит. Страшно видеть его такого, необычно-другого. Обычно лед под ним замерзает еще больше, в совершенстве подчиняясь ему. Теперь же он плавит его своей энергией, волнами чувств внутри себя. Под лезвиями его коньков действительно теперь вода. Видно как она растекается от него, как пускает вперед. Александр сейчас-июльское солнце, жаркое и горячее, очутившиеся в холоде зимы. Сейчас Бонапарт видел неточности в его движениях. Они стали более смазанными и более грубоватыми, но не перестали быть менее притяжательными, даже наоборот, хотелось смотреть за ним не отрываясь. У Романова словно крылья за спиной, дающие ему невероятную высоту для прыжка. Одним резким движением он заходит на тулуп, отрываясь от земли. Всего на секунду раскрывает их и мгновенно жалеет об этом. Они тянут его вниз, обратно в воду. Мгновенный удар об лед выводит Наполеона из транса. Александр упал, утонул в воде подле себя, в самом себе, и подниматься не желает. Бонапарт видит как океан тонет в своих же волнах.
