Порожденные соперничеством

Я смотрю в твои голубые глаза,

Они и в правду глубокие как океан.

Мне правда нельзя так сказать,

Но я говорю, говорю это сам. Ирония-Лампабикт.

       Дверь за спиной захлопнулась с легким скрипом. В номере удушающе тихо и темно, не на что отвлечься, нечем перебить нарастающий пожар. Почти в беспамятстве Александр доходит до раковины. Куртка спала с плеч, за ней полетели и шарф с шапкой. Они пропадают в темноте помещения, но сейчас не до них. Романов даже не замечает их пропажу, пока не оказывается напротив зеркала. Блеклая желтоватое свечение над раковиной падает на его лицо, обнажая все внутренние переживания. По щекам прыгал красновато-розовый оттенок, особенно в месте, к которому прикоснулись губы француза. В голубом свете глаз блестел искрящийся огонек, впервые искренно радостный, что пугало Романова. Держать его в себе для нормально и обыденно, почти безболезненно, в чем он лгал сам себе, а показывать их непривычно и больно. Грудь разрывает от чувств, которые Александр продолжает сдерживать по привычке. Хочется кричать, разбивать то, что может разбиться, но нельзя, за стеной, в соседнем номере, Аракчеев, он точно услышит. От улыбки, которая не сходит с лица, исходит что-то солнечное, что-то детское и ребяческое, сидевшее внутри долгие годы. Бонапарт дал этому волю, раздразнил как дикого зверя и продолжает до сих пор.        Глубокая ночь трепетала за окном, мерцая светом фонарей. Все погрузилось в сон: каждая улочка опустела, звенела свистом холодного, зимнего ветра, каждый шорох стал ровней гудению самолета, если не громче. Единичные людские шаги, изредко раздававшиеся, отражались от снега, становясь то громче, то тише. Слышно гудение холодильника: размеренное и напрягающее. Его звук проходит по полу до пальцев рук, отдаваясь звоном в ушах, а абстрагироваться от него нельзя. Нет приятного сна, теплыми волнами уносящего в следующий день, который бы заглушил это надоедливое гудение. Все переживания и чувства, накопившиеся за вечер, заглушали сон, оставляя парня наедине со своими мыслями. Они больше не пожирают изнутри, прожигая жгучие дыры в органах, теперь только шепчут бесовскими голосами с разных сторон, заставляя Романова слушать все замечания в свой адрес. Подначивают раскаяться перед ней ними за слабость перед своим соперником, за красные щеки перед зеркалом. За то что пытается вырваться из едких лап, в которых прожил вечность. Шепчут колкости, пытаются задеть, забрать то, что поселил в нем француз. Очернить и осквернить, вырвать из Александра силой из самого сердца или вместе с ним.        Около пяти утра, Александр еще не спит, он просто не может. Не может успокоиться после легкого поцелуя в щеку, потому что это в новинку, потому что оно глубоко засело в голове, не собираясь уходить до скончания веков, потому что это сделал именно он. Тот, на кого не распространяется отвращение и нелепое соперничество, ведь он нечто больше. Теперь нечто большее. И за это большее теперь поедают собственные мысли, воспитанные детством и совершенством. Корят за сломанный образ и за собственные слова и взгляды, адресованные Бонапарту. Противоречие двух сторон Романова не дают ему уснуть, из-за чего, кажется, он скоро начнет сходить с ума. Выбрать какую-либо сторону трудно и невыносимо, хочется послушать себя, что не получиться сделать самому.        Романов открывает глаза, оставляя на черном потолке морские отсветы. Голова болит от метающихся мыслей, глаза от бессонной ночи, а внутри все еще безумно жарко. Лежащая на животе подушка была полностью окупированна руками парня. Тонкие пальцы теребили ее края, стараясь хоть как-то снизить активность мозга, что получалось слабо и, тем более, еще больше раззадоривало его. Кажется, что по подушечкам пальцев расселились мозоли, ведь они начинают болеть от постоянного трения от ткань. Подняв подушку на уровень груди, Александр прижимает ее ближе к себе, обнимая её, и поворачивается к черной стене. Утыкается в ткань подбородком, безнадежно пытаясь уснуть.        Глаза слезятся от яркого света ледового корта, болят от его холодного цвета. Болят в двойне от бессонной ночи, а найти виновника не получается. Романов упорно рассматривает кучки людей, стоящих по всему периметру арены. В каждой искал свой наркотик, без которого уже начинается ломка. Но француза нет нигде: ни в толпе безликих людей, ни на льду, на котором практически нет свободного места. Александр сидит на самом верхнем ряду трибун, он видит всех и точно бы уже разглядел француза, если бы он здесь был. Руки под перчатками зудят от внутреннего напряжения, заставляют постоянно перебирать пальцами то шнурки от кроссовок, то касаться вьющихся золотистых волос. Ему нечего делать, вернее, не может ничего делать, потому что все еще не понимает, что с ним происходит. Благо у него есть время, пока основная масса фигуристов занимает лед, Аракчеев не выгонит его на лед, есть время собраться. Романов внутривенно чувствует, что не сможет сделать и шагу на льду, пока не увидит Бонапарта, пока не разберется с ним и собой.        Из распахнутой двери появляется Коленкур, вальяжно спускаясь по ступенькам вниз. Заметив Александра, приветственно кивает головой и улыбается. Парень успевает только кивнуть в ответ перед тем, как тренер скрывается в толпе. Проходит мгновение и в поле зрения появляется Наполеон, тепло улыбаясь Романову. Но у парня нет возможности еще дольше сидеть здесь, потому он, ничего не говоря французу, хватает его за руку, уводя прочь из арены. Он слышит непонимание со стороны Бонапарта, но ответить на них не может. Нужно найти более спокойное место, где можно выпустить мысли без лишних лиц. В поле зрения мелькнул свободный коридорчик, и Романов ныряет в него, утягивая за собой француза. В нем было темнее, чем в главном коридоре, но это было и на руку, ведь меньше вероятность, что их кто-нибудь увидит.        — Зачем ты это сделал?! — почти шипя проговорил Александр, как только встретился с графитно-серыми глазами. Он не держал его за руку, хотя что-то внутри хотело вновь коснуться его. Снять ненавистные перчатки, почувствовать его теплые ладони.        — Что сделал? Объясни по-человечески, — говорит Бонапарт, совершенно не понимая о чем речь. Смотрит прямо в голубые раздраженные без сна глаза: пытается высмотреть в них ответ. — И вообще, нельзя так набрасываться на людей. Хоть бы поприветствовал для приличия.        — Я из-за тебя всю ночь не спал! Не знал, как успокоить в себе это чувство, а ты еще спрашиваешь?! — из глаз сыплются агрессивные звезды, через которые отчетливо видно, из-за чего так недовольствует Романов. Француз в миг вспоминает вчерашний вечер и свое довольно специфичное прощание. Улыбается глазами.        — Тебе не понравилось? — спрашивает риторически, уже зная ответ. Тянет ехидную улыбку, чуть прикрывая глаза.        — Понравилось… — совсем тихо, лишь губами произносит Александр и отворачивается от француза. Смотреть на него сейчас-опасно, считает как открытую книгу, ведь наловчился это делать через его глаза и в довольно короткий срок.        Вокруг никого, поэтому Бонапарт не стесняется поиграть с таким уязвимым Романовым. В один шаг преодолевает расстояние между ними, обнимая Александра со спины. Притрагивается горячими губами к не скрытой ничем шее. Романов тихо, почти не слышно, гортанно кричит, закрывая лицо ладонями. Ткань касается щек, которые пылали так сильно, что прожигали кожу даже через нее. Отвращения от прикосновений, копившееся годами, почти нет, оно есть только к чужим, а Наполеон больше не чужой. От переизбытка эмоций Александр, кажется, задыхается. Слишком много чувств внутри, слишком много сломано барьеров. И слишком мало его.

***

       Пальцы француза крепко сжимают ладонь Романова. Каждым участком кожи чувствуют тепло его горячей ладони, где она пробивается сквозь толстый слой бинта. Никчемные, ненужные перчатки, растворились на льду, снятые и брошенные Александром. Провалились под него, утопая в холоде. Но сам он не мог от них отказаться: без них страшно, неуютно, а главное-растет чувство беззащитности. Бонапарт чувствует это через кожу: ладонь Романова внутренне дрожит, напряжение расползается по ней, словно иголки, прокалывает до крови не только самого парня, но и француза. Видит это через глаза, когда блики в голубом океане начинают дрожать и мерцать от напряжения, когда черная капля зрачка сумашедше мечется, то сужаясь, то расширяясь. Только с помощи француза Александр смог оставить руки свободными, отказаться от защиты и возведенной стены, но не полностью, что угнетало обоих. Романова потому что убивает изнутри ежеминутно, Наполеона от того, что видит как кудрявого пожирает за живо.        Идея, которую они пытались осуществить сейчас, пришла Бонапарту внезапно, несколько мгновений назад: попробовать выполнить элемент из парного фигурного катания. Задача, как оказалась не из легких, но весьма выполнимой, даже зрелищной. Чего стоило одно выражение лица Романова, которое, кажется, выразило все возможные эмоции за секунду. Но все же, несмотря на видимое через взгляд опасение, согласился.        Внутренняя сторона ладони неприятно касается шершавого бинта, но Бонапарту даже это кажется увлекательным. Ему до безумия нравиться ощущать настоящего Романова, который слегка неуверен в том, что делает, который смущается от любого внезапно брошенного слова. Александр действительно выглядит живым, а не идеальной марионеткой, делающей каждый жест идеальным до жути. Но избавиться от вбитого в голову Романова образа действий до конца так быстро не получается. Он все еще пытается довести до идеала даже только-только разученный элемент, чем губит в себе тот гениальный, бушующий и прекрасный океан, усмиряя его как можно дольше. До дрожи вытягивает пальцы вытянутой руки, совершенно прогибает спину в наклоне, словно только что проснувшийся кот. Это выглядит безупречно и волнующе, потому что Александр знает, что он делает и как должно выглядеть со стороны каждое действие. Он мысленно сам смотрит на себя со стороны. Именно это и убивает его, не дает раскрыться, выплеснуть свой внутренний океан в неистовую, живую красоту.        Бонапарт чувствует, когда Александр начинает думать. Ярко-голубые глаза темнеют почти до черноты, смотрят сквозь француза. Рукой, которой он касается Романова, чувствует, как напрягаются все мышцы, замирают, точно слушаются приказа, как солдаты. Думает, снова думает, как лучше поступить, как идеализировать идеал. Наполеон хочет, чтобы он перестал делать только для результата, во вред самому себе, ведь он может выйти из-под гнета бабушки, если попробует хоть раз. Но может Бонапарт не поймет этого никогда, почему Романов так гонится до несуществующего идеала прекрасного, ведь его самого никто не заставлял заниматься этим. Он всегда сам хотел добиться высот, которые нужны ему самому, не кому-то еще. И сколько бы раз не одергивал француз Романова, он продолжает пытаться сделать еще лучше, сделать себя лучше. Хотя он уже идеал, то за чем он так гонится всю жизнь и не может увидеть.        — Алекс, перестань. Ты можешь достичь идеала, не насилуя себя. Просто прислушайся к себе, — проговаривает Бонапарт, в который раз вытаскивая Романова из раздумий.        Александр обращает к нему свои необъяснимо прекрасные глаза, обдавая Наполеона соленой водой, идущей по телу мурашками, говорит, что понимает, мельком кивает головой, но продолжает идти по накатанной. А Бонапарт не может отвести от него взгляда. Он рядом, настолько близко, что чувствуется тепло, исходящее от него, и француз тонет в нем, забывается, теряет контроль над их движениями. Просто отдается ему в руки, хоть и видит, как он снова обдумывает каждый шаг. До безумия великолепно-идеальный шаг. Отдаётся настолько, что не улавливает момент, когда Романов, из-за сонливости, шаркает по льду зубцами лезвия, теряя равновесие. Выпустить из ладони руку Бонапарта он не успевает, потому утягивает француза за собой.        Ладони с силой ударяются об лед-единственная мера, которую успел принять Наполеон, чтобы полностью не упасть на Александра. Проходит всего секунда, прежде чем француз понимает, что прижимает Романова к земле. Свои руки находятся в паре сантиметров от золотистых кудрей, настолько светлых, что даже в полумраке светятся ярко, как солнце. Дыхание Романова опаляет щеки француза-настолько близко они друг к другу, что, кажется, голова плывет от этой близости. Бонапарт смотрит в бездонные морские глаза непрерывно, встречая такой же долгий светящийся взгляд. Видно, как расширяются зрачки, становясь необычайно бездонными, словно черная зимняя ночь с белыми звездными бликами. И Наполеон не удерживается, поддается манящему великолепию и припадает к губам Романова. Из головы пропадают все мысли, расходятся прохладным туманом по телу, оставляя только его. На запястьях чувствуется фантомное тепло от рук Александра, так близко лежащих к французу, что оставались ожоги на коже. Романов отвечает чуть неуверенно, словно что-то тревожит его, лежит тяжелым осколком на душе, но отстраняться не намерен.        По прошествии нескольких мгновений, самых прекрасных, лучше которых только сам Александр, француз отстраняется, открывая глаза. Они смотрят друг на друга не отрываясь и настолько близко, что было видно как расширяются зрачки в глазах напротив. Красные ожоги ползут по щекам обоих; от них поднимается температура настолько, что в глазах начинает размываться картинка. Романов чуть улыбается уголками губ, становясь на мгновение лучом света: великолепным и наконец уловимым.        — Тебе не кажется это неправильным? — проговаривает Романов, прерывая тишину.        — Неправильным? — переспрашивает Бонапарт, чуть поворачивая голову к Александру. Золотистые кудри мягко касаются его щеки, пытаясь закрыть лицо Романова от серых графитных глаз, но тщетно. Они все равно видят как Александр смотрит в беснующуюся темноту, поджав ноги к груди, приобнимая их руками. Видят даже при условии, что сидят они к друг другу спиной; от них больше ничего не сможет ускользнуть, раствориться во внутреннем шторме Романова. Наполеон чувствует нарастающее тревожно-удушающее чувство внутри Александра, которое огромными волнами плещется в его глазах. Бонапарт их не видит, но знает наверняка.        — Именно. Оно обязательно убьет нас-не чувствуешь?        — Убьет. Но только если ты дашь ему волю, — говорит француз, чувствуя как двигаются мышцы на плече Романова. Видит периферическим зрением, как левая ладонь Александра спускается с колена и останавливается возле ноги Бонапарта. И он не задумываясь хватает ее, переплетая их пальцы, уверяя, что все будет нормально. Француз чувствует, как черная беснующаяся вода накрывает его с головой, а после расступается, открывая немысленные водные просторы. Теперь он внутри него, в самом сердце, где никогда не сможет утонуть.

***

       Ледяной зимний ветер пронизывает руки и лицо, проникает под кожу, колкими шипами разрастаясь в крови. Треплет волосы как ему вздумается, то спутывая их, то вновь разглаживая их. Под ногами светиться темно-синим толстый потресканный лед Невы. Он бескрайний, чистый и до ужаса тихий, разрешает Александру резать его лезвиями коньков. По берегам расстилается белая снежная гладь, тускло сверкающая от неяркого солнца, иногда скрывающегося за темными облаками. По снежной кроне деревьев скачут тени, окружавшие Романова все время пребывания здесь. Холод продолжает течь по пальцам, не скрытых перчатками, обмораживая их до алеющей красноты. Течет краснотой по костяшкам, по плечам и предплечьям, смешиваясь с синими пятнами: она здесь, пристально наблюдает за каждым вдохом. Это ее тени ползут по льду, очерняя его.        Но Александр не смотрит на нее, словно нет ее вовсе, хоть и напоминает о себе болью во всем теле и алым каплями на льду. Боль растет до безумия, до невозможности дышать, мешает выполнять уже доведенные до предельного идеала элементы. Поэтому Романов, выходя с волчка, решает прервать удушающую тишину. Но успевает только встретиться с ее глазами.        — Потерял центровку, — цедит Екатерина, скрещивая руки на груди. Ничего кроме едких замечаний Александр и не ожидал услышать от нее. — Как потерял и статус лучшего.        Мгновение и Романов уже находит в шаге от нее. Небо чернеет за считанные секунды, поглощая весь свет возле них. Дрожь бежит по рукам Александра, но он не обращает на нее внимания. Только сверкает голубыми глазами-единственным светом в этом пространстве.        — Вот и славно, — только и говорит Романов, не мигая. Видит как в глазах Екатерины сверкает злостный огонек, но не боится, не смеет больше дрожать перед ней. Не смеет ровно до момента, как она вскидывает руку, которая сразу пропала в черноте. Тело по привычке само закрывает голову, а среагировать на треск под ногами не успело. Лед ушел из-под ног моментально, над головой схлопнулась черная водная гладь. Холод мгновенно окутал все тело, затаскивая все глубже и глубже в потемки. Пальцы безуспешно хватаются за ускользающую воду, режутся об едкий холод и начинают кровоточить еще больше. Александр вдыхает по неосторожности, впуская воду в легкие. Необычайная боль сковывает тело Романова, заставляя выпустить последние крупицы воздуха.        С хриплым криком Александр подрывается с кровати. Сердце бьется с бешенным ритмом, разрывая грудь изнутри. Руки, словно еще не отошедшие от сна, продолжают хватать воздух еще несколько мгновений. Щеки блестят в свете уличных фонарей. Романов прикасается к ним пальцами-действительно мокрые.        — Оставь меня в покое, я жить хочу… — шепчет Александр, закрывая лицо ладонями.