Порожденные соперничеством

       Горячий кофе обжигает ладони через толстые стеклянные стенки белой чашки. Ее аккуратные белые края отражали бежево-коричневые стены комнаты, где, кажется, решило собраться абсолютно все население необъятной земли. Людей настолько много, что невозможно пройти метра, как споткнешься об чей-нибудь локоть. В стекле отражаются размытые силуэты, которые моментально пропадают из виду, так и не став четкими. А Бонапарту этого и не надо. Отвлекаться на посторонних-лишняя трата времени: через несколько минут начнется олимпиада, необходимо настроиться, убрать все лишние мысли из головы, а лучший способ для этого-заняться абсолютно обыденным делом.        И пока Наполеон обдумывал это обыденное дело, горячая чашка уже прожигала в ладони дыру. Режущая боль обдала кожу настолько, что француз отбросил от себя посуду, чуть ли не роняя ее на пол. Характерный режущий вой обдал уши звоном, возвращая в реальность. Не думать ни о чем, видимо, тяжелее, чем кажется. Голова гудит еще пару мгновений, пока Бонапарт убирает горячие темно-коричневые пятна со светлого стола, и, наконец, ужасный звон прекращается. Но остаться в тишине французу было не суждено. Обернувшись, он увидел радостно-сиявшего Коленкура: признак того, что добрых вестей ждать не приходилось. В серо-зеленых глазах по-лисьи сверкали искры.        — Принимай работу мастера, — проговаривает Арман, выуживая из-за спины черную тканевую тень. Только присмотревшись к ней, Бонапарт понял, что это была войлочная двууголка. — Примеряй давай. Живее!        Не дав французу времени для протеста, Коленкур накидывает шляпу ему на голову, все еще улыбаясь. Ярко, ребячески. Чуть поправив ее темные края, закрывавшие обзор, Наполеон заражается озорством тренера. Хоть и было безумно не удобно, потому что двууголка одета наспех и явно не правильно, недовольство, уже нарастающее внутри, испарилось. Сказать, что Коленкур в душе ребенок-не сказать ничего. В нем столько энергии и жизнерадостности, что хватило бы всему свету, но, не смотря на это, он не безрассуден. Когда это действительно необходимо, становиться необычайно серьезным и рассудительным. Арман читает внутренне состояние мгновенно, кажется даже на расстоянии, иначе никак не объяснить, как он появился такой нужный момент, да еще развеял то гнетущее душу ощущение.        — Хорошая работа, только вот, как правильно носить то ее, — спрашивает Бонапарт, снимая с головы и рассматривая войлочную шляпу.        — А вот с этим разберешься сам, меня ожидают дела, — не успев произнести это, Арман уже успел скрыться за дверью, оставляя Наполеона один на один с двууголкой. Недовольство нарастало с каждой секундой огромными волнами, но к удивлению самого француза в одно мгновение испарилось. Сколько бы он не злился на Коленкура за ребячество, тот все равно не измениться, хоть испепели его.        После довольно долгих поисков зеркала, желательно не пользующегося спросом в данное время, Бонапарт наконец очутился в пустующем коридоре с зеркалом по пояс. Нацепив треуголку, которая теперь была правильно надета, Наполеон окинул взглядом полноценно собранный костюм. Черные рукава фрака спускались по рукам до самых запястий. Словно все-пожирающая ночь, они скрывали кожу, почти сливаясь с темной стеной позади француза. Слабо разбавляли их красные вставки на рукавах, почти возле ладоней. Только светло-золотые погоны-наплечники и ярко-белая, почти снежная, белая вставка на фраке и жилетка выделялись из стоящей темноты. Такие же снежные штаны, почти в обтяжку, до ужаса раздражали Бонапарта. Не понимал и не хотел понимать, почему французская армия в прошлых столетиях носила столь неудобную одежду. Концы штанин же невидимо растворялись, переходили в черные коньки.        Всего на мгновение француз отвел взгляд куда-то в сторону и не заметил как позади него зажглись морские, ярко-голубые глаза. Александр, улыбаясь чуть веселящейся улыбкой, мягко смотрел на их отражение в зеркале. Смотрел, казалось бы, как обычно, но француз уловил в бездонно-морских глазах сверкающую каплю нежности. Не удержавшись Наполеон улыбается ему в ответ, только уже не в отражение, а в глаза Романова. Настолько заразительна была его теплая улыбка, что остаться в стороне было не возможно.        — Я смотрю, не только у Алексея навязчивая мания исторических идей, — проговаривает Александр, продолжая улыбаться. — Только тебе она подходит чуть больше.        Бонапарта мгновенно пронизали мильоны электрических зарядов. Вроде бы совершенно обычные слова, но есть в них что-то такое невесомое, необычное. Наполеон, кажется, улыбнулся еще ярче, трогая края двууголки ладонями. И пока француз отыскивал то, что так быстро и приятно пронеслось по каждой вене внутри, Александр успел скрыть, как ему казалось, внезапные последствия от сказанного. Закрыв нижнюю часть лица ладонью, окутанной в привычные белые перчатки, он ловко изображал зевающего. Ловко только первые секунды, ведь графитные глаза смогли уловить чуть заметный красноватый румянец на его щеках. А согласиться с Романовым француз не мог. Чудесно здесь выглядел только он. Изумрудный мундир с красными вставками на рукавах и воротнике сидел правильно, словно только он мог носить его и никто другой. Поперек груди, от плеча до бока, разлилась яркая голубая лента, но даже она меркла под цветом его необычайных глаз. Золотые вставки, сползали по зеленым рукавам тонкими змеями, ютились на одной белой штанине, которая была чуть шире Бонапартовских штанов. В свободной ладони лежала черная треуголка на которой покачивались от легкого сквозняка белоснежные перья.        По прошествию нескольких мгновений Романов отнимает от лица ладонь. Никаких следов былой красноты на щеках не осталось, словно и не было вовсе. Александр сверкает голубизной глаз, а Наполеон раздумывает, как вернуть великолепно-идущую Александру красноту щек. Настолько мало и редко удается ее увидеть, что вызывать ее стало уже азартной игрой, которая утягивает француза все больше. И в голове Бонапарта селится немыслимая, но довольно занятная идея. Он в одно движение охватывает скрытые под белой тканью запястья Романова, забирая возможность укрыть под ними лицо. Подходит к Александру на два шага ближе, почти касаясь носом его лица. В небесно-голубых глазах дрожали блики: Александр не мог понять, что затеял француз, метался глазами по лицу Наполеона, пытался найти ответ в его графитных глазах. Но ничего, Бонапарт смог закрыть свои мысли от Романова, оставляя только игриво смеющиеся блики. Француз осторожно прикасается к щеке Александра горячей ладонью, чувствует как тот невидимо вздрагивает и ведет пальцем по скуле. Бонапарт видит как в морских глазах мелькают множественные эмоции, как расширяется бездонно-черный зрачок, и ему это нравиться. Соскользнув с подбородка, проводит кончиком ногтя по шее, вызывая мурашки по всей площади тела. Романов не пытается отстраниться, только вызволить ладони, но отступать Наполеон не собирается. Продолжает выводить на коже Александра непонятные узоры, чуть оттягивая ворот мундира.        Совсем рядом пронесся голос Алексея, ищущего Романова. И как бы Бонапарт не хотел продолжить свою затею, пришлось отступить. Александр, завороженно-тревожно сверкнув глазами, поспешил к Аракчееву, утягивая за собой француза. Не злится-это Бонапарт понял точно.        — Я припомню тебе, — только и успевает проговорить Романов, подходя к тренеру, на что Наполеон только улыбается.        — И чем вы оба думаете, когда до начала осталось всего ничего, — сурово проговаривает Аракчеев, оглядывая парней. Кажется он, слишком поглощенный мыслями о предстоящем турнире, не заметил, как Романов еще пару мгновений держал ладонь Наполеона, не в силах отпустить его.        Ведущий объявляет начало олимпиады. Объявляет выход Бонапарта. Над ухом проносятся подбодряющие слова Коленкура. В плечо отдается его привычное похлопывание, а голову ударяет звук скрипения льда. С трибун слышаться активные хлопки, француз окидывает их взглядом: множество людей бурно встречающие его, улыбающиеся и томящие в душе ожидания. Бонапарт ответно улыбается, не ярко, только формально, и встает на середину льда. Обводит глазами зал и в сотне незнакомых лиц видит морские глаза. Александр стоит позади Коленкура, улыбаясь ему. Вместо тысячи слов одна улыбка. Только ему одному. Накатывающий страх перестает быть таким сильным и Наполеон ответно ему улыбается. Улыбается ярко-ярко.

***

       Яркий свет фонарей бьет по глазам, заставляя их слезиться, от чего они не кажутся стеклянными. Но ничего не может помещать Романову наблюдать за французом. Как тот, казалось бы, без единой видимой нотки волнения прокатывает по гладкому, светящемуся льду, чтобы привыкнуть к нему. Видит, как Бонапарт улыбается собравшимся, приветствуя их и встает посреди огромного льда. Но Александр знает, что он волнуется, читал в его глазах нарастающее волнение. В его ночных, черных волосах мелькают волнами отсветы фонарей, расползаются по рукам и лицу. Пытаются пробиться в графитно-скалистые глаза, но безуспешно рассыпаются в них. Наполеон улыбается ими Романову, только ему одному, прежде, чем лечь на лед. Из динамиков начинает ползти, словно хищная змея, мелодия. Она нагнетающая, пугающая, но одновременно притягательная и заполняющая все пространство, как сам француз. Словно позволив музыке управлять собой, Бонапарт медленно отрывает грудь со льда, точно попадая в такт. В глазах француза горит неестественный бесовский огонек, подстать атмосфере. Поднявшись, с прокрутом обводя всю арену движением рук, Наполеон наконец поднимается. В словах музыкально сопровождения Александр успевает уловить слова про черта и понимает, что Бонапарт смог перевоплотиться в него. Он стоит всего мгновение, но успевает заполнить зал своей нагнетающей энергией. Резко взмахивает головой, разворачиваясь, взмахивает руками, поддаваясь вслед за ними всем телом. Так неестественно жутко, что и в правду веришь в присутствие нечисти. Продолжая разрезать возле себя воздух ладонями, Наполеон объезжает всю поверхность льда, словно расчищая ее от чего-то. Проноситься мило Александра и обжигает его своей аурой. Сейчас она другая: пугающая и огненная, но манит к себе так же сильно. Остается на не скрытых щеках и кончике носа чем-то горячим. С прыжка француз выходит так же быстро, не оставаясь в одном положении больше секунды. Кажется, что в месте соприкосновения лезвия и льда отскакивают маленькие светящиеся искры. А ритм продолжает нарастать, вместе с ним и резкость движений Бонапарта: каждый взмах словно ожег об разгоряченный им же воздух. Из либелы выходит сразу в волчок, а после выпрямляется, сверкая глазами. Всего секунду, но этого хватило, чтобы пустить по крови Александра что-то режущее и одновременно приятное. Француз с каждым мгновением все больше овладевает пространством вокруг себя, подчиняет себя каждого присутствующего. Подчиняет насильно, властно, заставляет смотреть только на самого себя и больше никуда. Александр видит как Бонапарт получает удовольствие от этого: овладевать чьим-то вниманием и контролировать его, показывать свое мастерство всем и делать его неповторимым только потому что, владеешь им только ты сам.        От каждого прыжка Наполеона волнами идет всепоглощающая энергия, которую Романов забирает себе, словно приемник. Хочет поймать каждую ее крупицу, ни упустить ничего, что таит в себе француз. Проходит всего мгновение и Бонапарт замирает вместе с музыкой. Зал взрывается овациями, никто не смог устоять перед его источающейся энергии. Александр сам не успел заметить, как поддался всеобщему настроению и сам начал аплодировать. Прокат француза до сих пор отдается где-то в груди жаром и блеском в глазах. Бонапарт переводит дыхание двумя маленькими кругами по арене. Он раскрасневшийся, запыхавшийся, но до невозможного красив. Он улыбается ярко-ярко, довольно, сияет графитными глазами. Романов видит, как Коленкур бурно что-то вещает французу: он, по-видимому, доволен больше Бонарта, ведь так яро жестикулирует руками и хлопает по плечу. Александр слегка завидует их теплым отношениям. Все, что он получал от Аракчеева после прокатов суровое «можно было лучше» или «молодец», а дальше только перечень ошибок.        — Ну и как тебе? Смог ли я впечатлить Ваше величество? — проговаривает Наполеон беззлобно, ехидно улыбаясь. Прозвищем не называет принципиально. Потому что оно до ужаса обжигает мозг когда только думаешь о нем и, словно горящее кострище, разноситься по рту по-произношении.        — Все было чудесно, даже больше, чем чудесно, — говорит Александр, не смея отводить голубых глаз. Хотелось сказать гораздо больше, в более ярких красках описать свое восхищение, возможно даже прикоснуться к французу, но прилюдно слишком страшно. Страшно обнародовать самое сокровенное и дорогое, от чего так легко на душе и одновременно оно же заставляет чувствовать вину перед ней.        — Как холодно с твоей стороны, ведь я старался только для тебя, — Бонапарт понижает громкость до полушепота и, как бы невзначай, чуть наклоняется к уху Романова. Улыбается лисьей улыбкой и блестит своими серыми прекрасными серыми глазами.        У Александра под кожей словно пропустили тысячу электронов. Снова. Снова Наполеон с легкостью смог разрушить его напускное спокойствие. Щеки начинают гореть с необычайно силой, что кажется даже белая ткань перчаток их не может полностью закрыть.        — Тебе когда-нибудь надоест заниматься такими шалостями, Леон? — шепотом бурчит Романов, возвращая на лицо спокойствие. С небывалым трудом, ведь рядом с французом его просто не может быть.        — Никогда, Алекс. Рядом с тобой никогда.        Это сказано так же тихо, только для них двоих. Они оба улыбаются, но только глазами. Их собственно-придуманным немым языком успевают сказать друг другу многое, пока Алексей не утаскивает Александра готовится к выходу, не заметивший на расстоянии метра красновато-розовые следы на щеках обоих.        Долгие минуты ожидания проходят в напряженной отработке всего выступления от начала и до конца. Ноги до дрожи болят от напряжения: Аракчеев не дал снять коньки, по его словам, для лучшего результата. Приходиться не только следить за каждым движением, но и за равновесием, от чего все тело горит от перенапряжения. Вдобавок ладони под перчатками неприятно зудят: бинты пришлось снять, потому что на белую марлю ткань просто не одевалась. Пришлось смотреть на темно-бордовые коросты, на ладони с белыми узорами из рубцов. Мерзко. До невозможного мезко от своего вида. Вида рук и ног в зеркале, вечно покрытыми синяками и рубцами. Александр вспоминает их сейчас и его передергивает. Передергивает настолько, что теряет равновесие и нога, неловко поставленная, чуть ли не до хруста выгибается во внешнюю сторону. Чудом не упав, Романов облокачивается об стену, проверяет голеностоп на целостность. От резкой боли в глазах все застилается мокрым пятном, но с ногой все в порядке, поэтому он решает не обращать на это внимания. Перетерпеть.        — Точно все в порядке? — напоследок спрашивает Аракчеев, придерживая Романова за плечо.        Александр коротко кивает и ступает на яркий лед. Бегло обводит взглядом всех собравшихся, но задерживаться на них не хочет. Никто из них ему не интересен. Дважды прокатывается по замершей поверхности и наконец останавливается. Замирает в одной позе, вытягивая руку и сморит только в одни графитно-серые глаза.

***

       Утомляющее напряжение наконец смогло растворится в вихре других, более приятных эмоций. Голова стала до простого пустой, легкой, ничего больше не тяготило Бонапарта, не висело тяжелейшим грузом на плечах. Скинув наконец с головы двууголку, француз принялся наблюдать за другими фигуристами. Сказать, что они были хуже он не мог, но их номера наводили на Наполеона легкую скуку. В них не было ничего, что могло зацепить взгляд француза, удержать его внимание более минуты. Но когда, после довольно длительного ожидания, на льду появилась уже выученная наизусть фигура, Бонапарт устремляет все внимание только на нее. В золотистых волосах отражается белыми бликами свет от ламп, от чего они становятся еще светлее. От зеленого мундира по льду, кажется, расходятся травяные отсветы, которые, по велению самого Александра, растворяются в нем. Романов, разминаясь, взмахивает руками и устремляется пальцами в сторону Бонапарта. Мелькает океаническими отсветами глаз и поддается звучанию музыки. Нежной и звучной, как он сам. С первого же мгновения починяет себе всю площадь арены, прокатывая по ней с присущей только ему грацией. Каждый взмах руки, разворот и малейшее движение-все наполнено такой легкостью и красотой, что хочется смотреть не отрываясь, даже не смотря на то, что Романов так и не смог отпустить свои умения в свободное русло, отдаться им в подчинение. Он все равно прекрасен. Но после прыжка в нем словно что-то переключилось. Движения стали более резкими, почти потеряли свою плавность, но Александровская грация проявилась только сильнее. Скользя на внешнем ребре лезвия, Романов плавной волной обводит ладонью пространство вокруг себя. Дважды проворачивается и входит в прыжок. Чуть смазано, но от этого великолепие не смеет улетучиваться, оно только возрастает на множественных вращениях, в которых Романов чувствует себя еще свободнее, Наполеон видит это. На ментальном уровне видит как сверкают белые отсветы в ярко-голубых глазах. Голубизна его глаз разливается по льду океаном, в котором Александр чувствует себя расковано, насколько это возможно в его случае. От него по льду расходятся осторожные небесные волны, которые помогают Романову отрываться от земли еще легче и независимее. На прыжке в либелле треуголка падает на лед, выпуская из-под себя золотистые непослушные кудри. Но так даже лучше, без нее Александр выглядит естественнее и чудеснее. Наполеону в моменте кажется, что Романов успевает улыбнуться. Улыбнуться и тут же спрятать яркую улыбку в тени взмаха рук. Снова нацепить холодное выражение лица, пряча все то, что содержит внутри. Александр касается пальцами льда и через мгновение уже оказывается надо льдом. Вновь до прекрасного изгиба взмахивает руками и успевает взмахом ноги до пальцев.        Романов прыгает четвертной, отрываясь от льда на невообразимую высоту. Неотразимо. Но встать на землю так же удачно не получилось. Мгновение и Романов с силой ударяется об поверхность льда. Бонапарт мгновенно прочувствовал всю его боль на себе. Он видел, как приземление дрожью отдалось по всему телу Александра.        — Я так и знал, — проговаривает близко стоящий Алексей, с тенью вины смотря за продолжающимся прокатом Романов. Видно как он, превозмогая себя, докатывает оставшиеся элементы. Но несмотря на это, делает их более и более эмоциональными, словно выплескивает всю боль сквозь них. Выплескивает с помощью своих невидимых океанических волн, которые с каждым мгновением возрастают все больше и больше, почти касаются своим лазурно-голубым отсветом его головы. Александр касается их кончиками пальцев, уводя их следом за собой, держась за них. Кажется только они сейчас могут удержать его на ногах, не дать ему упасть снова. В них Романов может выплеснуть дрожащую боль, которая пытается сковать его, растворить ее в огромной водной глади, которую ведет за собой. Он четко понимает, что остановившись, его накроет всей массой волн вперемешку с болью, но продолжает еще больше изматывать себя.

***

       В одно мгновение тело окутывает ледяным холодом, расползается через пальцы под кожу. Боль от удара об лёд заглушается режущей болью в голеностопе. Оно электрическими импульсами разрывает конечности изнутри, вырывается сквозь шею приглушённым хрипом, разъедая горло изнутри. Александр поднимается сразу же, не смеет больше секунды пробыть на льду. От каждого движения резь во всем теле возрастает вдвое, еще сильнее рвет внутренности. Романов смаргивает с голубых глаз слезящуюся мокроту и выгибает спину до хруста, старается глушить яркую боль другой. Он чувствует, как по ногам совсем слабо идет мелкая дрожь, которую он убрать не может. Поэтому Александр вкладывает в каждый прыжок, взмах руки и простой разворот больше сил и энергии.        Выполняя либелу, Романов держит ее прямо, вытягиваясь как струна, и мягко улыбается. Скрывает под ней невыносимую боль и холодит голубым светом лед. Оторвать взгляд от льда не смеет. Не смеет смотреть на тренера, который уже перебрал все возможные ругательства и наставления для него. Не смеет показывать через глаза все чувства, которые разрывают изнутри. Боится встретить графитно-серые глаза и увидеть в них разочарование. Но все же, подняв взгляд всего на мгновение, Романов не видит ничего. Вокруг кромешная тьма, подкрадывающаяся все ближе к нему. Не видно ни привычно-строгой тени Аракчеева, ни фигур на трибунах, ни спасающего графитного света глаз. Ничего, только всепоглощающая пустота. Александр выходит с вращения и встречает ее. Ее строгий, стальной взгляд, которым она прорезает на теле Романова старые шрамы. Она молчит, скрестив по обыкновению руки на груди, но даже молчанием говорит едкие замечания. Безмолвно упрекает Александра в неудаче и не до конца совершенных движениях. В его собственном несовершенстве.        Закрыться от нее сейчас Романов не в праве, не смеет прервать выступление, поэтому решает утонуть в своей же программе. Все резче и резче исполнять элементы, стараясь безуспешно спрятаться в них. Но даже так он слышит ее голос, чувствует ее руки на своих плечах. Чувствует, как она сдавливает их, оставляя на месте прикосновений огромные синие пятна.        Боковым зрением Александр замечает рядом с собой огромную океаническую волну. Ярко-голубую, небесную, от которой отходят электрическим током разряды. Она следует за ним, за его движениями, но приближаться не смеет. Без его воли не смеет. Или, лучше сказать, без его безволия. Романов осознанно держит ее поодаль от себя, боясь быть поглощенным ею, но сейчас он видит в ней спасение. Александр позволяет ей окутать себя полностью, забрать свой контроль. Вместе с ним она забирает режущую боль, разносит ее по всему телу вместе со своей энергией, от чего движения стали легче и чувственнее. Романов больше не чувствует на себе екатерининских рук, не слышит ее голоса, он только чувствует как вихрь эмоций захлестывает его. Теперь он может выплеснуть все, что копилось внутри годами, наконец освободиться от этого угнетающего чувства. И ему это нравится. Нравиться выплескивать все, что тяготит его, почти без вреда себе.        Мелодия смолкает и Романов замирает на месте. Мгновение и он снова в ледовой арене под шумом аплодирующих зрителей. Александр успевает почувствовать небывалую легкость перед тем, как его с головой накрывает огромная волна электрической режущей боли. Шипя от накатившей волны, он все-таки успевает улыбнуться собравшимся и докатиться до бортов. Ловит тревожный графитный взгляд, который находится в метре от него. В жалком метре который он не может пройти, потому что нога болезненно дрожит и не дает оторваться от льда. Поэтому Александр решает больше не изматывать себя. Он, словно по случайности, цепляет зубцами край арены и падает на Бонапарта. Обхватывает его за шею, до боли в пальцах стискивая ткань костюма. Хочется быть к нему ближе. Ближе насколько это возможно. Потому что больно, потому что переполняют эмоции, потому что хочется только к нему. Наполеон стобенеет всего мгновение, старается осознать, как поступить. Александр чувствует, как через него струиться неуверенность в действиях, и только сдавленно выдыхает. Он бокам мягко ползут прикосновения француза: пытается поудобнее взяться, чтобы отойти от сотни глаз в более тихое место. Чтобы спрятаться от белого, яркого свечения прожекторов, в лучах которого они видны как на ладони. Бонапарт осторожно оттаскивает Александра от кромки льда, стараясь окончательно не уронить их обоих. Он не может взяться удобнее, потому что не хочет навредить, сделать еще больнее, чем есть на деле, и не хочет отпускать от себя, не может потерять такое ценное мгновение.        — Я облажался, — напоследок проговаривает Романов на ухо французу, отпуская его. Отпускает только шею, продолжает касаться его плеча, так же сильно сжимая его пальцами, чтобы выпускать болезненные разряды, все еще идущие по телу. Кроме Бонапарта с другой стороны его придерживал беспокойный Коленкур, глазами высматривающий Алексея и попутно бурчащий что-то под нос. Понять, что же он говорит было невозможно, слова так быстро выскакивали из его рта, что были похожи на высыпающийся бисер.        — Нет, Алекс, ты заблуждаешься, — Бонапарт внезапно подрывается, становясь так, чтобы смотреть точно в океанически-голубые глаза Романова. Он перехватывает ладони в белых перчатках, сжимая, кажется, слишком сильно. — Это была самая прекрасная программа, которую ты исполнил! Ты сам был прекрасен!        Щеки у Романова загораются мгновенно и разом застилают краснотой почти всего. Наполеон проговаривает это с рвением ребенка, который чувствует несправедливость. Его глаза горят небывалым залпом огня, от которого у Александра начинает повышаться температура. Он проговаривает это так непривычно громко, что уши режет от резкости слов; не боится, что на них могут обратить внимание, ведь понять его родной язык никто, кроме Коленкура, не сможет. Спрятать краснеющее лицо невозможно: француз не дает прикоснуться к щекам белыми перчатками, удерживает их в своих ладонях. Бонапарт впервые видит не скрытый ничем румянцевый лик Александра и улыбается этому.        По личным ощущениям Александра, прошла вечность, пока он смог опуститься на скамейку в коридоре. Выйти из корта и дойти до нее Романову помогли дежурный врач и продолжавший держать его Арман. Пройти эти несколько метров до безлюдного и удобного для осмотра места казались ему пыткой. Одно неловкое движение и все тело сотрясает будто от судороги, но он упорно терпел, чтобы быстрее закончить этот невыносимый путь. Но, как оказалось, это было самым простым этапом. Снять конек с ноющей ноги было тяжело и дрожи в руках больно, но Александр упорно молчал и унимал дрожь, держась за край скамьи. Бонапарт стоял почти вплотную к Романову, не смея отходить ни на секунду, не смотря на то, что Арман уверял его, что и без его участия они смогут справиться. Француз же твердо заявил, что не уйдет, пока лично не удостовериться о состоянии Александра, хотя и после не уйдет ни за что. Алексей, стоящий за врачом и держащий в руках подобранную со льда треуголку, сурово смотрел за действиями медика. Хоть внешне ничего в нем не изменилось, но Романов ощущал его напряжение, нарастающее с кажной секундой все больше и больше.        Прохладные пальцы врача коснулись ноющего голеностопа. Светлая кожа его рук окрашивалась в светло-сиреневые и красноватые оттенки, уже чуть проступившие на месте травмы. От прикосновений врача по телу проходили неприятные разряды тока, словно он хочет еще сильнее вывернуть поврежденную конечность. Только когда медик наконец выпускает из рук ногу Романова, тот смог отпустить край скамьи, который до сих пор держал в плену пальцами. Краем уха Александр слышит про растяжение и тут же забывает. Сейчас он хочет только одного: остаться в тишине и одиночестве, выпустить из головы все мысли. Голова гудит с невероятной силой, как и все тело целиком. Чтобы хоть немного унять ее, Романов откидывает голову назад, касаясь затылком прохладной стены, но и она не может ему помочь. Неожиданно к ладони, лежащей на скамье, прикасаются пальцами: осторожно и трепетно. Бонапарт оказывается совсем рядом, сидит по правую сторону от него и, как бы невзначай, придвигается ближе: закрывает их руки от лишних глаз. Рядом с ним становиться легче, он снова, как наркотик, заполняет все мысли собой. Александр еле заметно улыбается и прикрывает глаза. Романов желает, чтобы рядом был только Наполеон, чтобы можно было укрыться в нем и забыться.        — Саша, — над ухом проноситься голос Аракчеева, разрушивший всю идиллию момента. Романов открывает глаза и встречается с серо-зелеными глазами. В них бликами прыгает тревога, которой раньше Александр никогда не видел. Взгляд Алексея заметно теплеет и на лице мужчины появляется едва заметная улыбка. — Ты, сорванец, умеешь потрепать нервы. Молодец.        Алексей хлопает парня по плечу и оставляет их одних. Все, что успевает сделать Романов, ярко улыбнуться и сверкнуть морскими глазами. Щеки снова загораются, но Александр прячет их, уткнувшись в плечо француза. Никогда похвала от него не была такой теплой и приятной, никогда не оставалась в голове так надолго. На вопросы Бонапарта парень не отвечал, только продолжал светиться изнутри, передавая французу свое настроение.

***

       За окном звонко свистел ночной холодный ветер, сгущавший снежные тучи над землей все сильнее и сильнее. Холодное свечение уличных отсветов как ни старалось, не могло пробиться сквозь плотно зашторенные стекла номера. Лишь свечение экрана телевизора рассекало темноту комнаты, освещало две фигуры, устроившиеся на кровати. Мягкими бликами свет проходился по светлым кудрявым волосам, осветляя их еще больше. Оставался на лице и руках белыми пятнами и тут же пропадал. Романов, в чьем номере создавалось такое ценное умиротворение, сквозь сон старался вникнуть в происходящее на экране. Но, каким бы упорным он не был, дрема одерживала над ним верх. Голова парня лежала на плече француза, которые было удобнее любой подушки. Вдобавок, Бонапарт мягко оглаживал лежащую на одеяле ладонь Александра большими пальцами, словно рассматривал ее не глядя. Француз же отдал все свое внимание Романову, полностью забывая про фильм, который они выбирали, кажется, вечность. Но ни одному из них он не интересен и не нужен, им нужно только наслаждаться друг другом. Бонапарт краем глаза смотрит на Александра и улыбается. Улыбается и вспоминает сегодняшний свет Романова, который тот не смог скрыть от посторонних глаз. Когда объявили результаты Наполеон был таком шоке, что был как дышать. Он вышел на первое место, смог обойти других участников. Смог забрать такую давнюю мечту обойти Александра, которого считал и до сих пор сичтает идеалом. Коленкур, снова радостно сыплющий словами, улыбался и тепал француза по голове. Бонапарт сам последовал ему примеру: он сгорал внутри от радости; лицо осветила улыбка, от которой ожогами шли пятна по всему лицу. Но была и другая сторона, которая до безумия пугала француза: он боялся повернуться и увидеть Александра, занявшего третье, убийственное для него, место. Увидеть выцветшие, потемневшие голубые глаза, в которых задыхались внутренние чувства Романова. Но реакция Александра была абсолютна противоположна: он светился. Светился изнутри, даже ярче Бонапарта.Светились ярко его бескрайние голубые глаза. Ярко и радостно. Он обращает их к Наполеону и улыбается ими; только ему и никому более не показывает своей радости. Александр рад не самому третьему месту, а тому, что занял его, впервые показав на льду свои чувства. Тому, что смог наконец сбросить с себя, хоть и не окончательно, длинные тени Екатерины. Романов искренне рад победе француза, что приносит Бонапарту небывалые чувства.        — Ты хочешь протереть мне в ладони дыру? — сонно тянет Романов, вытягивая француза из недавних воспоминаний. Бонапарт чувствует-смеется.        — Нет, изучаю ее до мелочей. Хочу знать о тебе все и знать тебя наизусть, — проговаривает Наполеон и улыбается сам. Сплетает их пальцы и выуживает из множества мыслей, ту которая не дает ему покоя. Ту, которую он придумал сам, теплил и вынашивал в голове каждое мгновение прибывания рядом с Романовым. — Алекс, если я предложу невообразимую идею, ты согласишься?        — Ты первый, кто смог сломать устоявшийся годами образ, вывести из тени самопожирания и ненависти, смог привязать к себе на добровольной основе-куда уже невообразимее, — проговаривает Александр, морскими отсветами встречаясь с графитными глазами француза. В них столько уверенности, что Бонапарт понимает ответ даже без слов. — Буду согласен на все, куда ты меня заведешь.

***

       По прошествии двух лет свет узрел самую необыкновенную пару в фигурном катании. Агрессивная подача француза на льду пресмыкается перед Александром, как только пальцами касается его. Держит его так нежно и мягко, что не вериться в его прозвище. То, насколько они чувствуют и доверяют друг другу изумляет до дрожи, отдается во всем теле холодными мурашками. Они словно делят мир меж собой и только для них. Нейтрализуют энергетику друг друга, создавая новую, совершенную и не ощутимую. По отдельности они шли каждый в свою сторону, теперь же они шагнули за новую, никому не изведанную грань великолепия.