С привкусом уралмаша

Первый снег в ноябре всегда сродни настоящему празднику для городской детворы. С его появлением ребятишки неугомонной россыпью выбежали из подъездов, чтобы устроить шуточные потасовки с остальными, поиграть в «Царя горы» или даже лизнуть качели. Но самое главное развлечение во время первого снега — это, конечно же, снежки. Первый снег на Урале обязательно липкий, поэтому он с легкостью формируется в аккуратный снежок и с такой же легкостью летит по выверенной траектории в яркий помпон на шапке одноклассницы. А при падении ребенка на колени снежок моментально тает от жара тела, спустя пару минут замерзая двумя темными бесформенными пятнами из тонкой ледяной корочки и мешая дальнейшему скоростному передвижению по детской площадке. Однако радость от заледеневших луж и первого снега, хлопьями укрывающего землю, будто лоскутным одеялом, Костя отнюдь не разделяет. На улицу удается выбраться лишь ближе к ночи. К этому времени от романтичного первого снега остается лишь одно название. Мокрая тяжелая масса из подтаявшего снега и дорожной грязи противно чавкает под ногами, значительно затрудняя шаг. Она кажется живой, будто вот-вот вытянет грязные руки, схватит за щиколотку и утащит с головой в болото, рождающееся на улицах города каждый конец ноября. Дела, откровенно, идут не очень. «Мягко сказано, — проносится в голове, — хуево». Город медленно, но верно погрязает в пучине бедности и зарождающейся разрухи. Москва в третий раз клятвенно обещает, что скоро все точно станет лучше, ведь его двенадцатый пятилетний план обязательно принесет плоды. Но Костя больше не верит ни одному слову столицы. Он вытягивает из кармана белую пачку «Демидова», поджигает сигарету и затягивается прямо на ходу. «Скорее бы домой». Уралов сплевывает на асфальт, свернув на нужную улицу. Матерится под нос, когда наступает на замерзшую лужу, лед на поверхности которой трескается в момент. Грезит о теплой постели, когда влетает по лестнице на пятый этаж и проворачивает ключ в замочной в скважине. «Раз, два». Однако долгожданного «два» так и не наступает, одного оборота оказывается достаточно, чтобы открыть замок. Внутренности скручивает от ужаса, и Костя тут же осматривает свою дверь на наличие воровских меток. Красть у него, на первый взгляд, нечего, но сейчас время такое. За кожаный кошелек, который привез родственник из-за границы, можно в прямом смысле лишиться жизни, поэтому уралец за секунду просчитывает все возможные варианты развития событий. Рукой нырнув к левому бедру и сжав прохладную рукоять пистолета, он чувствует себя хотя бы немного защищенным. Уралов со скрипом толкает входную дверь и заглядывает в появившуюся щель, запустив в квартиру вездесущие лучи теплого света от подъездной лампы. Один из сценариев возможной ситуации так и остается непродуманным. — Чёрт тебя дери, какого хуя ты тут забыл? К счастью, он успевает рассмотреть незнакомца и успокоить нервную систему чуть раньше, чем вытащить оружие и направить на темную фигуру, которая кажется слишком знакомой. Незнакомец, пошатываясь, проходит в коридор. Скрип старой, прогнившей древесины сопровождает каждый шаг, который явно дается с трудом. — Катюша-а, — медленно, с улыбкой протягивает фигура и предпринимает попытку дотронуться до плеча друга в качестве приветствия, но хозяин дома отталкивает. Вместо этого лишь проходит внутрь квартиры, не проронив ни слова и спиной захлопнув входную дверь. Костя сразу чувствует неладное. Юра пьян. Опять. — Зачем ты здесь? — Я приехал вернуть вещи… ну, те, что ты оставил у меня. — Челябинск закашливается и кивает в сторону черного пакета, мирно отдыхающего рядом с входной дверью. Улыбка с его лица не сползает даже тогда, когда Костя смеряет его недовольным взглядом. — Только ради этого приехал в другой город и проник в чужую квартиру? Чтобы отдать пару свитеров? — скептично настроенный Уралов не верит ни единому слову. Разувшись, наконец снимает куртку, незаметно переложив оружие во внутренний карман. — Денег просить явился? — спрашивает спокойно, повернувшись лицом к непрошенному гостю. Даже в полутьме Юре мерещится, будто зрачки Уралова опасно блестят алым цветом вдобавок к стальной интонации в голосе. Костя щёлкает выключателем с узкой клавишей в коридоре, стараясь не замечать, как Татищев вздрагивает от яркого света и прикрывает ладонью глаза. Юре хочется выть — голову будто сразу сдавливают тисками, а болезненная пульсация в районе висков в момент вызывает резкое чувство тошноты. На Юру смотреть страшно — Костя знает. Поэтому и не смотрит. Немытые волосы, старая мастерка зеленоватого оттенка с узором из давным-давно засохших пятен крови, излюбленные треники с протертыми коленями. Со временем от алкоголя щёки Татищева впали сильнее обычного, а мешки под глазами стали эталоном иссиня-чёрного цвета. Проблемы с алкоголем у Челябинска начались всего лишь пару лет назад. Будь он человеком — давно бы отошёл в мир иной от потребляемого ежедневно. Однако Юре не повезло. А Костя сделал все, что мог. — Ты чего, я же не пил совсем, — звучит абсолютно неубедительно. Склизкое ощущение скручивает в районе живота, когда Юра вновь предпринимает попытку коснуться его. На этот раз Костя ловко уворачивается от касания по пути на кухню, будто не заметив протянутой руки. — Ты прав. Мне реально нужны деньги, — Челябинск сдается, сглотнув ком обиды за тотальный тактильный игнор. — Трижды давал уже. И дважды вытаскивал тебя из алкогольной комы. — Уралов цокает языком и набирает чайник, включив толстую струю ледяной воды. Атмосфера в родной квартире кажется гнетущей, гораздо прохладнее воды, теперь бултыхающейся в чайнике, с гулким звуком ударяющейся об алюминиевые стенки и немного раскачивающей его на газовой плите. Юра бы ничуть не расстроился, если бы доски на полу окончательно прогнили и желательно прямо под ним. Настолько находиться рядом было мучительно. Но в этот раз все действительно хуже. — Кать, одолжи, пожалуйста, пару рублей, я тебе обязательно все верн… — Юр, — Уралов прерывает Челябинск звонким ударом алюминия о чугунные решетки — поправляет чайник, который опасно раскачался на плите от тяжести воды, — самому не надоело? Риторический вопрос. Еще во времена Советского Союза у Кости наконец получилось отпустить. Двадцатый век оказался наилучшим лекарством для расшатанной психики, которую, казалось, уже не спасти. Он настолько был вовлечен в жизнь города и страны на протяжении десятилетий, что к концу века для безответных чувств и страданий просто не осталось места. Да и Юра сам помог. Приложившись к бутылке. Теперь жить стало легче. Он — образцовый гражданин Советского Союза, товарищ. По крайней мере, был им до конца восьмидесятых. А перед ним — когда-то возлюбленный и лучший друг, сейчас — не более чем обычный город из соседней области. Взглянуть на Юру Костя так и не смог. «Боишься, что твой карточный домик рухнет?» — прошипело подсознание, ядовитым языком щелкнув над ухом и надавив на больную мозоль. Костя и правда боится, что если посмотрит в глаза южноуральцу, то пятьдесят лет канут в Лету. Свист чайника на газовой плите вырывает Уралова из размышлений. — У меня нет даже копейки лишней… — А у кого есть? — Костя снимает чайник с плиты, выключив газ, и достает из верхнего шкафчика чай «со слоном»*. Упаковка кажется пустой, но Уралов упорно трясет ее над чашкой и победно высыпает на дно пару граммов, что забились в углы упаковочной бумаги. Заливает кипятком и ставит на стол одну чашку. Себе. — Последний раз тебе говорю: начинай работать. Не ты один в таком положении, — сахар он даже не стал искать, и так помнит, что тот кончился уже давно, — о населении подумай. Юра за стол не садится — не приглашали. Стоит в дверном проёме и нечитаемым взглядом смотрит в одну точку. Если бы Бог существовал, то он был бы единственным, кому было бы известно о мыслях в голове Челябинска. — Я думал, мы друзья, — начинает южноуралец, а Костя лишь ухмыляется. Он тоже так думал когда-то. — Пытался уже тебе помочь. — Взгляд янтарных глаз абсолютно не согревает, они будто приобрели природную серость под стать остальному миру. Такому же серому и жестокому. — Тебе пора. Спасибо, что завез мои вещи. Челябинск прикусывает щеку изнутри, когда чувствует прилив неконтролируемой ярости. Обидно не за то, что ему отказали: ранее Костя никогда не отзывался негативно о его приездах, а тут даже за дверь выставил. Урод. Он кладет руки в карманы мастерки, разворачивается на пятках и, мысленно проматерив, кажется, уже бывшего друга, следует в сторону выхода. Юра стойко держится, пока Костя вежливо просит его уйти, отказав в помощи и не предложив даже кружки кипятка, пока Уралов молча следует за ним к выходу. Это все мелочи, Татищев бы точно-точно перетерпел, мало ли у Кати просто настроение плохое. Но когда он дрожащими пальцами снимает куртку с крючка и надевает ее, а в правый карман резко влезает чужая рука и ловко выуживает связку ключей, у Челябинска срывает башку. — Пошёл ты на хуй, Катюша, вместе со своими ключами! — Юра не стесняется в выражениях и не подбирает слова, даже прекрасно зная, что рядом пожилая соседка. Поебать, пусть понимает, с каким чертом живет рядом. Сунув ноги в развязанные «адидасы» и выскочив за дверь, он порывается хлопнуть ею да посильнее, чтобы Костю желательно тоже придавило, однако тяжелая рука моментально останавливает скрипящую старушку. — Я Свердловск. Костя «проглатывает» все нелицеприятные выражения, которыми его одаривает Юрочка, и не поддается на провокацию. Челябинск сам по натуре эмоциональный и просто обожает выводить людей на эмоции. И как же больно в груди оттого, что на родном лице не дергается ни один мускул. Сплошное безразличие. «Я Свердловск» разит сталью и проникает прямо в сердце, обжигая металлическим холодом. Он не просто сменил имя, он действительно стал другим. — Когда ты уже запомнишь? С хлопком закрытой двери рушится надежда на любые взаимоотношения.