С привкусом уралмаша

Коммунисты не верят в Бога, в Рай или Ад. Капли наперегонки стекают по стеклу, приковывая внимание к себе, как в далеком детстве. Наконец-то оттепель. Не экономическая, к сожалению, но Костя рад и обычной. Хотя трудно назвать это чувство «радостью», скорее так, отвлечение внимания от всепоглощающей тоски на что-то иное. Костя не смеет называть себя «коммунистом». Ведь никакого «Союза» уже нет. В холодном декабре девяносто первого не стало Советского Союза Социалистических Республик. Запах разрухи и бедности так долго витал в воздухе, что пропитал собой абсолютно каждого жителя страны, и Костя не был исключением. Коммунисты не верят в Бога или в Рай, но в Ад верить просто обязаны. Тем более он у них под носом. Фокусировать взгляд на далеком весеннем пейзаже не хочется. Начало марта на Урале такое же серое, как и любой унылый месяц осени, например. Костя устало протягивает ноги на стоящий рядом табурет, с тяжелым вздохом откинувшись на спинку стула. Заброшенный ангар на краю города оказывается отличным местом для группировки, которая наконец стала главной во всем городе. Она разрасталась как опухоль, поглощая собой всю округу, поэтому подобная «база» была просто необходима. Тем более на втором этаже оказалась уютная комната, оборудованная под кабинет. Пара штрихов в виде пуленепробиваемого стекла и привинченного к полу сейфа — и вот прекрасный кабинет главаря готов. Косте было тут даже уютнее, чем дома. Здесь хотя бы не грызет одиночество, ведь на первом этаже всегда кто-то да есть, что помогает не раскиснуть. Девяносто второй не внушает к себе доверия: после пережитого в начале десятилетия трудно поверить хоть в какой-то брезжащий рассвет. Прошлый год отобрал любимую страну, сотни жизней приближенных и еще одну, как оказалось, самую важную. Вопреки всем прогнозам и ожиданиям, Юра так и не переродился. Уралов еще около полугода не снимал слежку за его квартирой в Челябинске, но все было бесполезно: из раза в раз он видел на бумаге сухое «Не найдено». Руки опустились уже давно, но что-то внутри не давало ему смириться с таким исходом. Он множество раз пытался объяснить себе, что тот самый Юра, ради которого он готов был свернуть горы, исчез гораздо раньше. Еще в восьмидесятых. И найти его не смогут уже никакие слежки, частные детективы или милиция. Сгинул, чертяка. Но поставить точку было слишком сложно. Получилось лишь в феврале, когда стопка конвертов с одинаковым содержанием уже не влезала в ящик стола. Челябинск постепенно исчезал с карты. Всю существующую дрянь, которую мог только придумать человек, можно было найти именно там. Город охватила настоящая «болезнь»: наркомания, алкоголизм, разбой, вследствие этого — увеличение количества смертей среди населения. И это вдобавок ко всеобщей разрухе, кризису и деноминации рубля в январе девяносто второго. Настоящее предательство от государства: уверять, что все в порядке, а спустя три дня загнать людей в настоящую мышеловку. В городе также стихийно образовались ОПГ, устраивающие рэкеты и грабежи. Состав группировок был не хуже, чем в Екатеринбурге, Казани или Петербурге — эталонах бандитской жизни. Костяк челябинских группировок образовывали именно выходцы из мест лишения свободы. Такие сограждане были гораздо более жестокими, чем спортсмены «Центровых» в Екатеринбурге или же подростковые группировки в Казани.

«Объем промышленного производства предприятий группы «Б» составляет всего 13 процентов. В сельском хозяйстве занято чуть более 6 процентов от численности всего трудоспособного населения. Опустели многие деревни. Состояние на селе крайне обострилось вследствие жесточайшей засухи 1991 года по интенсивности, случившейся впервые за 100 лет.

Обветшали предприятия пищевой промышленности.

В Челябинской области создалась кризисная экологическая обстановка. Большая территория заражена тяжелыми металлами и радионуклидами. Регион превратился в зону экологического бедствия.»

Газеты пестрили однотипными статьями, и Костя прекрасно понимал, о чем там идет речь, только взглянув на очередной мрачный заголовок. Город, проживший всю жизнь рядом, умирал, но Уралов ничем не мог помочь, когда у самого на улицах похуже, чем в любом американском боевике. Да и… уже неоднократно пытался. «Он не вернется, ждать бесполезно». Уралов кивает, подтвердив свою же мысль, и поворачивает ключ, отпирая верхний ящик стола. Выудив двумя пальцами верхний февральский конверт, он достает оттуда содержимое. Вчитавшись вновь, как будто текст мог поменяться, лежа в темноте, он наконец выводит красивым каллиграфичным почерком лишь одно слово: «Отбой». Запечатав конверт и засунув его под стекло столешницы, Уралов встает из-за стола с тяжелым сердцем. Ощущение, что он совершил предательство, не покидает. Однако растрачивать драгоценный человеческий ресурс на поиск того, кто вряд ли вернется — гиблое дело. Рациональность и трезвый ум не могут позволить Косте продолжать поиски, как бы сильно сердце этого ни желало. Ангар провожает его в сумерки противным металлическим лязгом закрывшихся за его «шестисотым» дверьми. Впрочем, и правда есть проблемы поважнее. Когда перебили «Синих» и «Центровых», ожидалось, что сбыт разносортного оружия на черном рынке прекратится, но оказалось, что проблема была далеко не в конкурирующих группировках — проблема шла «извне». И Костя упорно пытался найти того, кто завозит в Екатеринбург огнестрельное оружие ящиками. Однако не прошло и трех недель, как поиски виновника наконец дали плоды. В этот мартовский день снова похолодало, так что Косте пришлось сменить излюбленную джинсовую «варёнку» на теплое импортное пальто. Он бережно подсчитывает купюры, сидя в своем импровизированном кабинете и прикидывая, хватит ли до конца месяца или придется наведаться на Центральный рынок раньше положенного. Вдруг в дверь стучат. — Константин! Могу войти? — раздается знакомый голос. — Можно, — отвечает Костя, спрятав наличку в конверт и быстро поместив его в потайной ящик. В кабинете клубится сигаретный дым, явно не первая сигарета тлеет меж губ уральца. — Я с хорошими новостями. Нашли и задержали, он сам во всем сознался. На слове «нашли» Костя моментально замирает, почувствовав мимолетную дрожь в руках. Но вдруг бешено колотящееся сердце успокаивается — мужчина говорит не о Юре, а о контрабандисте, который в поисках легкой наживы сделал девяностые в Екатеринбурге не просто тяжелыми, а смертоносными. Слепая надежда вмиг сменяется нескончаемой ненавистью. — Оставили в живых? — Его стальной голос разрезает тишину, а глаза в момент наливаются кровью. Даже потемки не в силах скрыть его жажду мести. Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь — любимая мантра Уралова. — Специально для вас. — Мужчина кивает головой. Костя тяжело вздыхает, даже расстроившись, что пойманный всего один, а не банда. Повеселились бы. А на одну тварь хватит и обычного пистолета, который Костя носит ежедневно. — Заводи машину. — Мужчина тут же кивает и исчезает за дверью. Уралов с предвкушением тушит сигарету, вжимая ее в дно пепельницы, будто та в чем-то провинилась, и ныряет левой рукой вниз, к кобуре. Достает любимое оружие и легким щелчком выдвигает магазин, проверяя содержимое. — Полный, родной, — говорит он сам себе и ладонью задвигает магазин обратно в корпус огнестрела. Конечно, в жизни Кости были «переговоры», которые не доходили до применения оружия по назначению. Но стоит отметить, что эти переговоры были с влиятельными и богатыми людьми, на которых ему было глубоко напевать. Мертв он или жив — без разницы, если цель достигнута. Сейчас же — абсолютно другой случай. Жажда кровавой мести пульсирует в висках похлеще разрядов тока на электрическом стуле. Пока Костя спускается на первый этаж, один из членов банды на бегу сообщает основную информацию: место, количество человек, цель обезоружена. Задержали только одного, подмоги нет, сопротивления тоже. И быть не может. Прыгнув в тачку и вдавив газ в пол, Костя оставляет за плечами своих людей, базу и склад оружия. Отомстить желает он самостоятельно, не чужими руками, а своими собственными придушить гада, а потом всадить в лоб столько пуль, сколько есть в магазине. За каждую душу, что полегла от действий этого урода. Около получаса занимает дорога от старого ангара до пустыря у Исети, излюбленного места уралмашевских. Ни единой души, даже по несчастливой случайности сюда заехать не получится. Смертельно красивая природа: река, лесок. Это последнее, что видит большинство попавших сюда. Костя наконец съезжает с дороги и тормозит близ трех темных фигур, одна из которых машет рукой на себя, мол, свои. Визг тормозов и ослепляющий свет от фар заставляет застонать от боли лежащего, но он получает лишь пинок в живот. «Вот он», — жажда крови мечется в груди как птица в клетке. Уралов в сумерках на фоне лесополосы выглядит устрашающе. В свете фар глаза отблескивают алым цветом, а улыбка сползла с его лица тогда же, когда он покинул свой кабинет. Зачесанные назад волосы сразу выдают в нем криминального авторитета, правда, если приглядеться, можно заметить, что щеки при таком освещении кажутся впалыми, а губы — бледнющими, вероятно, от стресса. Костя возвышается над лежащим как олицетворение безжалостной смерти. — В глаза смотри. — Один из мужичков, кто непосредственно принимает участие в самовольном «задержании», дергает лежащего за ворот свитера, резко потянув на себя, отчего тот закашливается, ведь грубая шерсть удушающе врезается в горло. Сил встать нет, да и не позволили бы, поэтому контрабандист позорно садится на колени, склонив голову перед главарем группировки. — Я что сказал? В глаза смотри, — более громко повторяет тот, приставив дуло пистолета к его бритому затылку. Тот запрокидывает голову вверх и жмурится, но пытается открыть опухшие глаза и взглянуть на того, кто возвышается над ним. И у него получается. Костя не сводит животного взгляда с картины, приближаясь к ним. Он левой рукой ныряет к кобуре и наводит дуло пистолета на жертву, как вдруг замирает на месте, увидев лицо виновника. Того явно волочили по земле и били всем, чем только можно. Его свитер оказывается покрыт толстыми кусками налипшей грязи, а разводы от нее же красуются и на лице, вперемешку с кровоподтеками. Руки наспех связаны толстой изолентой, рот заклеен ею же. По щекам явно прочерчиваются мокрые дорожки слез от пережитой боли, а также лицо украшает разбитый нос, уже покрывшийся синевой. Столь жалкий вид, как вишенка на торте, дополняет стрижка практически налысо. Его трудно узнать, но этот взгляд, полный страха и ненависти, Костя не спутает ни с каким другим. Перед ним с вероятностью более ста процентов на коленях стоит Юра. — Он сознался во всем сам, пора его пристрелить, — шипит второй мужчина, растягивая губы в отвратительнейшей улыбке, пытаясь подначить Костю к убийству и явно недоумевая, почему тот замер в такой момент. Вдруг за затылком Юры щелкает предохранитель, пистолет все опаснее вжимается в голову. Металл оружия обжигает кожу так, что он вновь зажмуривается от страха, рефлекторно пытаясь сдвинуться вперед, но снова получает жесткий пинок в правый бок. — Я… сам хочу наказать его. — Костя сглатывает ком в горле, не веря происходящему. — Стреляйте тогда. — Мужчина недоуменно смеряет главаря взглядом и чуть отводит пистолет в сторону, но не убирает от головы Юры насовсем. — В машину его, — командует Уралов, но никто из присутствующих не торопится исполнять его приказ. — Не понял… — в свете фар видно, как второй изогнул бровь, сомневаясь в решении главы, — вы не планируете его убивать? — Я сказал, в машину его. Не заставляйте меня повторять. — Костя чуть повышает и без того от природы громкий низкий голос, но ответа от остальных не следует. Тогда он вскидывает руку вверх и делает два выстрела, оглушив присутствующих. Пока предупредительные. — Все равно не понял, — лыбится мужичок, блеснув кастетом на правой руке, — мы перерыли всю область, три часа везли эту дрянь сюда специально, чтобы порешать его именно здесь за всех наших братьев, а ты вздумал оставить развлечение только себе? Или вовсе отпустишь? Впервые за столько лет кто-то из членов группировки позволяет себе перейти на «ты». Костя в любой другой момент просто обезумел бы от наглости, но сейчас нужно что-то делать. Из ситуации нет никакого выхода, чья-то кровь должна пролиться. Он не просто так стал лидером ОПГ, и пора это доказать. Бушующее пламя от неожиданной встречи с тем, кого давно не было в живых, всколыхнуло так, что Уралов готов совершить еще одно предательство в своей жизни. Наказать виновных сейчас просто необходимо. Юра же его предал, как-никак. И свой город тоже предал. Костя молниеносно выстреливает дважды, без раздумий, так хладнокровно и профессионально, что любой киллер позавидовал бы. Тело падает на землю, окропив кровью молодую травку, лишь недавно пробившуюся на поверхность, и окрасив ее в грязный алый. А следом и второе. Сердце тяжело бьется, Костя слышит эту пульсацию оглушающим стуком прямо в висках и ошеломленно глядит на то, что натворил своими руками. Юра снова в страхе запрокидывает голову, боясь того, что третья пуля прилетит аккурат в его бритую голову, но Уралов стальной хваткой поднимает Татищева с грязной влажной земли и, пройдя пару шагов, заталкивает того в машину.