С привкусом уралмаша

Девяностые приобретают более яркий «суровый» окрас. Еще в начале девяностого года появляются новые группировки; по ощущениям Кости, они рождаются будто бы каждый день. Сталкиваясь лбами, они ежедневно уничтожают мелкие группы и поглощают их, пополняя свои ряды новыми лицами — сидевшими, бывшими военными, травмированными подростками. Вооруженные нападения продолжаются ровно до того момента, пока в городе не остаются три полноправные группы, одну из которых и возглавляет лично Константин Уралов. Год выдается просто отвратительным. Несколько раз Свердловск оказывается ранен в перестрелках, именно поэтому приходится скрывать бинты под плотной одеждой, способной покрыть все тело. Лучшими друзьями становятся теплые свитера крупной вязки, некоторые из них Костя выменивает за пачку масла и две горбушки хлеба у старушки, раздающей мужские вещи у пешеходного перехода рядом с Универмагом. Костя предпочитает не думать, чьи вещи раздает пожилая женщина и что случилось с их обладателем. Где-то на задворках сознания появляется мысль, что помолиться было бы неплохо. Сон тоже беспокойный. Кошмары — это еще ничего, терпимо. Боль от пулевых ранений, порезов и синяков, к сожалению, не всегда получается терпеть, стиснув зубы. Раны не страшны — умереть от них для Свердловска не представляется возможным. Войну же пережил. Однако тягучую, ноющую боль никто не исключает. После очередных разборок открытые раны могут жечь так сильно, что Костя предпочел бы действительно проститься с жизнью, чем страдать от мучений. Но и помочь себе не мог. Бедность оказывается слишком сильным рычагом воздействия на общество. Спасти может только чудо. Одна радость все же есть: когда под дверью в одно и то же время, в один и тот же день недели появляется добротно запечатанный конверт с фотографией и подробным описанием маршрута «цели». Все слишком хорошо, даже кажется, что дела бывшего друга идут в гору. По крайней мере, он начинает меньше употреблять алкоголь — с бутылками его давно никто не видит. Руководство области в августе присягает новому правительству, не устраивая скандала по поводу отстранения президента СССР, возобновляют работу несколько предприятий, появляются новые идеи в инженерных отраслях. Но в отчетах на конец августа мелькают описания странных маршрутов и не менее странных действий Татищева. Он часто не выходит из дома сутками, буквально может запереться на целую неделю. Хотя кажется, все же уже хорошо? Следить в подъезде — не вариант, даже если Косте очень хочется. Все-таки это не шпионский фильм, а жизнь, в которой скрыться постороннему в подъезде хрущёвки не представляется возможным. Костя списывает это на депрессию и закрывает глаза на откровенно странное поведение Татищева. Юра обязательно справится, в этом не было никаких сомнений. До того момента, пока в сентябре он не получает конверт с одним предложением: «Цель исчезла». После урожайного лета и небольшого морального подъема на Урале эта строчка ощущается как настоящий удар под дых. Звонок на автовокзал, билет на ближайший автобус, и второго сентября Уралов уже стоит у знакомого дома, у которого не был ровно четыре года. Костя усмехается: Челябинск оказался чуть мягче него самого, ведь у южноуральца и в мыслях не было отобрать свои ключи от квартиры. То ли забыл, то ни не захотел. Только благодаря теплому отношению даже после ссоры иссохшая дверь снова открывается родным ключом. Скрипит, правда, так, будто ее не открывали около полугода. Костя морщится не от противного звука, а от себя. Выгнал за порог друга той холодной зимой на улицу, когда он сам приехал, отобрал ключи, а сейчас как ни в чем не бывало приехал в Челябинск только тогда, когда что-то точно случилось. Костя с трудом заходит за порог, ожидая увидеть все что угодно. Встретившись лицом к лицу со смертью не один раз, он воспринимает ее уже как родную и где-то на подсознании ожидает увидеть именно ее, ведь другого объяснения отчета от своей слежки у него нет. Однако его ожидания, к счастью, не оправдываются. Перерыв всю квартиру, Уралов не находит ни одного следа, ни одного намека, куда мог бы пропасть Татищев. В квартире все выглядит так, как и четыре года назад, Косте кажется, что даже кружки, из которых они вместе пили чай когда-то, стоят на тех же местах. Татищев будто растворяется в воздухе. Свердловск нервничает до дрожи в руках. Нашарив пачку сигарет во внутреннем кармане пиджака, Костя поджигает одну и намеревается выйти на балкон, чтобы хоть немного прийти в себя, пусть и с помощью табака. Благо, совершенно случайно он замечает непримечательную тетрадь, краешек которой торчит из-под письменного стола, выполняя функцию ножки. Она сломалась еще лет пять назад, когда Юра решил присесть на краешек, не сумев удержаться от смеха на своих двоих, но злополучная ножка сломалась от веса его тела. Костя тогда удачно пошутил. От этого воспоминания предательски щиплет в глазах. «Нет… просто от дыма», — думается вдруг. Свердловск аккуратно выуживает коричневую тетрадь с толстым переплетом, сунув взамен какую-то книгу, которая, по счастливой случайности, оказывается учебником Якобсона «Технология станкостроения», покрытым толстым слоем пыли так, что прочитать название удается только с третьего раза. Костя возвращается на балкон и садится на табуретку, открыв щеколду и впустив в затхлую комнату немного свежего воздуха. Просто Юра всегда так курил летом: садился на табурет в майке, позволяя солнцу ласкать бледноватую кожу теплыми лучами, грелся, как кот. На подоконник ставил пепельницу, вырезанную собственноручно из консервной банки, и в хорошую погоду мог провести на балконе пару часов наедине с табаком и своими мыслями. Затянувшись, Уралов прикусывает губу и, дав себе немного времени успокоиться, наконец открывает бедную тетрадку, чудом не поперхнувшись от глубокой затяжки. В его руках сейчас находится самый настоящий дневник Юрия Татищева. Если бы он был здесь, то точно бы всек Косте за его любопытство… но его здесь нет. Костя и подумать не мог, что Челябинск ведет дневник, он абсолютно не выглядит как человек тонкой душевной организации, способный на ведение подобных блокнотов и тетрадей со своими мыслями. Видимо, Костя все же плохо его знал. Если знал вообще? Чем больше Уралов вникает в написанное, тем больше понимает, что Челябинск вел дневник довольно давно и ни разу не обмолвился об этом лучшему другу, хоть и бывшему. Записей немного. Самая первая датируется сорок пятым годом. По всей видимости, Юра записывал только те моменты, которые очень впечатлили. Здесь и конец войны, и его неописуемая радость, а на страницах далее — открытие первых заводов и развитие города семимильными шагами. Челябинск гордится собой невообразимо, старается сделать жизнь горожан намного лучше и счастливее. Красивый советский почерк любовно вещает об открытии новых предприятий, о своей гордости и безмерной надежде на светлое будущее. Некоторые события из Юриной жизни вмещают себя в одну строчку, а некоторые расписаны на десяток страниц: например, их первый совместный квартирник с Костей в семидесятых, где они обменялись подарочными пластинками и слушали любимых исполнителей на стареньком граммофоне на кухне Кости. Юрка тогда действительно был счастлив. Уралов тоже отлично это помнит. В те года у них были наилучшие взаимоотношения — они понимали друг друга с полуслова и не могли прожить ни дня друг без друга. Прошло столько времени, но Свердловску никогда не забыть того противного одеколона, который он подарил Челябинску в шутку, а Юра носил его с неимоверным удовольствием, еще и хвастался каждому, мол, Катюша подарил. Юра же тогда умудрился контрабандой провезти из-за границы и подарить Косте в ответ новую мастерку с модными в то время зелеными и фиолетовыми вставками. Свердловск до сих пор не знает, какие связи поднял южноуралец ради одной мастерки. Костя все помнит и никогда не забудет. Юра вещает о любимой поездке в Ленинград в восемьдесят втором. Костя потащил его на рок-концерт группы «Кино», а Юре на удивление так сильно понравилось, что он разучил весь их новый альбом под гитару. Уралов часто просил Татищева сыграть ему, а тот, оказывается, был только рад таким просьбам. Пару слов о любимом Цое вдруг растекаются по бумаге, размыв дату восемьдесят шестого года — это предательская слеза падает на чернила, заставив Костю вздрогнуть и вытереть щеки ладонью. Уралец даже не замечает, как глаза застилают крупные слезы, что катятся по щекам наперегонки от накативших воспоминаний и разрывающей тоски. Чувство вины и ностальгии создают взрывной коктейль внутри, и его невозможно перебить даже привкусом табака. Перелистывая дневник, Костя вдруг начинает вспоминать, за что полюбил Юру двести лет назад. Он пролистывает еще пару страниц и ужасается — они целиком покрыты плотными чернилами, оттого выглядят совершенно черными. Множество зачеркнутых, исправленных и переписанных слов, некоторые размазаны ладонью. Юра, очевидно, был пьян и в тяжелой истерике, когда писал здесь: Косте тяжело различить хоть какие-то слова между пятен от влаги, вероятнее всего — слез. «ВЫГНАЛ», «Я», «К ЧЕРТУ, СУКА» — все, что удается различить Уралову, некоторые листы вырваны, некоторые оторваны лишь наполовину. «СВЕРД…СК» — красуется на последней странице с датой восемьдесят девятого, и Костя тут же вспоминает, что это был за день. Он до сих пор себя винит за грубость, но все еще считает, что поступил правильно. Да, раньше вместе было настолько хорошо, что Свердловск верил: рай существует и он — рядом с Челябинском. Несмотря на всю нежность и давнюю любовь к южноуральцу, Костя, в отличии от него, отлично умел мыслить трезво. Зависимости меняют не только людей, города тоже. Юра нашел себе отдушину в водке, а Костя — в перестрелках и насилии. Спустя еще несколько страниц тексты становятся все депрессивнее, а почерк — ужаснее, скачет по строчкам угловатыми буквами, которые тяжело воспринимать. Ни следа не осталось от того каллиграфического почерка, что был в начале. Если бы Уралов не знал, кто является автором подобных писем, то точно бы диагностировал у него с десяток другой психических болезней. «Кончилось… вчера все… Я так заебался, не представляешь. Ни повеситься не могу, ни порезать себя. Сил тоже нет». Костя перелистывает. Последняя исписанная страница выглядит чуть чище остальных без огромного количества чернил и зачеркнутых предложений, но из-за пятен от влаги трудно различить написанное, и все же возможно, хоть и не с первой попытки. «Водка не лечит, спирт тоже, травился, блять, уже трижды. Все никак сдохнуть не могу, только хуево на утро. На лестнице пересекся с… отсыпал, чтоб… по морде не схлопотать, и показал, что да как. Я только попробовал, обещал себе. Но там так хорошо… Никогда так не было… Даже когда нахуй посылаю «Свердловск». А это точно уровень. Когда Катюхой был — цены не было. А сейчас мудак, каких поискать. Иуда». Костя шипит в ту же секунду: тлеющая сигарета обжигает средний палец. Задумавшись, Уралец отбрасывает беснующееся чувство обиды: все-таки Юра в чем-то прав. Сейчас не тот момент, чтоб обижаться на его слова — есть дело поважнее. Ему приходится потратить еще несколько минут на анализ прочитанного, потому что сердце бьется как бешеное — это точно зацепка. Кто-то точно знает, где пропадает чертов Челябинск. Костя закуривает еще и еще, отметая плохие мысли, но одна все же умудряется прогрызть дыру в черепной коробке и поселиться на подкорке. Свердловск чувствует подкатывающий приступ тошноты и зажимает рот рукой, чуть не зарыдав во второй раз, но уже от горя. Понял. Он все понял. Юра никуда не ушел, не уехал, не пропал. Он умер. «Белый китаец» всему виной. Подобно умалишенному Уралов вчитывается в последние строчки еще и еще и не может поверить в то, что самая отвратительная догадка оказалась верной. Он исчез, аккурат когда зашел домой. Свердловск бьется в бесшумной истерике, рыдая так сильно, как никогда в своей жизни. В это невозможно поверить, но он своими руками уничтожил самого дорогого человека. Впервые Уралов чувствует противное удушение, онемевшие руки и боль в затылке от очередного удара о бетонную несущую стену. Он зажимает рот рукой, чтобы не завыть от разрушающей боли, что сильнее в тысячу раз, чем пуля, прошедшая навылет. Костя уж точно знает. Спустя пару часов квартира пустеет. Свердловск ставит все на места, немного протирает пыль, но старается не трогать вещи Челябинска. Все должно лежать так, как он оставил. Один лишь дневник Костя позволяет себе забрать. Отдаст его лично в руки, когда Челябинск переродится. Свердловск найдет его где бы то ни было. А сейчас ему остается лишь ждать неизвестно сколько. Четвертого сентября девяносто первого года Свердловск переименовывается в Екатеринбург. В память о Юрии Татищеве.