Every Lover's Game

Среда, 28 января 1976 С началом нового семестра парни стали еще невыносимее, чем обычно. На второй день Марлин узнает от Мэри, что Сириус в середине каникул сбежал от своей семьи к Поттерам, и Джеймс или его родители больше не позволят ему вернуться туда. Но по состраданию в глазах Мэри и тому, как парни не отходят от Сириуса, словно они единственное, что держит его, она понимает, что все гораздо хуже. Все представления Марлин о жизни Сириуса разбиваются на осколки. Либо среди чистокровных слухи разлетаются с удивительной скоростью, либо это Регулус проговорился, но, похоже, многие Змеи знают, что произошло на каникулах, и не стесняются доставать его этим. Парни же в ответ не сдерживаются от слова совсем: они устраивают над слизеринцами множество розыгрышей и ввязываются в потасовки. Джеймсу, Римусу и Питеру это только в удовольствие, а Сириус — их неистово бьющееся сердце. У девочек лучше получается прикрывать ее перед парнями. Они, конечно, все еще спрашивают, где Марлин, или откуда вдруг Мэри и Лили знают, что такое «Пас Покипси», но те только пожимают плечами, мило улыбаются и говорят, что знают только то, о чем слышали от них. Но вечно так продолжаться не могло — не со всеми. На занятиях по Зельям, пока профессор Слизнорт объясняет, как приготовить Амортенцию, Марлин чувствует, как Питер начинает что-то понимать. — Псс. Пссс. Марлин продолжает записывать за профессором, старательно избегая его взгляда. — … И как можно заметить, Амортенцию легко узнать по двум отличительным признакам… — Марлин. Я знаю, ты слышишь меня. — … перламутровый блеск, а также дым, напоминающий по форме спираль… — Или я должен спросить у Мэри? Марлин вздыхает, отчего прядь ее волос развевается, наконец, смотрит на него и таким же тихим голосом спрашивает. — Что? — У тебя на ноге синяк размером с шоколадную лягушку. — Она опускает глаза вниз и убеждается, что на внешней стороне бедра, под юбкой красуется уродливая фиолетовая отметина — подарок от бладжера, от которого она не успела вовремя увернуться. Аналогичная отметина украшает кожу над почкой. Да уж, было больно. — Я все еще не понимаю, что ты хочешь от меня, Пит. Он тихо фыркает, пока Слизнорт продолжает рассказывать об ингредиентах для зелья, наглядно показывая их. — А еще у тебя на носках пятна от травы, а на ботинках грязь. Наблюдательный паршивец. Она смотрит в его голубые глаза. Он наклоняется к ней ближе. — Во что ты ввязалась? Марлин пытается выхватить Мэри или Лили, чтобы перекинуться парой фраз, но они обе заняты. Лили застряла с Северусом в качестве напарника, и, судя по ее напряженной позе, ей также некомфортно, как и было весь прошлый семестр. А Мэри перекидывается недовольными взглядами с какой-то слизеринкой в другом конце кабинета. Марлин раздраженно отрывает кусочек пергамента и записывает на нем правду, после чего передает его Питу. И Марлин видит, с какой скоростью взлетают брови, пока он читает. — Что? Марлин, это прекрасно! — его любовь к квиддичу играет сейчас против него, так как он очень громко отреагировал на идею, что она будет играть. — Мистер Петтигрю. — Питер вздрагивает, когда слышит голос профессора, и с широко раскрытыми глазами поворачивается к нему. — Рад, что вы в таком восторге от сегодняшней темы. Может быть, вы тогда расскажете, почему кто-то может воспользоваться таким зельем, как Амортенция? Он на секунду замирает, тихо вздыхает, смотря на свои записи. — Ну, я, эм… Думаю, из-за того, что кто-то может воспользоваться зелье, чтобы переспать с кем-то. — говорит он, морщась, пока класс разражается презрительным смехом. — Не то, чтобы так всегда происходит… Но это жутко. — Хм, — ответ Слизнорта сопровождается привычной его усмешкой. — Позже, — продолжает он, — те, кто выбрал Зелья для изучения для подготовки к ТРИТОНам, смогут попробовать самостоятельно сварить Амортенцию. А пока что, почему бы каждому из вас не подойти и не вдохнуть аромат? Кто знает, — усмехается он, — может быть, мы сейчас увидим, как зарождается любовь, прямо во время занятия! Они по очереди подходят к котлу, бурлящему у входа, пока не наступает очередь Марлин и Питера. Сегодня в подземельях как никогда тепло из-за жара, исходящего от котла, а также благодаря солнцу, которое впервые за несколько дней проглянуло, растапливая снег вокруг замка. Но Марлин же чувствует жар по другой причине. Она помнила, что чувствовала к Римусу во время их недолгих отношений: постоянное напряжение в животе, вызванное совсем не бабочками, а фактом того, что у нее появился настоящий парень. Его рука, державшая ее в Большом Зале. Ощущение его губ на своих. Что бы она сейчас не почувствовала от зелья, но это будет самое близкое к романтике за последние годы. Марлин поддается энергии, витавшей в классе. Она похожа на обещание — шепот надежды, что она тоже может полюбить. Она не часто думает об этом, никак не высказывается, но Марлин считает, что она слишком пытается, чтобы ее полюбили. И да, ее любят, но не так, как других девушек, как тех же Лили и Мэри. Она никак не выделяется и не вызывает симпатий у парней. Она либо слишком громкая, либо слишком тихая, слишком резкая или слишком пассивная, слишком худая или слишком высокая. Какая-то ее часть упивается тем, что она сама создает трудности при взаимодействии с парнями. Но все равно где-то в глубине витает ощущение, что ее любят меньше, чем есть на самом деле. Они с Питером по-детски подталкивают друг друга, чтобы идти первым, но потом она делает уверенный шажок вперед. Склонив голову над котлом, она вдыхает пары зелья, прикрывая глаза. Свежее, только что постиранное постельное белье. Запах в воздухе перед грозой. Что-то сладкое и мрачное — ягоды, собранные на рассвете, мокрые от росы. И ее удивляет, когда в нос врезается такой знакомый с детства аромат: вкус десерта после одного из рождественских ужинов. Шелковица. Она моргает и отходит назад, ждет, пропуская Питера. Он выглядит немного нервно, но все равно подходит, его лицо тут же розовеет от тепла, исходящего от зелья. — Ох, — бормочет он, когда они возвращаются к своим местам. — Что? — Ну. Я просто удивлен, что оно не пахло мамой Джеймса… Несколько лет назад такой комментарий шокировал бы Марлин, вызвав довольно критичную тираду и множество высказываний о фригидности за ее спиной. Но сейчас она не сдерживает смеха, вырвавшегося из ее груди, и Пит ухмыляется, смотря, как она смахивает слезы из глаз. Они оба получают замечание о нарушение дисциплины, но, несмотря на то, что это ее первое замечание за много лет, несмотря на то, что ее мама настаивает, чтобы она вела себя как следует. Марлин все равно.

***

Каникулы закончились, СОВ медленно подкрадываются, а у Марлин и без того хватает забот. Большая часть дня состоит из занятий, домашних заданий, контрольных и итоговых работ, и не будем забывать про извечное соперничество со Слизерином, которое Джеймс с парнями решили обострить. Свободное время в расписании занимал квиддич. Она бегает везде, получая замечания от учителей и старост, так как старается уделять этому время не только на тренировках. Спустя несколько дней после занятия с Амортенцией, Марлин возвращается из совятни с горсткой писем от родных. Занятия закончились двадцать минут назад, но она уже переоделась в одежду для тренировки и гриффиндорский джемпер, чтобы быть готовой к переменчивой февральской погоде. До встречи с Мэри по поводу Трансфигурации остается еще час, и она собирается использовать каждую секунду этого времени. Моросящий дождик и подтаявший снег превратили дорогу к поляне в полурастаявшую горку, поэтому, чтобы сократить спуск с холма, Марлин прокладывает путь через оранжереи, ее шаги эхом отдаются от стен. Она идет настолько быстро, насколько позволяют ноющие мышцы, распущенные волосы прилипают к лицу из-за дождя, а в голове она уже продумывает, как ответить на письма: Вторник, 3 февраля 1976. Дорогая мама, в школе все нормально. Конечно, я веду себя хорошо… Дорогой Дэнни, пятый курс — настоящая игра на выживание, а кокосовые пирожные помогли бы мне выстоять… Дорогая бабушка, нет, у меня нет парня. Да, я ежедневно ношу крестик. Марлин никого и ничего не замечает вокруг, пока не врезается в девушку, сбивая их обеих с ног. Они оказываются под одной из арок, за ними журчит фонтан, Марлин успевает только моргнуть, застыв от столкновения. Глазами она проходит по ногам девушки, следуя вверх, к лицу и… Что ж, Марлин определенно не хватало столкновения с самой красивой девушкой, которую она когда-либо видела. Каждая ресничка говорит о ее солидности, ягодно-красная помада — о состоятельности, а скулы — о непоколебимости, ей даже не нужно говорить. Длинные темные косы спадают на одно плечо, доставая до скрещенных рук, а черные глаза смотрят сверху вниз, выгнув бровь, словно ожидая… Точно. Извинения. Потому что это Марлин только что налетела на нее, как абсолютная идиотка. Она молча сидит на земле, чувствуя, как влага просачивается сквозь брюки, она сейчас явно напоминает одну из рыб, украшающих фонтан позади них. И тут девушка протягивает Марлин руку. Ее ладонь с поблескивающим маникюром и изящными кольцами парит в футе над Марлин, и она чувствует, как с каждой секундой в груди становится все жарче. Румянец заливает щеки. Кем бы она ни была, у этой девушки идеальное лицо — и по выразительности, и по тому, какой ее создал Бог — а ее идеально сшитые джемпер и юбка, ее личные, а не школьная форма, поэтому Марлин не может понять ее факультет. И вот она стоит прямо перед ней, а Марлин… Марлин идиотка. Она сейчас испытывает такое непонятное, почти что удушающее, желание так же хорошо, как если бы эта рука схватила ее за горло. Отчаяние, которое ей хорошо знакомо — то, которое поселилось в ней, когда она полюбила квиддич. То, которое вырвалось наружу, когда начались тренировки. Это… пугает. Поэтому вместо того, чтобы протянуть руку в ответ, Марлин поднимается самостоятельно, скребет костяшками пальцев по земле, сминает письма и проносится мимо девушки. Она хочет пробормотать извинение, но в этот момент все ее самообладание напоминает бабочку с оторванным крылом, которая запуталась на ее языке, вызвав только беззвучный вздох. Всю дорогу она держит голову опущенной, прожигая глазами каменную дорожку. Она точно знает, что ее ноги испачканы в лишайнике, а лицо — маково-красное, но ей ничего не остается, как идти дальше, пока она не дойдет до спуска с холма и не окажется на полпути к поляне, потому что, черт возьми, это было? Марлин никогда не отличалась изяществом, добротой и мягкостью как ее друзья, как бы она ни молилась об этом. Когда ей было одиннадцать, очередной мальчик флиртовал с Мэри и Лили и вел себя так, словно ее не было рядом. С годами она привыкла олицетворять эту часть себя: эмоциональная с близкими друзьями, но резкая, защищающая и тихая с другими — даже если они просто закатывают глаза. Но никогда, ни разу она не превращалась в молчаливую и краснеющую катастрофу. Ни с Римусом, когда они встречались, ни с любым другим парнем, каким бы красивым они ни был, а она проводила время с довольно большим количеством красивых парней. Но та темнокожая девушка, с бриллиантовыми сережками, и ногами, не усыпанными синяками и ссадинами, как у Марлин… она сделала это за секунду. Выбила дыхание из ее легких, не задумываясь, как сильно это скажется на Марлин. Ты не должна так реагировать на девушек. Они не должны оказывать такое влияние. Марлин знает, что она должна сделать. Она с детства боролась за то, чтобы соблюдать все правила, следовать всем предписаниям, тратить время и силы на то, чтобы быть хорошей христианкой, какой ее воспитала мама. Но человек, с которым она борется — она же сама. Она вспоминает моменты, когда чувствовала себя живой: тренировки по квиддичу до изнеможения, получение наказания за смех с друзьями, вечеринки, длящиеся всю ночь, та уверенность, когда Мэри сказала, что хочет узнать настоящую Марлин Маккинон, и теперь еще и сегодняшнее чувство к великолепной девушке с темными глазами и серебряными кольцами — все то, что она делает. И что станет проблемой. Из-за того, что она хочет продолжать это делать.

***

Марлин все еще не может выкинуть ту девушку из головы, даже когда возвращается в общежитие, чтобы успеть принять душ перед тем, как продолжить заниматься. И не то чтобы ей удалось нормально потренироваться: руки слабели каждый раз, когда в сознании всплывали с такой силой, подобной удару молнии, идеальные ресницы или темные губы. В конце концов, тренировку пришлось прекратить, у нее не получалось ничего, кроме рассекания воздуха битой. Письма от родных тяжестью отдают в кармане, словно каменные гири, учитывая, как в каждой строчке они описывают, как хотят с ней увидеться. Кажется, они только об этом и говорят. Марлин нервничает, она взвинчена и, честно говоря, зла, хотя и не уверена, почему и на что. Может быть, на них, может быть, на весь мир, а может, на себя за то, что не вписывается в созданный для нее с такой любовью и заботой образ. Она ритмично сжимает руки, поднимаясь по лестнице, и считает в уме, каждый раз сбиваясь на три, шесть или девять, когда вспоминает ту девушку и все с ней связанное. Когда она добирается до гостиной, то становится понятно, что команда только что закончила свою тренировку: часть игроков расположилась на диванах и креслах у камина, все они громко переговаривались, по-прежнему одетые в квиддичную форму. Узнав о ее планах, Питер уговорил ее сходить на несколько тренировок. Он умеет хранить секреты (когда это нужно, особенно если дело касается друзей), так что он просто подшучивает с остальными, что она пришла позалипать на парней в действии. Но на самом деле Марлин всю тренировку делает заметки прямо на своих руках красной шариковой ручкой. Но ей приходится пропустить как минимум половину тренировок, на которые ходит Пит, не забывая и собственных, где она часами пытается повторить то, как Сириус держит плечи при замахе или быстро меняет позы. Ревность пронзает ее тело, но она не останавливается. Марлин не знает, кем бы стала, если бы вдруг прекратила свои попытки, в отличие от того, кем становится. Но сегодня в гостиной она не видит знакомую темноволосую макушку, как и Питера. — Если мы сможем ускориться в конце, то можем попробовать исполнить метод Малахи против Хаффлпаффа. — оживленно говорит Джеймс, стекла его очков сверкают в свете камина. Он сидит на небольшом столике напротив двери, одетый в ало-золотой джемпер, какой сейчас и на ней самой, и когда она заходит в гостиную, то сразу замечает ее. — О, Марлин, отлично! — окликает он. — Принеси нам чаю, хорошо? И тут же продолжает беседу с парнями, а Марлин стоит на месте, чувствуя, как по ее венам расползается злость. Она чувствует, как знакомая краснота проступает на ее лице, но в этот раз видимо заливает в глаза, потому что она просто… замирает. Какое же самомнение у этого парня — думать, что она бросит все свои дела, чтобы поиграть в девочку для чая для кучки чистокровных придурков, большинство из которых не помогли бы ей, даже если бы она прямо сейчас загорелась. Парни, с которыми она знакома годами, только и делали, что смотрели сквозь нее, только если бы она не оделась в какое-нибудь мило платье, как одна из тех, кто постоянно крутятся возле них. Парни, которые называли ее ханжой, не способной понять шутку, вместо того, что заступиться за нее. Даже Джеймс, ее друг, который нравится ей, не видит в ней ничего, кроме маленькой девочки для чая. И после всего, что произошло за последний час, не забывая и о последних пяти годах, с Марлин хватит. — Принеси себе свой чертов чай сам, Джеймс Поттер. Я не твоя мать и не твоя горничная. — резко и тяжело произносит она. На этот раз ее голос отчетливо разносится по гостиной, и все замирают, смотря на нее. Раздается негромкое хихиканье, но не над ней, а… над Джеймсом. Алиса прислоняется к одному из диваном и, кажется, впервые смотрит на Марлин и видит ее. В ее темных глазах мелькает что-то оценивающее, и, черт возьми, она тоже прекрасна. Джеймс уставился на Марлин, его удивленный взгляд скрывается за очками, а рот приоткрыт, словно он хочет что-то сказать, но она не дает ему и шанса, проходя прямо к лестнице. Лили, сидящая в кресле с книгой, которую Марлин не заметила среди других игроков, захлопывает ее и присоединяется к ней. Марлин встречается с ней взглядом, но тут же отводит. — Боже. — выдыхает она. Лили быстро качает головой. — Нет, не надо… ты была права. Парни заслуживают понять, что не весь мир крутится вокруг них. Ей не нравится мысль, что по дороге в библиотеку придется снова проходить мимо них, но, оказывается, не придется. На подушке лежит записка от Мэри, где она объясняет, что планы поменялись, Сириус не в лучшем состоянии и ему нужен кто-то рядом. И Марлин хотелось бы и дальше злиться, но не может найти в себе силы, как бы ни старалась. Если бы у нее тоже были отношения, она бы тоже забила на это. Одна только мысль об отношениях вызывает в ней грусть. Она почти почувствовала, как пара темных глаз следит за каждым ее действием, играет с ее волосами, то заплетая, то распуская их. Лили опускает руку ей на плечо и ведет ниже, словно понимая, что после тренировки у Марлин от повторяющихся движений онемела верхняя часть руки. — Марлс, клянусь, Джеймс переживет. Каким бы идиотом он не был, а он не настолько все-таки тупой… Он скоро осознает, что вел себя, как идиот. — Не в этом… — начинает Марлин, но тут же обрывает фразу. Лили берет ее за руку и тянет к туалетному столику Мэри, а сама встает за ее спиной. Она не задумывалась о том, что сказала Джеймсу, но это никак не улучшало настроение. Она не расстроена, как было, когда Мэри отменила их планы. Что-то что невозможно объяснить — но то, что ее начали замечать нечто новое. Марлин привыкла молчать, не отсвечивать, кусать губы и считать мысленно до десяти, чтобы не сорваться. Привыкла, что ее не замечают, даже когда она встает. Если у нее получится хоть раз донести свою точку зрения, то это уже половина успеха. И ей даже это нравится. Лили расплетает ее косу довольно быстро и осторожно прочесывает пальцами светлые пряди. Она продолжает так делать еще какое-то время, скорее механически. Они обе молчат. Марлин выдыхает от удовольствия. Она сидит, опираясь на одно колено, слегка бледная, только ее голубые глаза ярко выделяются на фоне. В зеркале отражается ее хмурое выражение лица. И вот здесь ее проблема: всегда слишком напряженное или угрюмое лицо, так сильно противоречащее всем остальным в комнате. Лили хмыкает, перебирая ее длинные волосы, но придерживая так, чтобы они были выше плеч. — Ты никогда не думала подстричь их? — спрашивает Лили. Думала ли она? Да. Слышала ли почти сразу же голос бабушки, сетующей, что она теряет истинную девичью черту? Всегда. — Иногда. Лили снова хмыкает и возвращается к расчесыванию. — Думаю, тебе пойдет. Учитывая, что планы позаниматься с Мэри отменились, то Марлин могла бы использовать освободившийся вечер для дополнительной тренировки, но в уютном общежитии рядом с подругой она чувствуют тоску по близким. Да и ее тело наверняка оценит отдых: бедра и голени болят от спринтерских забегов, а плечи побаливают после тренировок на меткость. Она откидывает голову назад, прижимаясь к животу Лили, и смотрит на нее. — Какие у тебя планы на вечер? Лили слегка хмурится, проводя ладонью по зеленому джемперу — нервничает. — Я должна встретиться с Итаном за ужином. Перед тем как заняться обязанностями старосты. Марлин выгибает бровь, она поворачивается как раз в тот момент, когда Лили делает шаг назад и садится на край кровати Мэри, проводя рукой по дополнительному одеялу, под которым всегда спит их подруга. — Итан, который «Ирисовый шнапс Итан»? — Очевидно. — Но ты как-то не слишком рада предстоящей встрече. Лили вздыхает, слегка приподнимает уголки губ. — Итан… он действительно… Я имею в виду… Он такой… — Красивый? — предполагает Марлин, морщась от каждого слова. — Добрый? Веселый? — Милый. — говорит Лили, смотря на нее. У Марлин никогда не было проблем с такими парнями, милый — уже достаточная характеристика, чтобы желать большего, но при всей своей практичности Лили — романтик. Ей нужная история любви, а просто «милый» здесь не подходит. — Это лучше, чем если бы он оказался говнюком. — отвечает она, а Лили разражается смехом, прислоняя голову к одному из столбиков кровати, зажмурив глаза. — Мерлин, Марлс. Да, полагаю, это лучше. — Итан милый. — повторяет Марлин, наклоняя голову набок и приподнимая бровь. — Но тебе не интересны просто милые. — Не уверена, что знаю, кто мне нужен. Довольно странно слышать это от нее. Еще до того, как они впервые оказались в Хогвартс-экспрессе, Лили знала, что хочет быть старостой и лучшей на их потоке, на какой факультет ее распределят, и как будут звать ее ребенка. Но будучи первокурсницей легко так говорить, особенно когда все такое новое и так и манит. Взросление же — неопределенная реальность. Да и к тому же, Марлин за последний год усвоила урок, что нельзя держать людей в рамках, в которые сами себя загнали в одиннадцать лет. Она смотрит на подругу. Лили опускает немного голову, как обычно делает, когда чувствует себя расстроенной. Северус ведет себя как мудак, и это тяготит ее — знание, что парень, с которым она просто хочет дружить, влюблен в нее, а она не чувствует того же в ответ. Впрочем, он не единственный, кто подходит под такое описание. Это не столько щекотливая тема, но они стараются ее избегать, но прямо сейчас Марлин идет напролом. — Джеймс? Лили встречается с ней взглядом, зеленые радужки ярко светятся в закатном свете из окна. Несколько дней назад они отмечали ее шестнадцатый день рождения, они не спали всю ночь, ели шоколадные конфеты с алкоголем и читали непристойные книги, которые Мэри тайком пронесла, пока они не начали визжать от смеха. Они чувствовали себя комфортно в обществе друг друга, и сейчас ее подруга не выглядит раздраженной этим вопросом, просто задумчивой. — Он… Джеймс. Конечно, он мне небезразличен, и… Я уверена, смогла бы полюбить его при правильных обстоятельствах. В правильное время. Но, наверное, так можно сказать про кого угодно. Просто… Часть Марлин хочет потребовать ответов, почему Лили не может полюбить красивого, доброго, веселого Джеймса Поттера, кто целует землю, по которой она ходит, и буквально является тем типом парней, который семья хочет для своей дочери. А Лили только отвергает его. Ее семья была бы в восторге, если бы она привела домой такого парня, как Джеймс. Он бы разговаривал с Дэнни о квиддиче, впечатлил бы маму и бабушку своим богатством и уверенностью в себе. Черт, такой парень, как Итан, с его вежливыми улыбками и манерами был бы еще лучше, но Лили — это Лили, а Марлин — это Марлин. Любовь так не работает, и чувства не так просты. Лили еще раз вздыхает, после чего встает, поправляет джемпер и расчесывает перед зеркалом челку в стиле Джейн Эшер. — В любом случае, мне пора идти. Кто знает, может милый Итан удивит меня. — она кружится, вытянув руки. — Как я выгляжу? — Прекрасно, как в день своей смерти. — отвечает Марлин. Так говорит ее бабушка, хотя она не уверена, когда успела подцепить это от нее. Лили смеется и идет к двери. — Что ж, хорошо. Я бы не хотела выглядеть слишком живой для парня, который даже не говнюк. Марлин фыркает, когда Лили уходит. Ей кажется, что она слышит голоса на лестнице, но дверь закрывается прежде, чем она успевает уловить хоть что-то. Ей не хочется видеть никого из квиддичной команды, поэтому она устраивает импровизированный ужин из тыквенных пирожков, тех самых, которые Лили хранит в банке, специально зачарованной так, чтобы еда не портилась. И пытается отвлечься от мыслей, о которых ей не следует думать. Долгий горячий душ без криков и стуков в дверь от соседок, что ей пора выходить, немного помогает, как и привычная процедура в виде маникюра, несмотря на то, что она знает, что через пару дней золото слезет. А учеба совершенно точно отпадает, учитывая, что она не может сосредоточиться на строчке, глаза снова и снова пробегают один и тот же абзац. Это было лучшее из всех времен, это было худшее изо всех времен; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это были годы Света, это были годы Мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния. Даже спустя век эти слова словно описывают пережитый Марлин и ее друзьями год. Эти строчки преследуют ее даже после того, как она кидает книгу обратно на кровать Мэри, она еще какое-то время ходит по комнате, повторяя их про себя. В конце концов, она идет к собственной кровати, откидывается на подушки, из-за чего волосы ореолом рассыпаются вокруг, и щелкает найденной зажигалкой своими намозоленными пальцами. И сам по себе сплетенный беспорядок в ее голове распутывается, свободная рука Марлин находит крестик, покоящийся у ее горла — там, где он был с тех пор, как ее бабушка подарила ей его, когда Марлин получила письмо из Хогвартса, как напоминание о самом важном в жизни. Она знает, странно быть одновременно ведьмой и верить в Бога, большинство волшебников не такие. Лили и Мэри понимают ее, поскольку выросли среди маглов, где англиканство является нормой, но объяснить это чистокровным друзьям у них так и не получается. Ее бабушка, магла, вышла замуж за волшебника, который умер до того, как маме Марлин исполнилось пятнадцать, а ее мама вышла замуж за магла, который канул в небытие до того, как Марлин исполнилось восемь. Марлин уверена, что они втайне надеялись, чтобы она и Дэнни оказались сквибами, жили бы в магловской квартире с магловской работой и магловским Богом. Именно такой и растили Марлин. Крестик, который она держит сейчас — это все, что она знает, и эхо многолетних воспоминаний. Походы каждую пятницу из начальной школы в церковь, расположенную в конце улицы. Запах апельсина и благовоний на рождественских службах. Тяжесть сборника гимна в ее руках. Она больше не горит этим — вот и все, никакой драмы — она не чувствует той связи, которая была на первых трех курсах. В какой-то момент запал улетучился, ее тело очистилось от этой пустоты и наполнилось другим отчаянием. Сейчас под ее ладонями чувствуется рукоятка метлы, а в мыслях перед ней стоит та красивая девушка, протягивающая руку. Осознание этого не вызывает паники, а лишь тоскливую грусть — такую, какую испытывает маленький ребенок при переезде, наблюдая с заднего сиденья автомобиля, как резко его привычная жизнь исчезает. Впервые с одиннадцати лет Марлин задумывается над тем, чтобы снять крестик. Но она не успевает принять решение: в дверях появляется Мэри. Она встряхивает волосами, разматывая шарф, и спрашивает: — Ты в курсе, что Джеймс стоит на лестнице и просит тебя позвать? Вопрос выбивает ее из колеи, зажигалка резко щелкает. — Что? Мэри показывает на дверь своими голубыми ногтями. — Джеймс. Вероятно, он стоит там с самого ужина… Марлин, не дожидаясь продолжения, встает и проходит мимо Мэри на лестницу прямо в носках. По мере ее приближения она замечает силуэт, смутно различаемый при свете из гостиной. Он сидит примерно на середине лестницы — охранные чары, не позволяющие парням подняться дальше, но даже с такого расстояния она может различить его опущенные плечи. — Джеймс? Он кивает головой и встает, поправляя очки. — Марлин. Увидев выражение его лица, она вздыхает, и садится на одну ступеньку рядом с ним. Осторожно, словно думая, что она сорвется, он тоже садится, задевая ее широкими плечами. Сейчас тот самый странное, тихое вечернее время между ужином и началом комендантского часа, когда все суетятся и готовятся ко сну. Их никто не потревожит. Она не сводит глаз со слабого участка света у подножия лестницы, когда он начинает. — Мне очень жаль, — он поворачивается к ней. — О том, что я сказал раньше. Я не должен был этого говорить… Я знаю это. И я не имел в виду, что ты у меня на побегушках или что-то типа того, и не только ты, а все девочки. Фрэнк отчитал меня после того, как ты ушла, и я просто… не думал, как все будет… Марлин поворачивается к нему и качает головой. — Джеймс, я не злюсь на тебя. Он удивленно моргает. — Ты… нет? Она прикусила губу с внутренней стороны, пытаясь привести мысли в порядок. Она знает, он не сексист, как остальные парни. Знает, что его родители (которые настолько строгие, насколько добрые) воспитали его уважать женщин. Знает, что он вступится, если кто-то назовет кого-нибудь шлюхой или сукой, как было с Лили несколько месяцев назад. Но это не значит, что он не остается собой, то есть сочетающим в себе гордость и эгоизм в той же мере, что и теплоту с дружбой. — Вести себя так, словно ты Божий подарок, а все остальные должны поклоняться тебе, быстро надоедает. Но я понимаю. Ты — Джеймс Поттер. Богатый и красивый спортсмен. То, как люди относятся к тебе… Я понимаю, как это может повысить самооценку. — она еще раз вздыхает. — Ты просто… ты, Джеймс. Его глаза опускаются, и если бы она не знала его так хорошо, то подумала, что это бы задело его. Возможно, он хотел, чтобы она просто сказала ему перестать быть сексистом, и на этом бы закончили. Марлин ударяет его в плечо и видит его неуверенный взгляд. — Все не так плохо. Когда ты хороший, то ты хороший. Хороший друг, хороший однокурсник, хороший игрок в квиддич. Но когда ты… Она обрывает себя, сдерживаясь. Но он тихим голосом заканчивает за нее. — Не такой хороший? — Да. Ты можешь… затмить других людей. Или… вообще всех. Я знаю, ты заботишься о других, Джеймс, мы все это знаем. Просто иногда твоя голова находится в заднице. Он кивает, его выражение лица не изменяется, но он тихо фыркает. — Мне кажется, иногда одна часть меня реагирует быстрее, чем мозг. Заставляет меня говорить и делать глупости раньше, чем я успеваю подумать. Заставляет меня… — он качает головой, — … видеть не полную картину. Она осторожно протягивает руку вперед и поправляет его очки. — Вот. Так тебе будет лучше видно. Он встречается с ней взглядом, не сдерживая свою солнечную улыбку. И она думает, что у них все хорошо. Она встает и начинает подниматься по ступенькам, а Джеймс — спускаться вниз. — О, и Джеймс? Больше не обращайся со мной, как с девочкой для чая. Он снова кивает и смотрит на нее взглядом, в котором облегчение читается сильнее, чем раньше. — Не буду. Но если это когда-нибудь повторится, пожалуйста, накричи на меня. — Можешь на меня положиться. Или если что это могут быть Мэри или Лили. — Обещаешь? — смеясь, уточняет он, а она показывает язык, заставляя его покачать головой от смеха. Она кивает, и они, улыбаясь, расходятся спать.

***

Она не знает, сколько времени, когда Лили будит ее, но на улице уже темно. При лунном свете ее подруга похожа на призрака или на сонное видение, стоящее на коленях у ее кровати в той же одежде, в какой она уходила. — Лили? Что ты делаешь? — шепчет она. — Когда ты планировала пробоваться? В квиддичную команду? Марлин моргает и протирает глаза. — Эм, в сентябре. Когда будут отборочные. — Что если я скажу, что необязательно ждать так долго? Ее мысли все еще затуманены сном, но с каждой секундой проясняются. Лили наклоняется еще ближе, упирается подбородком в руки, сложенные на краю кровати, и Марлин, подавляя зевок, делает движение рукой, словно говоря «давай». — Итан в команде Рейвенкло. Мы разговорились об этом, и он упомянул, что в тот год, когда он присоединился к команде, проводился специальный отбор. Оказывается, в правилах есть пункт, согласно которому любой может потребовать у декана факультета проведения отбора, если получится доказать, что достоин заменить игрока, негативно влияющего на команду. Все, что нужно — поддержка хотя бы одного члена команды, а все знают, что Уолш — полный кретин. Мысли Марлин проносятся со скоростью несколько миль в минуту, пока она пытается уловить смысл. Лили только усмехается, ее сосредоточенные глаза сияют ярко. — Так это значит… — Ты можешь занять его место. Все, что тебе нужно сделать — потребовать отбора. Гораздо легче сказать, чем сделать. Найти кого-то, кто ее поддержит, убедить МакГонагалл… Но это все неважно. Все, что ей нужно, так близко, она почти может коснуться его кончиками пальцев, и Марлин сделает все, что потребуется, чтобы у нее все получилось.