solo noi(!)

сукин ты сын

2001 г. Белые и безжизненные стены. От них точно исходит какой-то необъяснимый холод, запах сырости. Пусто так. Даже в душе нет такой пустоты, как на этих стенах, как во всем этом помещении. Оно слишком уж пугающе идеально. И от этого становится не по себе. Не по себе, потому что любой твой вздох тут же перерастает в объемное эхо, даже самый незначительный. Никого нет. Только Серж сидит в студии; настраивает гитару, что-то напевает под нос и тихо перебирает моментами струны. Он безумно зол. Зол, потому что Дарон не явился на репетицию. И далеко не по уважительной причине. И далеко не в первый раз. Хочется ударить его со всей дури, пробить сначала кулаком его бессовестную морду, а потом одну из этих донельзя бесячих стен. Хочется наорать бессвязно, высказать все, что так долго копилось; но так нельзя. Если окончательно уйдет Дарон — то SOAD просто перестанет существовать, ибо именно Малакян всегда был двигателем того безумия и эпатажа, что царили как в коллективе, так и в музыкальных композициях. Но продолжаться так больше не может. И Серж это прекрасно понимает. А еще он понимает, что просто необходимо поговорить с Дароном, и если этот сукин сын не откроет — о-о, Серж просто клянется, что выбьет нахрен эту гребаную дверь его никчемной квартирки, как делают это зачастую какие-нибудь громилы-коллекторы из самых отстойных фильмов. Ручка двери дергается. Раздается скрип. Янтарная полоска света резво пробегается по полу и стене. — А-а, привет, Джон. — поникше выдавливает Серж. — Привет. Палочки забыл. А ты чего тут? — вошедший направляется к барабанной установке, изучает глазами Танкяна и подсознательно пытается найти причину его тоскливого вида. — Все хорошо? — Да, я просто все думаю. Насчет Дарона. — И думать тут нечего, вышвырнуть его давно пора! Он всем нам своими выкидонами мешает. — Что? Не-ет! В смысле, мешает, конечно, да. Но…— Сержу с трудом дается формулировать клубок мыслей, что точно давит на внутренние стенки черепа, как увеличившийся в разы мозг. Но в одном он точно уверен и непреклонен — Дарон нужен им, а они, безусловно, ему. И это не обсуждается. — ты ведь понимаешь, что без него не будет нас? Я имею в виду, блин, где мы еще найдем такого безбашенного гениального парня? — Знаешь, слишком уж дорого нам обходятся эти его гениальность и безбашенность. — последние два слова Джон жестом берет в кавычки с некой издевкой, сарказмом в лице и голосе. Танкян лишь безмолвно на это кивает. Ему более нечего сказать, ведь Джон чертовски прав. — Ладно, тебе решать. Поговори с ним. — Как раз собирался. — барабанщик ухмыляется, касается серебристой ручки. — До встречи! — Ага. — Серж растерянно пялится в пол, все больше его накрывает волна гнева и…волнения(?). Живот вяжет в тугой узел, какая-то тяжесть распространяется по всему телу. Он даже не слышит хлопка двери, настолько он опечален и задумчив. Да, поговорить просто необходимо. Но в глубине души страшно. Страшно оттого, что может не найтись компромиссов и адекватных решений, выхода из столь сложной ситуации. Серж не хотел оставлять Дарона в одиночестве, лишать парня практически единственного удовольствия в жизни. Дарон был действительно важен ему. С другой стороны, этот болван сам делал все возможное, чтобы ходить потом краснющим от десятка-другого пощечин, это уж точно.

обреченность

Под ногами шуршит ковер из пестреющих сухих листьев. Поток зябкого ветра моментами сильно, порывисто обдувает лицо, а моментами и вовсе стихает ненадолго. Серж с опустошенно-угрюмым видом плетется. Плетется, как на плаху, и, кажется, где-то там, на другой стороне моста уже с топором поджидает его палач. Он даже не представляет, как будет проходить этот разговор. Что говорить? Это ведь будет выглядеть глупо, чем он вообще может помочь? «Это же зависимость, тут нужны гораздо более сильные меры!» — говорит он себе. Говорит и одновременно утешает тем, что Дарон, все же, поймет, переосмыслит многое и ради ребят начнет меняться. Есть же у него хоть капля здравого мышления? Есть! А вот сколько капель силы воли придется на эту «одну» каплю здравого мышления — уже совсем другой вопрос (хотя Серж более чем уверен, что и одной не найдется). Ну, а если нихера не изменится? У Сержа ведь рука не поднимется выгнать приятеля, бросить его на злосчастный произвол судьбы. Да они за все это время неимоверно сблизились! Нет, он не сможет. Точно не сможет. Блядь. Теперь он мнется у порога, ворошит кедами небольшой ковер и не решается. Он чересчур быстро дошел, черт возьми. Звонок в дверь, несколько равномерных ударов. Сейчас он чувствует себя так, будто переместился в класс восьмой и идет сдавать долги по какой-нибудь биологии, которую зубрил всю ночь и от которой адски раскалывается бошка. И пульс зашкаливает, чего-то. Наконец унизительный страх сменяется на что-то еще более непонятное, стоит только увидеть щель отворившегося «барьера», в которой маячит Дарон. — Может, впустишь уже? — требовательно начинает Серж. — Ты чего тут забыл? — сипло и чуть гнусаво интересуется парень. — У тебя еще совести хватает такое спрашивать? — это уже звучит как самый настоящий наезд, но отступать нежданный гость явно не собирается. Слышно, как Дарон цоком выражает свое наглейшее недовольство. Но вскоре-таки решает сжалиться, впустить. В нос Сержу тут же ударяет запах табака, но не простого, он — другой, он напоминает больше тлеющие листья чая, этот запах приторнее, чем обычный табак, и Танкяну он знаком прекрасно, вокалист сам зачастую любил побаловать себя чем-то запретным и несерьезным (в меру, конечно), но у Дэра, блять, точно слетели тормоза. Глазища Дарона воспалены, затерты, сплошь и рядом усеяны мелкими красноватыми капиллярами, сам он выглядит донельзя удручающе. И, кажется, то, что осталось некогда от порывистой ярости Сержа, сейчас уже окончательно улетучилось, незаметно сменилось на неподдельную милосердную жалость, чистое сострадание. Но показывать он этого не стремится. — Выглядишь хреново. — резко вбрасывает Танкян с какой-то надменностью. — Поиздеваться пришел? — Руки Дарона скрещены на груди, он стыдливо отводит взгляд, потупляется, то ли от холода, то ли от неловкости сжимает изо всех сил плечи. Голос его неубедительно дрожит. Видно, что его это задело. И видно, как просыпается теперь из-за этого в Серже огромное чувство вины. Он как чмо какое-то, реально, вместо того, чтобы помочь товарищу — едко подкалывает. Нарочито причиняет ему молчаливую боль. — Ты почему на звонки не отвечаешь? Я о репетициях уже молчу. Тебя третью неделю нет, что происходит? — Давай…не будем об этом, обещаю, на следующую репетицию я точно приду. — Ага, так я тебе и поверил. Какого черта, Дарон? У тебя совсем ум за разум зашел? Чем ты тут страдаешь вообще? — параллельно двинувшись в сторону небольшой гостиной возмутился Серж. Взору его предстала переполненная бычками пепельница и пакетик с цветными таблетками, что лежали вместе с кучей пластиковых бутылок из-под воды и йогуртов на столе у дивана. — Ну и срач. — Завали. — слышится откуда-то из прихожей. Серж берет пакетик и долго разглядывает. Он не может понять своих ощущений. Да, несомненно, Дарона жаль. Сейчас он выглядит подавленным, отстраненным, слишком ущербным. Его хочется просто прижать к груди и не отпускать. Только бы дать ему понять, что он не один, только бы дать ему возможность ощутить себя нужным и важным. Только бы сказать ему эти гребаные слова, в которых он сейчас так нуждается…Только бы… (Нельзя!) Но своими выходками Дарон поражает! С его стороны это паскудно, оскорбительно и эгоистично. Это как удар под дых, гадость исподтишка. Он ни с кем не считается: ни с собой, ни с друзьями, ни с близкими. Это, конечно, не может не приводить в ярость. Иногда ему кажется, что эта амфетаминовая хрень и вовсе стала уже составляющей крови Дарона на постоянной основе, а иногда ему (не) кажется, что без нее Дарон вел бы себя чуть менее ебануто. — Это еще что за херня? — Серж в каждом своем жесте норовит выразить негодование, резким шагом он подходит к приятелю и подносит к его лицу разноцветную находку. — Это… — Нет, знаешь, что, — сурово перебивает Серж, — не оправдывайся, блять! — Дарон опять потупляет взор. — Я сейчас же сливаю эту дрянь! Гитарист еще ни разу не видел друга настолько…взбешенным(?). Серьезно, бешенство сияло в его зрачках искрами, говорил он на таком повышенном тоне, какого никто от него еще и не слышал никогда. А может, это слезы наворачиваются постепенно, противно щиплют ему переносицу, и он уже не в силах контролировать себя, не в силах уже прятаться за этими наигранными масками? Серж разворачивается, оживленной поступью теперь направляется к туалету, игнорирует все оклики. Малакян стремится его остановить, догнать, но не успевает даже схватить Сержа за руку, как пилюли уже вовсю летят в унитаз. Раздается звук слива. — Серж, твою мать! — вырывается озлобленный крик. — Это все? Или еще где-то запрятал!? — вокалист цепко хватает Дарона за тонкое запястье, крепко сжимает, чтоб он не вырвался, а тот все брыкается, как лошадь. — Отпусти-и! Отпусти, мне больно, блять! — Отвечай! — Да нет у меня ничего! Пусти уже! — В глаза мне это скажи! — теперь их лица чертовски близки, еще чуть-чуть, и парни соприкоснутся кончиками носов, оба ощущают громкое, сбивчивое дыхание друг друга. Сначала Дарон молчит, хмурит густые брови, как ребенок, что остался без игрушки, терпит. Потом выдает каменно, рычаще, с паузами: — У меня. Ничего. Нет! — после Серж ослабляет хватку, и Дарон незначительно отпрыгивает с какой-то непритворной боязливостью в движениях. Его грудь неестественно вздымается, колышется от крупных порций воздуха, которые он берет. «Конченый» — мысленно подводит итог Малакян в адрес Сержа и машинально начинает поглаживать раскрасневшийся участок кожи.