solo noi(!)

спасение

Джаз — искусство импровизации. Это что-то неоднозначное, непостоянное и переменчивое, неровное, по-особенному ритмичное. У джаза всегда свой, уникальный почерк. Именно на джаз, по мнению Дарона, всегда походил Серж. Да, Малакян любил сравнивать людей с музыкой, давать им такую «своеобразную» характеристику. И Сержу он не просто так присвоил именно этот жанр. Танкян исключителен. Он как река. Оба в один момент могут «литься» ровно, спокойно, журчать маняще, иметь свой внутренний стержень (течение, например). Но вот, в другой момент уже меняется течение реки, как и характер, становится неимоверно буйным и сильным, всепоглощающим. И это ведь стихийно, непредсказуемо. В джазе тоже все может быть поначалу мягко, плавно, а потом бац, и синкопа резкая. Или восьмая с точкой и шестнадцатая. И не знаешь же, когда именно! Ну, если не ты сам играешь, конечно. Импровизируй! Только вот…где теперь его джаз? На что стала похожа эта мелодия? На диссонирующее, хаотически острое биение по клавишам, что не имеет никакого смысла? Пожалуй. Серж проводит рукой по липкому, покрытому пятнами столу; все пустые пластиковые емкости тут же слетают в черный полиэтиленовый мешок. Дарон молча сидит на диване, пристально следит за каждым действием гостя. Напряженная тишина сдавливает черепушку как тиски. Некомфортно и глупо. Слышится только завывание ветра, он путается где-то в карнизах и неимоверно расшатывает их. Танкян презирающе и бегло осматривает Дарона, исследует. — Голоден? — Что? — не вникает сперва в суть вопроса гитарист. — Ты голоден? Я заглядывал в холодильник, у тебя там почти ничего. Может, еды купить? — Это типо ты помочь сейчас предложил? — Ну…типо. — пожал плечами Серж и изогнул бровь. Это походит на ссору между родителем и ребенком. Что-то наподобие «кушать будешь?» заместо ожидаемого «прости». И обиды забываются, и колкие слова, и не было будто бы ссоры до этого. Но натянуто все по-прежнему. Нет, Малакян и пискнуть не посмеет о том, что не ел уже почти два дня и страшно голоден сейчас. Он не скажет, что последнее, что попадало в его желудок — «кажется», какая-то жалкая булочка с ветчиной и сыром, которую он купил чуть ли не на последние свои деньги в какой-то забегаловке. Все, что он проронит — это лишь кроткое «ну, голоден немного, пожалуй…». Однако Серж и сам все прекрасно понимает. «Скоро буду» — звучит из коридора, после чего следует громкий хлопок. Дарон по-прежнему на диване. Юноша пытается переварить все происходящее. Хочется страшно реветь…и черт знает, отчего. Может, от огромного количества часов, проведенных в чистой рефлексии и самокопании из-за Сержа. А может, из-за нарастающей с каждым часом ломки? Дарона давно посещали мысли о суициде. И он этого отнюдь не романтизировал, не представлял в своей голове красивого ухода из жизни. Он всегда понимал, что смерть в любом виде своем некрасива, неэлегантна и чересчур прямолинейна, если можно так сказать. Но каждый раз, когда он загорался желанием совершить самоубийство, его брала трусость. Именно трусость была виновницей его шрамов на плечах, зависимости, потому что на большее Дарон попросту способен не был. Не был? Тогда почему сейчас он запирается в ванной? Почему сползает по холодной стенке, состоящей из старых пожелтевших плит, закрывая ладонями заплаканное лицо? Причем плиты настолько холодны, что даже через ткань свитера чувствуется пронизывающая до позвоночника прохлада. Он никому никогда не рассказывал о своем настоящем внутреннем состоянии. Он никому об этом и не скажет. Слишком боится, что осудят и усмехнутся, лишь выставят дебилом. Он настороженно подходит к зеркалу. Вглядывается. Взъерошивает длинноватые волосы и бесцеремонно показывает себе средний палец. Его отражение совершенно бесчувственно, черство, а темная, размазавшаяся на нижних веках подводка делает его вид еще более никчемным. Он разбит, жалок, нелеп. На раковине своей минуты славы нетерпеливо ожидает серебристое лезвие. Но это позже. Парень достает последнюю сигарету, которую припрятал еще давно. Да, Танкян, все же, был нагло обманут. И Дарону еще влетит за это по самое первое число, но ведь это будет потом, никак не сейчас. Дэр из кармана вынимает зажигалку, пару раз прокручивает с характерным чирканьем колесико. Кончик небольшого косячка начинает тлеть, тогда горемыка делает первую нервную затяжку. В голову спустя какое-то время резко что-то ударяет, дурманит сильнее обычного. Сейчас эти ощущения более острые и обильные, невольно широкая улыбка проявляется на лице гитариста. Он запрокидывает голову и выпускает густое облако дыма.

курить на голодный желудок такую большую дозу было отнюдь не лучшим решением.

Сильно пошатывает, туловище будто начинает стремительно терять вес, каждый шаг сопровождается точно полной невесомостью. Дарон стоит у раковины, мерзкое ощущение тошноты никак не отпускает. Тремор, лихорадка и дикая слабость одновременно накатывают огромной волной, он из последних сил держится, но и эти последние силы вот-вот покинут его. Он не успевает даже присесть или облокотиться, как его начинает тянуть назад, ноги вдруг сами пятятся. Он последние разы рефлекторно пытается осуществить хватательное движение кистью, дабы удержаться за едва уловимый краешек раковины, — но тщетно. Последнее, что он помнил — тупая пульсирующая боль в голове и мертвенно-белый, как в морге, свет люминесцентной потолочной лампы.

(не) потерять тебя

В затылок по-прежнему отдает волнообразная, вызывающая легкий рвотный рефлекс боль. Сердце Дарона бешено колотится. Эта жилистая мышца сейчас точно разломает ребра к черту и начнет метаться по комнате с адской скоростью. Его глаза открываются резко и быстро, как по щелчку пальца. Ему хватает пары секунд, чтобы понять, что он в своей спальне, а перед ним, у изголовья, маячит поначалу размытый силуэт, из которого почти сразу же вырисовывается Серж. — Живой хоть. — тон его поразительно спокоен, даже, можно сказать, мрачен. Танкян делает несколько шагов вперед. — Сколько я спал? — Дарон сбрасывает с себя одеяло, судорожно подскакивает и отрывает торс, но не встает. Он осознает, что сейчас его обольют ведром, а то и несколькими, помоев, что ему будут читать нотации, орать. И он морально к этому готов. Но Серж безмолвен. Он подходит практически вплотную. Он понуро стоит несколько секунд, так, будто бы не Малакян перед ним провинился, а он провинился перед Малакяном (если не перед всем миром). Серж набрасывается, руками обвивает оголенный корпус Дарона, прижимает изо всех сил изможденное хрупкое тело к себе. Он ощущает обжигающее тепло, что источает кожа только что проснувшегося Дэра. Дыхание Сержа неестественно беспокойное. Спина его моментами подрагивает. Дарон же слишком шокирован, чтобы как-то реагировать, отвечать на это. — Не смей делать так больше. Слышишь? — голос Танкяна неровный, сухой и прерывающийся. Серж отстраняется, кладет свои грузные кисти на плечи Дарону и долго, изучающе смотрит на парня, после чего примыкает к нему, — лоб к лбу, это вызывает еще больший шок. — Я не знал, что и думать, когда увидел тебя таким. — Каким? — Смеешься?! Ты на полу валялся, я уже думал, что ты мертв! — вокалист и сам не заметил, как вдруг перешел на крик. Но сразу же остепенился. — Ладно, ладно. Прости. Я уже ничего тебе не скажу по поводу того, что ты курил. Но…лезвие…Дарон, зачем? — несостоявшийся самоубийца мнется от неловкости и неудобства, от нежелания говорить о своих демонах. — Можно я не буду отвечать?.. Пауза держится довольно долго. Серж словно тоже в каком-то замешательстве. Его последовавшее «хорошо» прозвучало уж слишком разочаровано и вымученно. Малакян изо всех сил старается не поддерживать зрительный контакт. Он смотрит куда угодно: на обои, на тумбу, на матрас; но только не на Сержа. Потому что стыдно. Потому что уши горят. — Есть хочешь? — Дарон кивает молча, приподнимаются его уголки губ, и теперь уже он робко заключает в объятия Сержа, виснет у него на шее и вдыхает уже почти выветрившийся, знакомый до боли в ребрах запах некогда едкого пряного одеколона. Дарон всегда был для Сержа некой обыденностью, тем, к чему он уже давно привык. Это как что-то рутинное, например, пойти умыться с утра. Или отправить смс кому-то за завтраком со своей новенькой кнопочной моторолы. Удивления или других эмоций не вызывает, ведь это происходит каждый чертов день. И почти каждый чертов день он видит Дэра. Но сейчас Танкян понимает, что если эту обыденность в виде Дарона у него забрать, лишить его этой обыденности напрочь, то останется в груди лишь чувство какой-то горькой ноющей заброшенности…что-то чрезмерно важное вырвут из его груди насильно, и тогда останется в ней лишь сквозная дыра, что будет продуваться всеми ветрами. Танкяну Дарон был необходим, как гребаный кислород. Серж впервые это понял, когда чуть не лишился Дэра…по-настоящему, вот так, внезапно. Он вдруг осознал, что может потерять что-то очень дорогое, что-то, что придавало жизни его смысл…и мириться с этим он не желал. Как и не желал более играть с чужой жизнью.

музыка и поцелуи

— Славно поработали! — смешливо подмечает Шаво. От рева гитар нещадно звенит в ушах. Одна только мысль о том, что очередная репетиция подходит к концу уже неимоверно радует. Усталость дает о себе знать тяжестью и одновременно какой-то ватностью в ногах. — Давайте еще раз прогоним «spiders»? А потом и расходиться можно! — Джон, два раза уже прогоняли! — начинает возникать Серж. — И два раза я лажанул! — А кто виноват в том, что ты бас не слышишь? — подкалывает тут же Шаво. — А кто виноват в том, что бас хуевый?! — Джон вот-вот выпрыгнет из-за стойки и налетит на Одаджяна с кулаками. — Угомонились оба! — выкрикивает воспитательно Серж. — Ладно, прогоним. Только я за Дароном сбегаю, давно его нет. — Как скажешь. — добавляет измотанно басист. Нелюдимые коридоры. Они нескончаемы, как лабиринт, лишь меняются цифры на дверях. Но уборная вскоре обнаруживается вокалистом. — Дарон, все нормально? — Серж вваливается, застает Малакяна поправляющим перед зеркалом прическу. Парень сразу оборачивается. — Да, да, скоро приду. — Чего так долго? — Тебе в подробностях или так, кратко? — Иди ты. — слышится смешок. — У нас аренда скоро заканчивается, поторопись. Джон предложил еще раз «spiders» сыграть, нужно уложиться. — О боже, без меня никак? — Танкян отрицательно мотает головой. Дарон видит, как в отражении Серж приближается. Он уже за спиной. Чересчур рядом. Чересчур обжигающе. Гитарист снова оборачивается и ловит на себе пожирающий взгляд, такой, который давалось видеть ему безумно редко. И он себя сейчас не накручивает, не внушает себе какой-то мысли. Он это просто знает. — Что? — взволновано спрашивает Малакян. — Ничего. Пойдем уже.

***

Ребята почти разбрелись. Лишь Дарон застегивает свой чехол для гитары и Серж выключает оставшиеся устройства. — Знаешь, — тихо начинает Танкян. — я рад, что все более-менее нормализовалось. — В плане? — Ну, ты начал на репетиции нормально ходить, здорово же. — А-а, это да. Наверное. — Дарон поддерживает диалог скупо, нехотя. — Ты чего грустный такой? — Задумался. Слушай…я правда обуза для группы? — этот вопрос ставит Сержа в тупик, ошеломляет, он максимально прямой и острый. — С чего ты взял? — Я как-то подслушивал разговор Шаво и Джона…давно. — Дарон, — Серж существенно сокращает дистанцию, становится напротив. Слишком близко. — что бы они там не говорили, поверь, это бред. Они были на эмоциях, вот и наплели всякого. Не воспринимай всерьез. — Думаешь? — Я не думаю, я знаю. Был бы ты обузой — я бы давно вышвырнул тебя к чертовой матери и нашел бы какого-нибудь гламурного бездушного придурка, который идеально отыгрывал бы партии и репетиции бы, блять, не прогуливал. Но я этого не сделал. «Хотя мог бы…» — про себя договаривает Дарон. Оба затихли. А с ними и весь мир, это как некий час всемирного молчания, который знаком каждому. Это последняя капля, теперь пазл сложился воедино окончательно и безошибочно. Малакян уже не в силах терпеть, скрывать и упускать возможность. Как и Серж, который неожиданно опережает его. Танкян дерзко, с остервенением хватает Дарона за футболку и тянет к себе, жадно впивается в его губы. Это происходит резко и динамично, Дэр поначалу не успевает даже что-либо осознать, но вскоре и ему сносит крышу. Слышится поклацывание зубов, Серж ладонью касается щеки Малакяна, нежной и чуть колкой от свежей небольшой щетины. Гитарист закрывает глаза, пытается полностью раствориться в этом моменте. Из коридора доносятся чьи-то шаги, громоздкие и объемные. Эти шаги заставляют парней друг от друга отпрянуть, заставляют их испуганно взглянуть на открытую дверь и замереть. — Черт, быстро бери вещи, говорил же, аренда заканчивается! И так тут проторчали дольше, чем нужно. — Дарон закидывает на плечо гитару, Серж берет барсетку и они буквально вылетают из помещения. — Я тебя подброшу. — заявляет Танкян без права выбора. — Как скажешь. А что это было… — Молчи. Нам многое предстоит обсудить. — серебристый лифт закрывается с приятным звонком.

***

Город погружен в сумеречные потемки. Шевроле черного цвета изредка плавно покачивается на фоне деревьев и пустынной трассы. На передних сиденьях происходит возгорание, полыхание двух сердец. Поцелуи грубы и долги, жгучи, определенно, тут их уже ничто не сумеет прервать. Но Серж слегка отстраняется. — Перелезай на заднее. — шепчет он. — Ты серьезно? — А что, похоже на шутку? — вначале Дарон не верит ушам, но в итоге послушно следует указанию. Танкян ныряет вслед за ним. Они дышат шумно и неровно, как запуганные загнанные звери. Дарон устраивается на бедрах Сержа, иногда изгибается в спине, слабо постанывает от невесомых щекотных поцелуев в шею, которыми бегло одаривает Танкян. Гитарист вверяет всего себя Сержу, позволяет проделывать с собой любые манипуляции. Еще немного, и он снимет с себя футболку, отдастся удовольствию не думая. — Круто ты, конечно, меня подбросил. — прерывисто доносится из уст Дарона, на что прорывается вкрадчивое хихиканье. Малакян как малолетняя шлюха. Неспроста Серж ловит себя на такой мысли; он и целуется по-шлюшьи, и податлив, и стонет как самая настоящая шлюха. Только от этого, почему-то, не противно. Напротив, такая развязность лишь будоражит, заводит еще сильнее. Моментами, конечно, парни меняются ролями, но общая картина остается такой же. — Ладно, Серж, — вполголоса решает проронить Дарон. — давай не сейчас. Это «стоп» бросает в оторопь и одновременно злит. Но понять можно, все действительно происходит уж шибко быстро, Танкян зашел далеко. По радио играет старенькая «Whole Lotta Love» Led Zeppelin, узнаваемая с первых нот. За окном проносятся авто, болезненно-желтые фонари вырвиглазно бликуют на мокром асфальте, дождь барабанит по крыше и запотевшему стеклу. Мелкие капельки ломано скатываются, объединяются в более крупные и вновь устремляются вниз. — Я и сам не понял, когда все вдруг стало таким запутанным. Единственное, что я понимаю сейчас — это мои чувства к тебе. — признается вокалист, не отрываясь от дороги. На это Дарон лишь желчно ухмыляется, смущается и берет Сержа за руку, которая время от времени контролирует коробку передач. Их пальцы сплетаются. Это не может не вызвать радость на лице Танкяна, он умиляется, расцветает, как подросток при виде своей первой любви. — Мне руль двумя руками держать надо. — с трепетом напоминает Серж. — А мне плевать. — наигранно и забавно ребячится Дарон. Впереди виднелись лишь свинцовые тучи и множество многоэтажных домов. Теперь уже не было никакого смысла открещиваться от своих слов и действий. Они чрезмерно нуждались в друг друге, и пора было это признать.