to be popular.

***

      Музыка включается, кажется, в сотый раз за вечер — Сону клянётся, что его начинает триггерить из-за этого начала. Но он снова собирает все свои силы в кулак, встаёт в первоначальную позицию и опускает голову, как полагается. Футболка, пропитанная литрами пота, липнет к телу — отодрать уже невозможно. В тренировочных штанах становится жарко, но, увы, поправлять ему ничего нельзя.       Пристальный взгляд в спину не позволит.       Движения резкие, точные — их прорабатывать и прорабатывать только потому, что Сону совершенно не привык к такому. Он нежный — даже на вид, — пусть язык у него подвешен, а ругается он не редко (но взрослым возразить иногда боится). Он мягкий — на ощупь уж точно, — но не характером, однако толика послушания у него присутствует. Потому что он с непонятной периодичностью боится того, кто сидит позади, наблюдая не первый час тренировки.       Юноша доделывает резкие партии с небольшими прыжками, сгибает колени, боясь упасть, а после делает волну телом, по которому плавно спускаются ладони. Как только он резко выходит на припевную часть хореографии, музыка останавливается. Останавливается и Сону, обняв себя за плечи и сделав ещё один вдох — ему едва ли хватает здесь воздуха, и он не понимает, как можно сидеть в этой духоте.       — Тебя ноги не держат? Ты почти не прыгнул, — делает замечание мужчина, сидящий поодаль, и устало выдыхает.       — Не знаю, сонсэнним, — отзывается Сону, чувствующий разве что сожжённые дотла тренировками и электронными сигаретами (ошибка молодости) лёгкие, отказывающие функционировать; он готов их выплюнуть, если не приведёт дыхание в норму в ближайшие пять минут.       — Тогда начнём заново, если ты не знаешь. В слабостях нужно уметь признаваться, Сону, — с усмешкой; Сону уверен, что Сонхун ведёт языком по нижней губе и продолжает надменно смотреть в привычной манере, чтобы снова надавить на больное. Снова сломать, как делает всегда, даже не останавливаясь. — Я говорил тебе, что ты обязан быть примером для младших.       — Я помню, но я больше не могу, — отвечает шёпотом, мысленно сворачиваясь клубочком нитей, и обнимает себя крепче, цепляясь пальцами за липкую кожу рук. По задней стороне шеи бегут мокрые дорожки, будто тело само по себе ревёт и изнемогает от боли (физической, моральной — не так важно, всё одно и то же).       — А я больше не могу смотреть на твои косяки. Начинай сначала. В полную ногу, потому что я не заставляю петь. Я не выпущу тебя на сцену, Сону, — голос заметно твердеет, леденеет, а мурашки стадом пробегают по спине, сменяясь на попытку не заплакать. Сону клянётся, что почти не чувствует ног — голени особенно.       Но он смиренно кивает в ответ, сделав глубокий вдох и подпрыгнув, чтобы ослабить непонятную дрожь во всём теле. Невыносимое начало песни заставляет юношу встать в нужную позу, а его лицо — принять совершенно каменный вид, будто до этого он даже не пытался танцевать. Губы машинально повторяют за строчками песни, уставшие глаза принимают лисий прищур, который очень свойственен Ким Сону, уже представленному фанатам в качестве одного из самых талантливых участников будущей группы.       Ему будет стыдно, если он не оправдает это звание, но все изнуряющие его тренировки вбивают в голову мысль о том, что ему стоит отказаться — от всего, к чему шёл и чего желал. Он пропустил выпускной, на котором планировал повеселиться в последний раз с одноклассниками, и большую часть каникул из-за прихотей Пак Сонхуна, желающего доказать миру, что Сону достоин всеобщей похвалы. Сам Сону это рвение не понимает, глядя на то, как легко даётся предстоящая слава младшим.       Он задумывается совершенно случайно, но не получившийся ранее прыжок получается, однако ослабевшие ноги не дружат с полом — Сону приземляется на пятую точку, едва ощутив и толику боли. Ему уже как-то всё равно. По телу неизменно течёт пот — причём реально чёртовыми литрами, — в груди селится надежда остаться в живых, а желудок болезненно скручивает от осознания: его буду ругать.       — Издеваешься.       Сонхун теперь действительно поднимается на ноги, отдёргивая штанины свободных, чуть скатывающихся с талии джинсов, и грозной тучей нависает над юношей, склонившем голову к полу от некой безысходности — всё равно выслушает привычный поток нескончаемых претензий.       — Даже не поднимешь голову? — мотает ею из стороны в стороны, любезно отказываясь. — Зря.       Сону знает, но больше не может.       — Ты должен быть лучше, потому что старше. И я пытаюсь исполнить твою мечту, вкладываю деньги и делаю вид, что лучше некуда. Почему ты не благодаришь меня? Сону, я расстроен.       — Вы всегда, сонсэнним. Вас всегда что-то не устраивает, что касается меня, — лепечет Ким, вытирая покрасневшими пальцами нос, сейчас сравнимый разве что с проливным дождём. Глаза у него тоже на мокром месте, но он держится до последнего, боясь сорваться. — А я выслушиваю и делаю вид, что меня это не задевает. Я делаю всё, что могу.       — Перечить мне не нужно. Твоя мечта закончится, как только я захочу, понял?       По щекам предательски плывут солёные корабли, крушение о пол которых, увы, неизбежно. Плечи дёргаются, выдавая Сону с потрохами, а давно смазанные блеском губы тянутся в уродливой гримасе, которую сам юноша терпеть не может. Он не поднимает головы, сильнее прячась от чужого взгляда.       Со стороны наверняка выглядит жалко, но Сону абсолютно похуй.       — Что за слёзы? — Пак присаживается на корточки и слепо хватается за чужой подбородок, только вот ему не дают поднять чужую голову, а Сону и вовсе двигается назад, не желая ощущать прикосновений.       Он сосредотачивается на том, какая липкая кожа и как же хочется сходить в душ; умыться от слёз ему хочется ещё больше. Он обращает внимание на боль в ногах, но делает это зря — рядом мелькает чёрно-синяя кожаная куртка и чёрные кроссовки.       — Сону, подними голову, — звучит жёстче, следовательно, Сону лучше послушать сонсэннима, который вроде как зла даже не желает, однако калечит не хуже потери одного из родителей. — Будешь танцевать снова. Отработаешь припев.       — Я хочу отдохнуть.       — Я дам тебе десять минут, если ты поднимаешь голову и посмотришь на меня.       И он доверчиво слушается, поднимая и заплаканные глаза — он едва ли что-то видит перед собой, поэтому и Сонхун кажется расплывчатым пятнистым силуэтом.       — Позорище, — Пак вздыхает и хватается за чужой подбородок основательно, оглядывая покрасневшие щёки. Пальцами второй рукой заботливо (или Сону просто мерещится эта забота) вытирает их и проходится по прикрытым векам. Он почти любуется Ким Сону: слипшиеся ресницы придают взгляду толику милоты, покрасневшие глаза выглядят невероятно красиво, а искривлённые губы просто заставляют смотреть — секунду несколько, но после Сонхун перестаёт это делать. — Умойся, пока отдыхаешь.       Сону едва встаёт на ноги, пошатнувшись, но придерживается за шкафы в зале и шагает на выход. Конечно, чуть позже он срывается на слабый бег, желая как можно скорее оказаться в туалете и пореветь чутка там. Не то чтобы по дороге он этого не делает, просто у него уж очень мало времени — тратит он его с умом, почти не готовым мыслить адекватно.       В небольшое помещение забегает сразу же, хлопнув дверью (в здании компании вряд ли кого-то можно в такой час найти), и подходит к раковине, включая ледяную воду. Руки горят от переизбытка прилившей крови, под рёбрами, почти срезающими слой кожи, тусуется пустота и прижатый к позвоночнику желудок, видавший еду только за скудным завтраком. А что поделать, ведь «бёдра большие, щёки пухлые». Сону коротко усмехается, однако, подняв футболку, видит, насколько похудел с этими диетами, которые только ломают мозг, не делая ни бёдра, ни щёки меньше.       Впрочем, он быстро возвращается, заделывая отросшую мокрую чёлку пятернёй назад и врываясь в зал без стука, прекрасно понимая, что никого, кроме Сонхуна, здесь быть не может. Тот лишь неизменно сидит на этом несчастном стуле, удобно развалившись, и сквозь зеркало провожает Сону до середины площадки, позволяя собраться с мыслями.       — С припева, — говорит тихо и сразу же включает музыку, но с самого начала. То ли издевается, то ли подкрепляет ненужное знание чужой лирики, то ли вынуждает давиться песней — Сону скоро окатит приступ тошноты, хотя выплёвывать ему нечего.       Как только нужная мелодия перед первой частью припева начинается, Сону трясёт конечностями и головой, чтобы прийти в себя, а после осторожно делает те движения, которые идут в очереди. Дышит через рот, потому что нос отказывается от этого, и изредка прикрывает его, чтобы сделать вдох. Как только и первая часть подходит к концу, он заметно напрягается (но не лицом), сохраняя мнимое душевное спокойствие.       Снова делает волну телом, проходясь одной ладонью по животу, а после цепляется за чутка спавшие штаны в области паха, вторую руку выводя наверх с выставленным указательным пальцем, мол, один на миллиард. Впрочем, как и гласит лирика.       Остановившаяся музыка не даёт продолжить; сердце при тишине замирает и складывается в карман-обманку на груди.       — Схватись крепче, прям за бедро — тогда это будет в полную ногу, Сону. Попсихуй немного в этой хореографии, перестань быть неженкой.       Сонхун тут же подскакивает с места и становится неизменно за спиной, но в разы ближе, чем раньше. Сону к нему не поворачивается, тупо смотря на выглядывающую часть головы из-за собственного плеча, — разница в росте у них присутствует.       — Сделай снова, но медленно.       Сону повторяет движение — Сонхун смотрит на него через зеркало, а после касается ладонью мокрых лопаток.       — Спину прямо, — тихо велит прям над самым ухом, прижимаясь телом к Сону и заставляя того натянуться, как струна. Даже дрожащие колени теперь держат юношу хорошо. — Веди рукой.       Сону чувствует себя чёртовой марионеткой, в сотый раз беспрекословно слушаясь сонсэннима, и всё же ведёт рукой так, как нужно, а после ощущает на ней чужую, якобы помогающую. Сонхун медленно доводит руку до самого конца и собственными пальцами плотнее цепляется за кимов пах, оставляя на подопечном лишь задушено приоткрытые губы.       — Что Вы делаете?       — Показываю, как нужно делать.       — Вы можете отпустить, — чуть тише проговаривает Сону, хватаясь за чужую руку в попытках убрать. Не то чтобы это действительно помогает, но Пак ослабляет хватку. Но руку не убирает. — Я понял, как нужно.       Дыхание срывает с тормозов ровно так же, как и ритм сердца, бушующий хлеще моря в штормовое предупреждение. У Сону глаза бегают по отражению, подмечая лёгкую ухмылку на чужих губах, руки начинают подрагивать от мысли, что его касаются там, где приятно. Кажется, к сожалению.       Но Сону мало удивлён, зная наверняка: Пак Сонхун знает любые слабые места и надавит на них тогда, когда будет выгодно ему, когда юноша потеряет самого себя в собственной черепной коробке.       — Я хочу отработать ещё раз, — говорит юноша, пытаясь хоть как-то отвлечь Сонхуна от того жеста, которым он пользуется по сею минуту и даже не краснеет: ему не за что. — Пожалуйста…       — Ты ведь устал.       — Тогда просто уберите руку.       Но Пак ведёт ладонью по внутренней стороне бедра, поглаживая уже нагретое прежде место, и давит второй рукой на чужую грудь, позволяя Сону полностью на него лечь и толком не использовать ноющие ноги.       — У тебя забиты мышцы, нужен массаж.       Вот оно что — просто проверка на здравость тела. Однако Сону напряжён настолько, что ему не составляет труда предательски возбудиться от банальных прикосновений, и Сонхун это чувствует. Едва ли реагирует на это, просто отстраняясь. Теперь юноша чувствует себя неловко и потирает шею ладонью от этого чувства, боясь шевелиться: пах начинает ныть не меньше ног.       — Сможешь отработать снова? Просто боюсь, будет не очень удобно, — с усмешкой.       — Это не смешно.       — Ну почему же?       Сону не отвечает, прикрывая руками созданное не им безобразие, хотя не то чтобы в этом есть смысл. Стыд не пропадает, опаляя щёки алыми пятнами, стояк даже не пытается пройти без помощи.       — Ляг на пол, Сону.       — Зачем?       — Просто сделай то, что я прошу, — велит ему Пак, медленно оказываясь рядом снова и ожидая, когда Сону всё-таки ляжет. Ему, впрочем, ничего не остаётся, поэтому он ложится и подгибает колени, устойчиво поставив ступни на пол.       Мокрая спина заметно прилипает вместе с такой же футболкой, а по позвоночнику проносится ощутимый холодок, вызванный не только этим полом, но чужим взглядом, неизменно сверлящим дырку в груди.       — И?       Ответа не следует — Сонхун просто встаёт перед ним на колени, становясь между чужих ног, и сразу же нависает над ним, удобно устраивая руки возле плеч. Собственным коленом давит на чужой пах, выудив из горла рваный выдох.       — Сонсэнним, что Вы делаете?       — А ты не видишь? Ты ведь большой мальчик уже.       — Я не буду это делать. — Сону не дурак и предположений строить не будет, когда ответ стынет на фарфоровом блюдце. Он действительно понимает, о чём идёт речь, — он и боялся попасть в эту ситуацию, когда проходил прослушивания.       — Я просто хочу предложить помощь, хочу помочь расслабиться.       — Тогда отстаньте от меня! — психует; нервы у него, увы, не железные, а психика уже расшатывается, стоя прямо на краю обрыва. — Это будет лучшей помощью!       — Не ори. — Пак наклоняется чуть ниже, пытаясь вычитать в чужих глазах хоть что-нибудь, помимо знакомого лисьего прищура. — Ты спишь со мной, а за каждую проведённую ночь я буду давать тебе поблажки. Меня не будет рядом два дня на протяжении всех сорока восьми часов. Сможешь спокойно заниматься, общаться с ребятами.       Сону правда боялся услышать это.       Глаза, всё ещё зудящие после слёз, бегают по чужому лицу, заостряя внимание только на лакричных радужках, по цвету никак не отличающихся от зрачка. Темным-темно. Сону не видит ни одной эмоции — видит разве что поблёскивающий свет, быстро прячущийся обратно в закрома.       — Хорошо, — он соглашается отчаянно, желая отвязаться от сонсэннима хотя бы на пару дней. Эти два дня наверняка спасут его, раненого и покалеченного, помогут прийти в себя, в противном случае он будет на пожизненном контроле у этого человека, которого таковым считать очень тяжело.       Несмотря на былой страх, воспользоваться собственным телом ради такого предложения уже даже не жалко — так сделать даже хочется.       Ему хочется скинуть оковы и попробовать на вкус свободу — хотя бы немного лизнуть языком, чтобы убедиться в том, что она лучше вечного контроля и попыток слепить из него идеального айдола.       — Но у меня тоже будут условия.       — Валяй.       — После секса я не остаюсь и уезжаю в общежитие. Или уезжаете Вы, — начинает Сону, шмыгнув носом. — И мы не целуемся. Ни при каких условиях.       — Я буду первым у тебя?       — Нет, но целоваться с Вами я не буду.       Сонхун коротко усмехается. Сону лишь поджимает губы и уже не знает, куда себя деть: ему всё равно не убежать. Он будет платить за свободу — оплата начинается, когда чужие руки скользят по влажному торсу, задирая футболку, и касаются рёбер, а губы ложатся на шею. Пак не давит на кожу, замечая болезненное её состояние, мягко ведёт длинными пальцами ниже и добирается до кромки штанов.       У Сону в голове пустота с примесью мнимого наслаждения, в животе — бурлящее не первое время возбуждение и желчь. Он едва может сосредоточиться на многочисленных прикосновениях, но как только они перерастают в нечто приятное, ему удаётся справится с мысленной тошнотой. Чужие руки ласкают не хуже собственных.

***

      Сону пробует двухдневную свободу на вкус — она приятная, с привкусом лимонной горечи и сладкого зефира. На его лице почти впервые появляется улыбка, когда он тренируется в зале один, без чужого присмотра, когда лёгкие горят умеренно, а не разрываются от беспомощности. Он почти счастлив.       С ребятами из группы он тоже проводит больше времени, втираясь в доверии в качестве хёна и того самого примера для подражания. Пусть он и не лидер, танцевальными практиками руководит самостоятельно и позволяет парням отдыхать столько, сколько нужно. Он к ним добр — в ответ это добро ему прилетает благодарственными объятьями и словами.       Ему даже дышать легче.       Но эти два дня проходят быстро — Сонхун пишет о том, что Киму стоит приехать, и кидает адрес. Ослушаться никак нельзя, но юноша и не собирается — он просто едет туда, где его ждут, и делает то, о чём просят. Перед сексом Сонхун предлагает выпить, но Сону категорично отказывается: алкоголь на пустой желудок — не лучшая идея. Ну, и ничего иного не происходит — всё так же, как и было в хореографическом зале. Те же касания, те же поцелуи и тот же приятный аромат цитрусовых вперемешку с пряностями. Сону зацикливается на нём, когда его растягивают, когда его трахают и когда после ему помогают вытереться влажным полотенцем.       И не то чтобы что-то меняется в последующие дни: всё слишком циклично.       Сону платит телом за два глотка свободы, не особо-то и жалея и вполне довольствуясь проведённым временем. После изнурительных тренировок с группой это даже как-то расслабляет и приводит тело в тонус. Ему нравится (или же ему стоит поставить оценку «нейтрально») секс с Сонхуном, но не сам Сонхун — это исключено, потому что он знает, каким он бывает и как может относится к окружающим.       Однако ему не нравится врать, а врёт он младшеньким часто, отказываясь тренироваться вместе или просто проводить время. Он отказывает Ли Дживону в походе в кафешку с уличной едой, оправдываясь тем, что планировал позаниматься одиночным вокалом перед сном, — и как только он уходит в небольшую студию, длинные пальцы хватают его запястье, а чужое тело прижимает к стене. И, увы, Сону совсем не поёт — разве что тихо стонет, боясь быть пойманным.       Чуть позже он отказывает Ян Чонвону в повторе дебютной хореографии, ссылаясь на плохое самочувствие. На деле же, конечно, в собственной комнате общежития ему чертовски хорошо, как ни крути, — Сонхун старается. И так получается, что Ким отказывается от многочисленных посиделок с группой, ища тысячу и одну причину, чтобы не обидеть ребят, хотя они наверняка подозревают что-то неладное в этом.       И Сону вполне благородно жертвует своей свободой ради сохранения тепла между парнями, а следующую неделю остаётся без секса, но с новой душевной травмой и диким перенапряжением. Его, как старшего, мучают больше всего, корят больше всего за мелкие ошибки, а младшие сразу же бегут успокаивать. Им всё равно на обиды, когда Сону страдает и берёт весь удар по группе на одного себя.       Время идёт быстро, пусть и однообразно (Сону уже насчитал восемь встреч с Сонхуном). Послезавтра — уже долгожданный дебют, о котором Сону и вовсе забывает: его дебют ассоциируется разве что с большой постелью, крепким телом с татуировками каких-то ветвей на груди и с ароматом глинтвейна. Вся его карьера будет такой же — никто ничего менять не собирается.       Но сейчас он собирает рюкзак, кинув сменную одежду, и приводит себя в порядок после душа и растяжки — Сонхун велел, сказав, что времени у него не много. Зачёсывает волосы назад, открывая лоб и примеряя подобную причёску, однако останавливается на классике и слегка подкручивает отросшую чёлку, чтобы та не лезла в глаза. Макияж не наносит, не находя в этом смысл, и надевает длинные шорты, прикрывающие колени, и толстовку — на улице сносная погода, замёрзнуть не успеет.       В такси едет по уже родному адресу, слушает радио в машине: оставил наушники в комнате, и просто болтает ногой в такт разным мелодиям. Едет минут семь, а после платит за проезд и прощается с водителем, поблагодарив за поездку. Впрочем, на этом его щедрость заканчивается, поэтому в квартиру Сонхуна, ключи от которой давно лежат в кармане, он шагает без особого энтузиазма. Не то чтобы он когда-то был рад там появиться.       Закрыв за собой дверь, тут же стягивает кеды и скидывает рюкзак на тумбу. Прислушивается, но не слышит никаких шумов, хотя обычно мужчина сразу же выходит встречать. Приглядывается, но в гостиной не обнаруживает никого. Странно.       — Пак Сонхун! — зовёт, но в ответ получает разве что лёгкое эхо от пустоты.       Сону проходит внутрь, словно живёт здесь (конечно, просто бывает часто), и оббегает все комнаты, чтобы убедиться, что он здесь действительно один. Внутри зарождается неприятное чувство тревоги, а пальцы беспричинно вздрагивают — да, ему свойственно волноваться, но он понимает, что за Пак Сонхуна точно не стоит. Ему должно быть ровным счётом всё равно.       Берёт телефон в руки, набирает практически единственный номер в контактах и очень ждёт объяснений.       — Ты уже у меня?       — Да.       — Подожди ещё минут пять, я скоро приеду.       Звонок не даёт ничего информативного, но Сону и этого достаточно. Он убегает в спальню и просто плюхается на большую, заправленную тёмно-синим покрывалом кровать спиной. Улыбка почему-то оказывается на губах, а ткань чуть холодит открытые фрагменты кожи. Он чувствует, как безостановочно тонет в болоте, но забивает на это болт только потому, что мягкий матрас приятно ощущается всем телом. Ему для счастья больше ничего и не нужно. Он даже толком не думает о дебюте (мысли о нём не радуют) — думает только о том, как будет экстренно лечить синяки на рёбрах, чтобы не выйти на сцену вместе с ними, чтобы не опозориться перед фанатами.       Хлопнувшая дверь в спальню прерывает поток мыслей. Юноша поднимает голову и рефлекторно собирается клубочек, смотря на Сонхуна — сегодня у него новая причёска: чёлка покороче, да и теперь цвет совсем тёмный; ему идёт. На туловище красуются белая майка (или футболка — Сону едва ли может разобрать из-за многослойности образа), пятнистая рубашка и фиолетовый кардиган; на ногах — бежевые джинсы. Сонхун выглядит милее, чем когда-либо прежде, но здесь очевидно: образ ему подобрали стилисты. Он ведь торопится куда-то.       — Как тебе эта неделька?       — Ужасно, — отзывается Сону, обнимая колени и ощущая вес чужого тела на матрасе. Пак не лезет — просто присаживается на край и смотрит в зеркало на чёрный комочек, сидящий на кровати. — Зато я провёл время с ребятами. Мне легче.       — Я рад. Скоро же дебют, кстати. Ждёшь?       — Нет. Почему мы вообще говорим об этом? Разве я приехал ради этого?       — Нет, конечно, не ради этого, — мужской голос звучит очень уставше, однако Сонхун всё равно двигается по кровати и тянется за чужие ноги, вытягивая юношу на постели. — Раздевайся.       — А ты не торопишься?       Да, ранее было утверждено, что при встрече и в постели никаких формальностей, при других — никаких «ты». Сону не смог привыкнуть сразу, но сейчас оно просто как-то прижилось.       — Менеджер отменил сегодняшнюю встречу. Я опоздал к тебе, потому что ругался на неорганизованность. — Стягивает кардиган, избавляется от рубашки и остаётся в майке, сквозь широкое горло которой прорастают чёрные ветви татуировки.       Сону никак не реагирует ни на раздражительность мужчины, ни на его короткую жалобу, ни на полюбившееся тату, которое он в привычке обязательно очертит кончиками пальцев. Он просто раздевается, снимая толстовку и футболку, лениво стягивает шорты, но остаётся в белье и двигается ближе к Сонхуну — страха перед ним будто уже совсем нет. Без разрешения забирается на крепкие бёдра и укладывает руки на прохладные плечи, коротко улыбнувшись уголками губ. Но в остальном его лицо статично — мимика едва ли реагирует на мужчину.       Сонхун, ухмыльнувшись, тут же касается языком бледной груди, очерчивая витиеватые узоры, а после облизывает бусины сосков, прикусывая зубами. Сону не в восторге от подобных ласк, но начать с чего-то нужно. Далее чужие губы выстраивают себе дорожку до шеи, осторожно пощипывая и целуя едва ли не каждый миллиметр кожи, пропахшей мятой и клубничным зефиром.       — Я видел фотографии из фотобуков, — произносит над ухом и оставляет рядом невесомое прикосновение пальцами, убирая короткие пряди. — Ты выглядишь очень хорошо.       — Нуны постарались, — имеет в виду стилистов, но себя в заслуги не ставит. Внешность собственная кажется уродливой по одной просто причине — его так приучили; приучили ненавидеть и достигать идеала, только вот рамки никакие не установили.       — Ты и без одежды, и без макияжа выглядишь очень хорошо, Сону-я. — Поцелуи лимонной бабочкой порхают по линии челюсти, а после снова остаются на шее, покрытой тонким слоем мурашек — едва заметных, но губами ощутимых. У Сону заметная реакция на то, что приятно, поэтому Сонхун знает, что делает.       Это девятая их встреча — уже грех не запомнить.       Чужие руки придерживают за ягодицы, осторожно исследуя их мякоть пальцами снова и приподнимая край белья, чтобы полностью почувствовать юношеские изгибы. Сону же опрокидывает голову назад, рвано выдохнув, и крепче хватается за крепкие плечи — в голове же всплывает едва ли не гениальная идея, от которой сводит живот приятным спазмом. Ему почему-то нравится.       Когда Сонхун отрывается от тела, оставив на лице почти незаметную улыбку, Сону делает волну телом, проезжается по жаждущему ласк паху и осторожно ведёт рукой по собственному телу, обращая чужое внимание.       — Кажется, ты просил схватиться покрепче, — шепчет он, осторожно хватаясь за светлые джинсы, натянутые возбуждением. Пальцами находит очертания плоти даже сквозь плотную ткань, надавливает на них и получает приятный на слух гортанный рык; грудью не прижимается к чужой, но чутка сокращает расстояние между телами.       — Негодник, — с тяжёлым вздохом. Сонхун перехватывает чужую руку, укладывая её обратно на своё плечо, а после хватается за светлую ткань чужого белья и стягивает до тех пор, пока это возможно в их положении. Налитый кровью член почти бьётся о чужой живот, пачкая его смазкой. — Мстишь мне?       — Этого недостаточно для мести. Я бы убил, если бы мстил тебе, — признаётся в абсолютной правде, не пытаясь её скрывать. Ему всё равно на этого человека, какие бы вещи их ни связывали.       Сону почему-то не раз об этом задумывался — впрочем, задумывается и сейчас, когда его хрупкое тело опрокидывают на матрас, раскрывают давно исхудавшие бёдра и впиваются в бледную кожу длинными пальцами. На этой коже мгновенно расцветают покраснения, которые Сонхун никогда не целует и не ласкает.       Сону хочет быть в уверен в том, что ему просто стыдно за ещё одно сломанное юношеское тело.       Кости неприятно ноют, а следы от прикосновений горят, будто самые настоящие ожоги, но резко проникшая в тёплое, растянутое нутро плоть избавляет от этих ощущений моментально — основательные толчки провоцируют живот приятно болеть от патоки, болтающейся в желудке, а попадание по простате вызывает только скулёж, едва ли схожий со стонами. Но Сону только так способен выразить своё отношение к сексу — ему вроде как приятно, и он не скрывает этот факт.       Сонхун почти не целует (за каким-то редким исключением) во время секса — поцелуями он только расслабляет в самом начале и даёт мнимую надежду на то, что нежности в его действиях нет передела. Сонхун твёрд — с каждым новым толчком доказывает это юноше, который едва ли остаётся в живых после такого. Впрочем, у Сону есть, на что отвлекаться.       У Сону перед глазами звёзды — их очень много, глаза едва ли успевают заметить все. Но они все красивые, несмотря на разную степень яркости, — для Сону нет ничего лучше, чем звёзды. Они расплываются дымкой, когда под веками щиплет, а слёзы лениво плывут по щекам и вискам, пачкая солью подушку. Сону вряд ли объяснит себе эту реакцию, но физически ему точно не больно.