to be popular.

      Дебют (пусть ещё и не совсем официально) — и Сону не верит глазам, когда стоит на сцене, держит классический микрофон с фиолетовой окантовкой и видит настоящих фанатов. Он с ними разговаривает, общается и с ребятами из группы; приятное тепло от прожекторов пробегает по плечам. Мысль о том, что он едва ли не зря по сей день проходит через всё дерьмо, даже слегка радует. Ему приятно внимание от фанов, однако в груди побаливает раненое сердце.       Шоукейс обещает быть вполне себе интересным: ребята эксклюзивно исполнят заглавную песню мини-альбома, споют одну лирическую и снова пообщаются почти в свободном доступе с теми, кто поддерживает их до сих пор. Но перед первым выступлением Сону едва ли не ловит паничку — боится сделать ошибку и получить за это уже позже, когда будет свободен. Он, сидя в незаметном углу гримёрки, дышит, самостоятельно считает до трёх и обнимает себя за плечи — пытается успокоиться до тех пор, пока не вернутся младшие.       Им нельзя это видеть. Знать причину такого состояния — тем более.       Нуны-феи порхают по небольшой комнатке и убирают лишнюю одежду, оказавшуюся на спинках многочисленных стульев; вынимают из-за пазух волшебные инструменты в виде различных кистей и торопятся подправить макияж. Юношеские веки — все до едина — темнеют благодаря тёмно-шоколадным теням, а чёрные дымчатые стрелки подчёркивают хитрость глаз каждого парня.       Сону теперь и вовсе выглядит, как лис.       Мягкая кисть ложится на впалые щёки — и Сону очень надеется, что Сонхун доволен таким болезненным результатом, — оставляя после себя матовые пятна от пудры. Небольшая щёточка небрежно зачёсывает брови для большей выразительности — это очень сочетается с концептом заглавной песни.       Впрочем, и образ подобран отлично — красные шёлковые рубашки, сшитые из одной ткани, но все разных фасонов. Сону, как самому старшему, выдают ту, что под низом не имеет чёрной майки, и ту, которая вяжется на шее бантом, оставляя треугольный вырез. Сону в восторге, на самом-то деле, пусть и не очень уверен в том, что ему стоит показывать своё подобие пресса. Но больше выбора и не остаётся.       Когда к затылку крепят пластиковый ободок от микрофона, руки начинают мёрзнуть — Сону надеется, что его не будет лихорадить на сцене, иначе он подведёт всех и каждого. В зеркало он смотрится мельком и только для того, чтобы выровнять микрофон по губам, на ягодицах поправляет остальную его составляющую и, прыгнув пару раз, убеждается, что она вполне надёжно закреплена.       На сцену выходит спокойно, перед этим наобнимавшись с Киёном — одним из тактильных участников, а ещё и макнэ группы. Но как только надоевшее начало песни звучит в помещении, в котором свет чутка приглушён для создания более интимной атмосферы, Сону готов падать на колени от усталости — одни лишь воспоминания о тренировках вызывают это чувство.       Однако, несмотря на всё дерьмовое, он справляется отлично и почему-то среди толпы чувствует на себе тот взгляд, от которого всё ещё пытается бежать даже в собственных кошмарах. Каждые движения сопровождаются этим чёртовым взглядом, а голос просто-напросто намерен сорваться на высоких нотах, идущих ближе к концу.       Но Сону держится молодцом.       Финальная позиция не заставляет себя долго ждать, чему он несказанно рад, поэтому руки заметно опускаются, разъярённое резкостью дыхание принимается восстанавливаться, а горло — отдыхать. В голове гудит от аппаратуры и шума в зале, где неизменно плывут фанаты. Сону едва ли кого-то различает среди однообразной кашицы людей — видит только цветные пятна и радуется этому.       Мальчики выходят на небольшой поклон, пусть и не прощаются со зрителями, берутся за руки и кланяются, как бы, скорее, благодаря всех за присутствие и поддержку. Сону поджимает губы, как только слышит тихий всхлип где-то со стороны — макнэ плачет. И сам Киён объясняет это переполненностью радости, пределы которой просто-напросто нескончаемы, но продолжает вытирать щёки и говорить, что всё в порядке.       Лидер же отвлекается на фанатов, прежде упросив остальных помочь младшему и остановить его слёзы, иначе от макияжа останется лишь чёрная, поплывшая дымка на глазах. Он разговаривает с ними, что-то спрашивает, получая хоровые ответы, а после смеётся и переключается на группу — им ещё переодеваться.       В целом, обстановка даже радует — Сону изредка улыбается, когда того действительно желает раззадоренная душа, и говорит хорошо постаравшимся ребятам приятные слова, стараясь подбодрить. Он носится от одного мембера к другому с бумажными полотенцами в руках, прикладывая их к влажным участкам тела, и просто помогает расслабиться. Нервы почему-то так и не становятся железными.       И кажется, Сону — единственный, кто не плачет под самый конец шоукейса и прощается с фанатами даже с неким облегчением. Мгновенно с плеч падает весь груз. Дышится даже легче, когда все уходят со сцены в гримёрку и полностью расчехляются, выдавая все свои костюмы нунам-волшебницам, а микрофоны — важным мужчинам, отвечающим за всю аппаратуру.       Сону облачается в плотную толстовку, перед этим насухо вытерев тело выданным полотенцем, и в тёплые штаны, боясь заболеть перед продвижением дебюта. Когда надевает ботинки, ощущает в ноге, в области щиколотки, фантомную боль, но смахивает всё на передозировку тренировок; мол, скоро пройдёт.       Впервые, кажется, со всей усталостью он отправляется в общежитие и даже не получает намёков от обычно жаждущего Сонхуна на то, что ему стоит свернуть к нему в квартиру или вроде того. Но он получает какие-то сообщения, которые как-то затрагивают никогда не существовавший интерес.

«сонсэнним»

сонсэнним [15:54]: Ты большой молодец, хорошо постарался Я был на шоукейсе, и ты меня очень порадовал, Сону Отдохни сегодня и наберись сил на вечернюю тренировку. Сегодня у тебя индивидуальная       Сону никак не радуется при виде сообщений и никак не отвечает, просто блокируя телефон и усаживаясь в машину, поджидавшую всю группу у чёрного входа. Фанатов на сегодня достаточно, человеческого внимания — тем более.       Уже в общежитии Сону принимает горячеватый душ: массирует больную ногу, пока сидит в ванне, и тупо глазеет на белую окантовку этой ванны, принимая удар капель головой. Отросшие волосы лезут в глаза, но он никак их не убирает — упорно игнорирует до тех пор, пока веки не начинает покалывать от мешающихся волос.       После душа просто валяется на кровати, пытаясь осмыслить то, зачем он всё это делает. Раненное фантомной пулей сердце всё так же ноет и периодически кричит, намереваясь сломать рёбра после ещё одной эмоциональной бомбы. Мысли плавно перетекают в будущую тренировку, которая по всем канонам обязана закончиться сексом: либо в самом зале, либо в одном из помещений «staff only», либо в комнате общежития, куда шагать далеко не нужно.       Сону надеется, что эти каноны умеют подвергаться изменениям, и молится на нормальный сон перед следующим днём.

***

      — Стой, сделай ещё раз. — Сонхун сегодня спокойнее бушующего моря — конечно, на удивление. И у Сону даже есть желание делать то, что от него просят. На фоне тихонько играет та песня, под которую он тренируется, и пока даже не режет слух, что тоже удивительно.       Сегодня день своеобразных открытий и прорывов якобы в лучшую жизнь.       — Вот, лучше. Давай соединять с вокалом.       И Сону послушно поёт, выполняя простые движения, которые не заставляют брать в лёгкие столько воздуха, сколько туда обычно не помещается. Ему спокойно — ровный вокал об этом говорит. Мягкий голос приятно струится по хореографическому залу даже без микрофона, изредка поскрипывают кеды-конверсы, выбранные по случаю повреждённой ноги, доставляющей дискомфорт.       — Голос должен быть стабильным на переходах, Сону. Не успеваешь перестроиться, хотя у тебя есть пару секунд. Этого достаточно для тебя, — как-то особенно выделяет последние два слова, как бы пытаясь между делом похвалить. Не то чтобы Сону силится различать наставление и похвалу, поэтому приятные ощущения в груди не рождаются — только умирают.       Кулак, играющий роль микрофона, уже мокрый, но расслабляться рано — опции «отдохнуть» не будет существовать ещё добрые десять минут, а там уже законный перерыв, о котором они договорились ранее.       И вот когда этот перерыв с долгожданным «можешь отдохнуть» наступает, Сону несётся в туалет, чтобы умыться и привести себя хотя бы в подобие порядка. Возвращается так же быстро, боясь потерять драгоценные минуты покоя, а после открывает бутылку воды — да, ему явно не стоит так делать при Сонхуне, но желание пить, увы, выше, чем былые строгие взгляды. И он, пожираемый явно недобрым взглядом, нагло пьёт и даже садится на пол, не боясь получить пиздюлей за это.       Впрочем, Сону уже ничего не боится.       В голове уже который день зреют вопросы — много вопросов, ответы на которые очень хочется получить. И Сону, поддаваясь напору их множества, отставляет бутылку в сторону и осторожно прослеживает через отражение неспешные шаги. Сонхун его не замечает — видимо, тоже о чём-то думает.       — Господин Пак, — непривычно, однако Сонхун окликается и обращает внимание на поблёскивающие в зеркале глаза.       — Что такое? Хочешь продолжить?       — Хотел спросить.       — Валяй.       Сонхун, наконец, останавливается и смотрит так, будто планирует отругать за то, что Ким продолжает сидеть после нагрузки на ноги, но лицо у него спокойное и едва ли меняется под натиском эмоций.       — Зачем Вы это делаете? — видит чужое непонимание. — Ну, занимаетесь со мной, продолжаете находиться рядом в любой ситуации и контролировать мои шаги. Зачем?       — Хочу, чтобы ты был лучшим. Мне важно знать, что я не зря вкладываю деньги в группу и добиваюсь её продвижения. Вы дебютировали и пользуетесь вполне хорошей популярностью среди новичков поколения.       — Но почему я? Почему не Вон или… Джимин? Почему я? — голос болезненно вздрагивает, а в горле комом застревает ещё одно (из тысячи таких же) «почему». Сону тут же берётся за бутылку с водой.       — Потому что… так вышло. Ты не справлялся, и мне сказали что-то сделать с этим. Деньги не исправили бы твои постоянные косяки, а репутацию портить мальчикам я бы не дал. Да и так вышло, что я не смог отказать компании в помощи. Я хотел, чтобы ты дебютировал. Чтобы исполнил свою мечту, — говорит тише, будто боясь быть услышанным, однако в здании снова едва ли можно кого-то найти (если не брать охранников и людей, занимающихся бумажками). — Я не мог погубить нового айдола, у которого глаза на тренировках горели, у которого ангельский голос, буквально способный гипнотизировать.       — Откуда такое желание? Зачем?       Сонхун медлит и не отвечает, позволяя Сону самому откопать тысячу и одну причину такого поступка, который выливается в нечто по сей день дерьмовое и явно не лучшее. Только вот Сону продолжает не понимать принципа работы и помощи со стороны сонсэннима.       — Как много вопросов, — цедит сквозь зубы и облокачивается бёдрами на тумбу с ноутбуком, оказываясь напротив юноши. Глаза в глаза, но это никакого эффекта не производит ни на одного, ни на второго. — Я был трейни.       Сону лишь удивлённо приподнимает брови и приоткрывает рот в едва заметной «о».       — У нас должно было быть трио. По крайней мере, был подобный концепт или что-то типа того. Я был старшим, поэтому подавал пример, — меня так воспитали с подросткового возраста. Но в какой-то момент я заболел, хотя продолжал ходить на тренировки. Да, было хуёво тогда, — ругается; очевидно, Сону трогает его душу, прощупывая болевые точки и находя те, которые по-прежнему кровоточат, едва ли успев зажить. — Потом я сломал ногу и меня отстранили. — Пак задирает штанину и показывает белый с красноватой окантовкой шрам на голени (Сону никогда его не замечал). — Ну, в плане совсем, выгнали из компании, потому что смысла ждать моего выздоровления не было. Наша группа распалась, так и не дебютировав. Однако парни, оба, сейчас в соло, и я за них рад.       — Завидуете?       — Злюсь.       Гуляющие будто от волнения желваки и нахмуренные брови выдают его.       — Мне бы тоже было обидно видеть ребят на экране телевизора без меня. Но я с ними и не знаю, как себя чувствовать. Ладно, мы не обо мне, — Сону не даёт завершать свои мысли, боясь обнажать сердце полностью. Обнажённого тела, которое Сонхун неизменно видит раз в два дня, достаточно для их близости. — А песню помните? Хорео?       — Всё помню. Я ночами репетировал, когда зал был свободен. Да и так получилось, что эта песня оказалась в дебютном альбоме одного из парней. Думаю, ты её слышал.       И Сонхун подходит к ноутбуку, намереваясь найти ту песню, о которой говорил: вбивает название, включает трек без клипа и ждёт, когда пройдёт реклама. Сам занимает почти центр перед зеркалом и трясёт конечностями, пытаясь создать хоть какой-нибудь разогрев для тела.       Он правда начинает танцевать, как только музыка включается, а губами проговаривает давно выученную лирику, успевая использовать мимику — всё наверняка заученно и просто тупо лежит на подкорке сознания бессмысленным воспоминанием. Резкие движения сменяются плавными — Сону следит, не отрываясь взгляда от такого зрелища, и лишь восхищённо улыбается уголками губ.       Однако, несмотря на возникшее в груди положительное чувство к этому человеку, сожаления Сону найти в себе не может — все три минуты песни он пытается это сделать, но, увы, бессилен перед кипой отрицательных эмоций, зародившихся при виде Пак Сонхуна.       Когда сонсэнним падает перед ним на колени, неизменно выполняя завораживающие элементы, Сону прикрывает ладонью рот: боится выдать свою улыбку, которую Сонхун может заметить лишь тогда, когда наблюдает со стороны. С ним Сону не улыбается.       Заканчивает он так же резко, как и начал. Сону ему легонько аплодирует, боясь разбаловать, и кивает головой, мол, Вы отлично справились.       — А нога как?       — Не беспокоит практически. Иногда чувствую тянущую боль у шрама, а в остальном — в порядке, — говорит тихо, набирая в лёгкие больше воздуха, которого почему-то стало в разы меньше. Духота стягивает виски мигренью, однако Сонхун не обращает на это внимание и просто осматривает Сону, всё так же сидящего на полу в забавной позе.

***

      Неделя промоушена начинается размеренно и даже приятно — Сону замечает за собой, что почти расцветает при каждом выступлении с поднадоевшей песней. Однако его точно спасают взаимодействия с ребятами, которые создают особую атмосферу внутри группы.       Кажется, ранее солнечный Сону теперь отвечает за мрачность и тоску.       Когда проходит третья предварительная запись шоу, Сону чувствует себя подавлено, словно ощущая при этом нечто такое, что должно добить за сегодня. И, к сожалению, именно так и происходит, когда со стороны телефона, лежащего на столике с кипой косметики, слышатся уведомления. Но он его не сразу берёт, решая, что ему стоит отдохнуть после ещё одного выступления.       Махровым полотенцем вытирает шею и скулы, с которых в нереальном объёме течёт пот, а после переходит к животу, сегодня окончательно открытому объёмным топом. Конечно, воплей от фанатов было много по такому случаю — каждый раз, когда топ поднимался, обнажив живот, не находилось и человека, который бы не крикнул.       Растёртые пальцами тени смотрятся на глазах так, словно Сону медленно, но верно становится пандой — и на удивление не самой уродливой. В желудке болезненно урчит, зато видны острые скулы, больше подходящие под приписанный группе концепт.       Людям почему-то нравится видеть бледные, худые лица и точно такие же тела с ногами-спичками, которые сломаются от одного удара в коленную чашечку.       Сону на себя в зеркало смотрит и хочет всё разом прекратить, однако не может: нет ни силы воли, ни прочного стержня изнутри (он сломан диетами), ни возможностей. Он глотает воду из пластиковой бутылки, запивая разве что слюни во рту, и инстинктивно прикрывает уставшие веки.       Напомнив самому себе о том, что сообщения (никакие, конечно) игнорировать нельзя, он ползком подбирается к телефону и лениво снимает блокировку, заходя в чат с Пак Сонхуном.

«сонсэнним»

сонсэнним [18:45]: Сону, мне кажется, нам стоит отметить ваш дебют Твой дебют, в конце концов Предлагаю заехать в ресторан

me [19:02]:

нет

я устал и выгляжу стремно

лучше поесть дома

в вашей квартире как и всгдеа

сонсэнним [19:06]: Тогда я просто закажу еду оттуда Есть пожелания?

me [19:06]:

мне все равно

      Он даже пожимает плечами (пусть и знает, что никто этот жест не видит), правда не зная, что бы хотел съесть — в конце концов, что ему можно съесть и при это не набрать в весе так, что снова появятся щёки и бёдра.       Переодеваясь в нечто комфортное, что взял с собой из сменной одежды, Сону, погружённый в свои мысли, вновь обнимает себя за плечи и не сразу замечает, как одна из нун-волшебниц касается пальцами влажного плеча и просит поторопиться, чтобы не задерживать машину до общаги.       И он собирается быстрее, не в силах возразить мягкому взгляду, и несётся к машине, где уже ждут парни. Каждый, устало вздыхая, страдает фигнёй и просто пытается отдохнуть от привычной суеты, которая закончится только через неделю. Сону разделяет их ощущения; осторожно роняет голову на чонвоново плечо (впрочем, никто и не против) и прикрывает глаза.       Уже в общежитии в душ бежит первым только потому, что у него назначена встреча. Не то чтобы кто-то обговаривал время, но у Сону просто уже выработалась чуйка, которая редко его подводит. Он приходит тогда, когда того желает чужое сердце, и нисколько не мешает обладателю большой кровати.       Растяжку оставляет на Сонхуна: смазка закончилась, и несётся к приехавшей машине такси, натянув на себя первое, что попадается под руку. Рубашка, наспех застёгнутая не на все пуговицы, и какие-то спортивные штаны, не особо подходящие в гамму верха, — не то чтобы это так заботит, ведь Сону знает: его примут любым, потому что нужен он без одежды вовсе.       Перед чужой дверью стоит около пяти минут, как-то не решаясь войти: то ли от непонимания, что им праздновать, то ли от липкого предчувствия, что что-то пойдёт не туда. Сердце заводится так, словно работает небольшой моторчик, и гоняет кровь всюду, кроме кистей рук — они бледнеют и холоднеют. Однако спустя сотню пролетевших в голове мыслей он стучится в дверь и дёргает за ручку — открыто. Заходит осторожно и видит тёплое свечение из гостиной, но основной свет выключен. Остальные комнаты тоже пустуют.       В гостиной сидит Сонхун, разливая по бокалам вино (Сону не так давно рассказывал о предпочтениях в алкоголе, поэтому сейчас видит любимую этикетку на бутылке), и улыбается, когда замечает крадущегося Сону.       — Иди сюда, — подзывает, чтобы избавить юношу от страха или стеснения. На деле же, конечно, Сону не чувствует ничего, кроме этой липкости в груди. Ему не нравится сегодняшний день, если вычесть выступление и короткий сон на плече Чонвона.       Приземляется на диван, рядом с мужчиной, и откидывает рюкзак в сторону, не боясь сломать телефон. Он сразу же хватается за палочки и подцепляет ими листья салата, торчащие из миски.       — Покушай хорошо, ладно?       — А диета?       — Ты сильно похудел, Сону, нужно восполнить вес.       Он больше не спорит: знает, что в этом нет смысла. Просто ест до тех пор, пока крошечный желудок не становится полным, — съедает всего-ничего, чем чутка, но пугает Сонхуна, осторожно поглаживающего коленку. Гладит без подтекста, продолжая есть и пить, — перестаёт так делать, когда Сону залпом выпивает налитое вино, облизывая губы. На его лице красуется своеобразная гримаса, однако на губах плывёт слабая улыбка: нравится. Он давно не выпивал — не то чтобы кто-то ему разрешал это делать, ведь слежка за ним одним постоянная.       — Я не растянут, — говорит в какой-то рандомный момент, откладывая палочки в сторону и глядя на Сонхуна. При слабом освещении в виде свечей пустые глаза блестят, веки редко прикрываются, а ресницы чутка подрагивают.       — Ничего страшного, — отвечает почему-то шёпотом; прохладные пальцы ложатся на щеку, осторожно поглаживая и лаская мягкую кожу, увлажнённую перед выходом кремом. — Исправим. Или хочешь сам? Я дам тебе время.       — Мне всё равно.       И ведь действительно, Сону не горит желанием что-либо делать — хочется просто поспать перед завтрашней записью. Или залипнуть на видео с другими айдолами, которые за спинами имеют огромный мешок с опытом. Или хотя бы заняться чем-то полезным для собственного же ума, ведь школа — пройденный год назад этап.       Рука Сонхуна ложится на бедро, призывая подвинуться чуть ближе, — Сону послушно делает то, что ему велят, и устало вздыхает, усаживаясь на чужие колени. Ему позволено так делать, однако есть какой-никакой риск быть отшлёпанным или вроде того. Не то чтобы это меняет сути дела, потому что Сону нравится такая поза — здесь никто не посмеет его пожелания осудить.       — Хочешь начать?       — Боюсь уснуть до того, как мы начнём, — отвечает шёпотом и хватается за чужие плечи, мягко массируя их пальцами. Сонхун придерживает его за ягодицы и устраивается на диване удобнее, двигаясь чуть ближе к спинке. Однако его пальцы быстро оказываются на рубашке, ловко убирая с каждой пуговицы тканевую петлю.       Кто бы с шеи Сону убрал эту петлю или хотя бы помог избавиться от желания быть в этой петле.       Кимовы губы как-то рефлекторно ложатся на чужую щёку, будто заранее пытаясь задобрить, и оставляют прохладные поцелуи, перемешанные с винным привкусом. Мужчина стягивает с хрупкого тела рубашку, обнимает за талию и легко уворачивается от ласки, осторожно прикусывая ключицу — на ней мгновенно краснеет оставленный след, пусть и не превращается в синяк. Кожа у Сону нежная, истерзанная нехваткой витаминов, тонкая совсем — просвечивает, каждую венку видно.       Кожа эта горит от каждого прикосновения, но Сону попросту не знает, как себя чувствовать: наслаждаться или пытаться не выплюнуть подобие ужина. Но он касается в ответ, стараясь придать этим прикосновениям хотя бы частичку чувств, которые сам испытать не может. Он нежен по отношению к Сонхуну, пусть и не получает того же в ответ.       Чужая рубашка отлетает туда же, где и лежит кимова, а излюбленные татуировки на крепкой груди обрисовываются пальцами — стебель, листок, прожилки, снова стебель. Сону следит за очертаниями, словно маленький ребёнок, а после смотрит на чужое лицо — оно сосредоточено на чём-то — на чём-то, что не Сону, сидящий на бёдрах и ласкающий грудь прохладными пальцами.       — Сонхун, — обращает на себя внимание, однако не для того, чтобы продолжить. Ладонь осторожно укладывает на щёку, обнимая пальцами и большим проводя по скуле. Нежно настолько, что в животе бабочки, ранее подохшие от обилия кислоты, оживают и дёргано машут крыльями. — Я хотел сделать тебе подарок. Небольшой, но… нужный, наверное.       — За какие заслуги?       — Ты помог мне, — поджимает губы; благодарить за сломанные словами рёбра совсем не хочется, да и сердце в груди умоляет остановиться: слишком много откровений, слишком много ненужного.       Ладонь оказывается на чужих глазах — Сону чувствует, как подрагивают сонхуновы ресницы. Взгляд расфокусировано гуляет по приоткрытым губам, налитым винным цветом, и виски начинают болеть от головной боли — тянет, но терпимо; Сону терпит, потому что привык. Собственные рефлексы отказываются от тормозов — желание поцеловать вместо всяких слов благодарности возрастает, а собственные губы послушно действуют и ложатся на чужие.       В глазах застывает стекло, заметно и ощутимо превращаясь в слёзы, однако Сону едва ли отстраняется, позволяя чужим губам чутка распухнуть от горячего соприкосновения, а Сонхуну — насладиться моментом, ведь.       — Это первый и последний раз, Сонхун, — шепчет он и почти что захлёбывается в собственных слезах — капают они на чужую грудь, оставляя неприятный ожог.       — Почему поцеловал? И почему ты плачешь? — Чужие пальцы сразу же обрисовывают солёные дорожки по контуру и стирают их с бледных щёк. Делают это ужасно нежно — не хватает сил сопротивляться и просить оставить ласки там, где они остаются обычно.       — Не знаю, — отвечает с трудом сразу на два вопроса, пытаясь сообразить из искривлённых губ хотя бы подобие улыбки. Он пытается оставаться солнечным, каким его провозгласили участники группы, но быстро ломается и обнимает Сонхуна за шею, стыдливо пряча лицо в ней.       Он старается отвлечься от присутствия чужого тела, однако Пак Сонхун везде: гладит по спине, перебирая позвонки так, словно играет на клавишах; делит бешенное сердцебиение с Сону, прижимает к груди и целует дрожащие плечи. Невыносимо даже дышать человеком, которого стоило бы ненавидеть (и Сону охотно пытается это делать), — невыносимо сравнивать цитрусовый аромат с чёртовым домом.