Осатанелая зима

***

Голубой саксонский лес

Снега битого фарфор.

Мир бесцветен, мир белес,

точно извести раствор.

Ты, в коричневом пальто,

я, исчадье распродаж.

Ты — никто, и я — никто.

Вместе мы — почти пейзаж.

***

Зимнее солнце похоже на зеркало. Отражает лужи, грязный и мокрый асфальт, свалявшуюся траву, серые бока ворон и сверкает, сверкает, сверкает, разгоняя светом серые облака-грозди небесного тумана. А ещё совсем не греет. Бесснежные зимы — личное проклятье. Холодно, как в Антарктиде. Табаки как-то в детстве взялся спорить со мной, что там обитают особенные антарктические ежики, и это они на своих колючках приносят снег. Так я потом пол библиотеки перерыл в поисках энциклопедий с этими самыми ежиками. Эх, такой дар убеждения пропадает. Осатанелый мрачный двор, кучи полусгнивших листьев по бокам, вырвиглазная яркость слезшей красной краски на баскетбольных кольцах. Не лучший вид из окна. Чахлый и противный, как провалившийся нос сифилитика. В декабре снегом и не пахло. А вот сыростью и холодом из каждой чуть продуваемой щели — еще как. Приходилось кутать птенчиков в дрянные казенные платки и шали, наполовину съеденные молями. И возле растений постоянно держать включенными лампы, позаимствованные из могильника много лет назад. Они ведь — совсем как люди. Может, даже лучше. Общая радость, вызванная первыми снежными хлопьями, похожими на гигантские перья полярной совы, слышалась в каждом скрипе Дома. "Снег, снег, снег!" — орал Шакал, разъезжая на своем Мустанге с ведром, уже давно наполненным водой, а не чудесными снежинками. И каждый, кто встречался ему на пути, беспременно улыбался. Даже если его окатывало ушатом ледяных брызг, от того, что кое-то слишком резко разворачивал коляску. Все вывалили во двор, стоило только белой перине слегка припорошить асфальт — монстра цивилизации, замуровавшего землю. Кого только не увидишь. Крысята, накинувшиеся на снег, как на чудо света, и принявшиеся сразу пробовать его на вкус, запах и прочие составляющие. Псы, демонстративно скалящиеся в сторону сугробов, и Логи, разбивающие чуть замерзшие лужи в поисках особенно красивых льдинок. Разумеется, отказать птенчикам в удовольствии потрогать, понюхать, облизать первые подарки зимы, я не мог. А за ними, чахоточными, на улице глаз да глаз нужен. Ещё удавятся какой сосулькой, потом проблем не оберёшься. Поэтому тоже приходится выползти на крыльцо, предварительно вооружившись сигаретами. Дым от сигарет зимой — совершенно особенный. Он смешивается с паром, клубится, вылетает невесомыми перьями и мчится навстречу несущимся снежинкам. Губы и нос пощипывает от мороза, а сигара приятно согревает те, чуть-чуть обжигая. Наслаждение — единственное применение жизни. — Запоздали они со снегом в этом году — Слепец возникает на крыльце неожиданно. В прочем, как и всегда. Переминается с ноги на ногу, зарываясь босыми пятками в слой наледи, окутавшей деревянный пол. Как всегда, в одном дранном свитере, джинсах, волочащихся по полу. И, что удивительно, в шапке. — Сфинкс, будь он не ладен — Заметив мою усмешку (черт ее знает, по запаху он их что ли определяет!), поясняет Слепой. Тянется к сигарете. Дружелюбно уступаю затяжку, смакуя оставшееся послевкусие от дыма. — Думает, уши застудишь и вообще перестанешь на него реагировать — Вновь усмехаюсь. Забираю сигарету назад. Где-то впереди слышны вопли Табаки. Мелькает несносная башка Рыжего из-за снега. Летают в воздухе первые снежки. — Приходи вечером в четвертую — Слепой шмыгает носом, вытирая тот рукавом свитера. Смакую мысль о том, как достанется ему от "матери Дома". Последнее время они всё чаще ругаются. — Будем праздновать первый снег — Он должен был бы улыбнуться. Но фарфоровая маска, которая заменяет ему лицо, вовсе не меняется. Медленно, неторопливо, он разворачивается и исчезает в глубинах Дома. Желтый помпон на шапке покачивается в такт его шагов. Вновь перевожу взгляд на двор. Но не вижу перед собой ничего, кроме дальнего края леса, и бесконечного неба. Обернуться бы птицей, и улететь туда — навсегда. Грачи же вот улетают на Юг. И свиристели, и жаворонки, и ласточки, и дрозды. Так почему стервятникам нельзя? Риторические рассуждения прерывает фигура в темном, замаячившая на фоне. Щурюсь, стараясь заставить близорукие желтые глаза выдать максимальное приближение. Такими темпами, одним пенсне скоро не обойдусь. Стареешь, Папа-Стервятник. Фигурой оказывается Ральф. Конечно, кому же еще придет в голову чистить этой огромной лопатой лишь недавно выпавший снег. Странный он, не такой, как остальные. Не боится ни нас, ни Дома — наоборот слушает, контактирует, впитывает все рисунки, надписи, советы, законы-правила-требования-предписи — как губка. И книги читает. Маленький Принц, Гроздья Гнева, Дивный Новый Мир. Бродского. Мои любимые. Невольно цепляюсь взглядом хищных глаз за его силуэт. Широкие плечи в темно-зеленой куртке, под ними, точно знаю, черный свитер и потасканная серая майка. Руки в перчатках ритмично двигаются, откидывая за спину снег. Не налегал бы он так на лопату — еще поясницу надорвет. Красивый, черта с два. И в зрачках — будто черти топятся. Если бы кто знал, спросили у меня: "Как, Стервятник?! Это же — Ральф!". А я бы ответил — " Да, Ральф. И поэтому просто". С ним вообще все — просто. Разговаривать — просто, в шахматы играть — просто, пить чай с кедровой настойкой по вечерам — просто. И целовать в щеку на прощанье, мол, жест красивой жизни — тоже просто. Даже, можно сказать, естественно. Замечтавшись, невольно начинаю улыбаться. Сигарета вновь греет губы, какая по счету — не знаю, без разницы. Уши подмораживает холодом, и голые запястья — тоже. Пора доставать из шкафов колючие свитера и вязанные носки. И ему тоже нужно что-нибудь связать. Чтобы носил, и чтобы все видели и знали, кто подарил. Уже просчитываю в голове примерную схему вязания (нужно как-нибудь изловчиться измерить обхват его плеча), как вдруг в лицо прилетает холодным и мокрым комом снега — вышибает сигарету из губ. Ошеломленный подобной наглостью, отодвигаюсь от перил, набирая полные легкие воздуха и уже собираюсь крикнуть громкое "кто посмел?!". Как вдруг прилетает второй снежок. На этот раз, прямо в переносицу. — Большая Птица выбита! Три очка Королевским Крысам! — Рыжий, в дрянном красном свитере с совокупляющимися оленями, заносит руку с еще одним снежком. Остальные из его банды благоразумно прячут морды за импровизированной стеной — кучей снега. — Стервятник, спасай! Не видишь, без тебя в клочья, на кусочке рвут! А на кону достоинство и честь! — Табаки в синем шарфе, намотанном по самые уши, без разбору пуляет снежками во все стороны. Успевает при этом схватить за подолы куртки Лорда и Курильщика, собравшихся было слинять из снежной битвы. — Ах ты крыса помойная — Скалюсь в сторону зеленых стекол, торчащих из-за кучи, и, отставив трость, спускаюсь в царство снега и хохота. Как по команде, крысы, со всех сторон, начинаю запускать в меня снегом. Падаю на здоровое колено возле голосящего Шакала, хватаю голыми руками снег и швыряю в сторону обидчиков, наплевав на то, что из него вообще-то принято лепить комья. Двор наполняется треском и шумом. Первая снежная битва в году — это вам не шуточное дело. Холодный снег распаляет, жжет душу и кожу на руках. Спрятавшись за двумя большими кучами снега, мы похожи на снайперов. Самые отважные выбегают за кучи прямо на поле, собирая "неразорвавшиеся гранаты" - снежки, попадая под обстрел сразу с обеих сторон. Всем все равно, куда целиться, главное — кинуть подальше, и чтобы жгло под ребрами от предвкушения победы. — Давай вот так, так их! Размажь их, грозная птица! — Табаки, переполненный как всегда эмоциями, аж сваливается в сугроб с коляски. В прочем, передвигаться ему это никак не мешает. Как морской котик, хлопая ластами-варежками, он ползет по снежному морю, перебираясь с спины на спину словно с льдины на льдину. Откуда-то сзади к нам подбираются пару крысят, начиная закидывать оголенные спины льдинами. Курильщик орет, что это против правил, а Табаки толкает его в сугроб. Метаю снежок за снежком, но все никак не могу попасть в зеленые окуляры — волшебные они у него, что ли. Кожу коленок, торчащую из прорезей джинс, жжет от снега. Завтра больная нога покажет мне все, что думает, но какая к черту разница сейчас. Сейчас, когда всё вокруг трясется, летает, кричит, сипит и бурлит, словно гигантский поток из людей. Покрасневшие щеки, носы, яркие заплатки на куртках и вырви глазные шарфы и шапки. В кое-то веки мы, израненные, уставшие, втоптанные в стены и снова воскресшие, пропитанные, отравленные Домом, похожи на детей. И ни в коем случае нельзя этому сопротивляться. Наконец, набрав в покрасневшие руки ком побольше и отбившись от крысят, вновь прицеливаюсь в зеленые окуляры. Рыжий, как бравый полководец, возвышается над своей "горой" и черт знает как умудряется увернуться от всех снежков, летящих в его. Сгорбившись, спрятавшись за кучей снега, выжидаю момент. И вдруг выскакиваю с победоносным хохотом, разгибаясь во весь рост - точно черт за табакерки. Запускаю снегом в его сторону, закрыв от бьющего ветра глаза. Слышится глухой удар, повинуясь моменту кричу, что есть мочи: — Ура, попал! — Вопли, крики и возня вдруг стихают, уступая место могильной тишине. В все том же радостном удивлении распахиваю глаза, все ещё стоя на коленях за кучей снега. — Да ты прям в яблочко — Ральф широким движением ладони смахивает остатки моего снежка с лица и шапки. На секунду распахиваю глаза в немом испуге, от неожиданности плюхаясь на задницу. Кто-рядом выдыхает сакраментальное «Блядь». За мгновение всех, игравших в снежки, словно ветром сдувается. Даже Табаки умудряется залезть в коляску и уехать подальше. Тоже пытаюсь уползти, перебирая руками по снегу. Но меня останавливает чужая широкая ладонь, крепко схватившая за плечо. Стараясь сохранить неизменность лица (конечно, я же каждый день кидаю снегом в лицо любимому воспитателю), поднимаюсь перед ним на ноги. Больная коленка подводит, заставляя громко ойкнуть и едва ли не завалиться на спину - не рассчитал сил. Ральф внимательно осматривает меня с ног до головы. Не то чтобы, я не привык к тщательным осмотрам, но не в таком же виде. Я сейчас — как птенец, вывалившийся из гнезда. Волосы взлохмачены, торчат во все стороны, джинсы и подобие шубы в снегу, весь красный, растормошенный. – У вас…вот тут снег — Сглатываю, поднимаясь на носках и стряхивая льдинки с чужих бровей. Острая необходимость что-нибудь сказать, не держать паузы, выводит меня из строя, заставляя нести и вовсе всяческий бред. – Да я, знаешь ли, заметил – Он хмыкает. Стоит, сложив руки в черных перчатках на груди. На плече лопата, щеки красные то ли от холода, то ли от прилетевшего снежка. И глаза блестящие, хитрые, как у кота. Я между прочим котов люблю. Стоим посреди безлюдного двора, как два идиота. Молчим. Остальные в кустах попрятались, ждут развязки. Или бойни. Он – смеряет меня глазами. Я – с вызовом смотрю в ответ. В конце концов, перед смертью не надышишься. Наконец ему, видно, то ли холодно становится, то ли скучно. Приподнимает руку в перчатке, сминая переносицу. Вот-вот готовлюсь сморозить какую-нибудь из своих фирменных острот, как вдруг на волосы опускается что-то теплое. – Держи, а то застудишься – Ральф поправляет шапку, нахлобученную мне на голову. Темную, короткую. Запах его волос от нее чертовски сильный – аж голова первые пару секунд кружится. – Заболеешь, а в Могильник с тобой кому таскаться – Поясняет он в ответ на мой непонимающий взгляд. Поправляет лопату на плече. – Ещё раз подобное повторится, и угроза «выпороть» претворится в реальность – Последнее он шепчет, наклоняясь к самому моему уху. Его чуть хрипловатый голос заставляет почву уходить из под ног, а тело биться мелкой дрожью. Введя меня в ступор подобными двусмысленными фразами, он удаляется, поправляя короткие волосы. Так и остаюсь стоять, как дурак, посреди снежных развалин, в темной шапке набекрень. Я бы может и пошел куда, только сердце не дает – колотиться, как бешенное, кровь из-за него в голову пульсами отдает. Выводит из оцепенения очередной снежок, прилетевший в шею. – Прямое попадание в сердце очень влюбленной птицы! – Скандирует как всегда чересчур догадливый Табаки, выезжающий из кустов. Следующий за ним Рыжий, опирающийся на поручни коляски, возмущено добавляет: – То есть он его снегом в рожу, а тот подарки дарит! И где ваша хваленная справедливость! — – Да идите вы все в жопу! – Искренне стараюсь не залиться на краской, но предательски близко к коже расположенные сосуды опять подводят меня. Подбираю из под ног комья снега, наотмашь швыряя их в сторону шакала и крысы. Вновь звенит где-то смех. Снежная битва продолжается.