Осатанелая зима

Чем мы дышим — то мы есть,

что мы топчем — в том нам гнить.

Данный вид суть, в нашу честь,

их отказ соединить.

Это — край земли. Конец

геологии; предел.

Место точно под венец

в воздух вытолкнутых тел.

***

Зимнюю ночь от любой другой отличают окна. Бывает, посмотришь на них, — и словно в сказку попал. Страшную. На самом окне мороз узоры нарисовал, будто гвоздем по стеклу, корявые и тонкие, угловато-геометрические линии. Сплошная хаотика. А за ним — темень, непроглядная. Кажется, будто откроешь форточку, и она заползет внутрь мягко освещенной комнаты, затапливая всё на своем пути, погружая в пелену небытия и холодного воздуха. Хорошо хоть в этой комнате батареи работают, и не приходится, как полярнику, кутаться в сто одёжек и каску для надежности. Темнота — не то, чтобы страх, скорее неприятное напряжение от тени свитера на спинке стула, ботинок в углу, покоцанного комода. Чем больше смотришь на них, мучаясь в втором часу ночи от бессонницы, тем сильнее хочется стукнуть трехпалым кулаком по кнопке включателя света. И занять себя. Хоть чем-нибудь. В прочем, сегодня Ральфу это явно не грозит. Кажется, что вырубится он быстрее, чем голова окажется возле подушки. Мысли утекают из головы, словно кто-то разбавил их кипятком или спиртовой настойкой, и медленно капают в кружку с недопитым кофе. Растворимый, горький, дерьмовый кофе. Среди местных «деток» ходят слухи, что в банках из-под него селятся домовые. Отчеты свалились, как снег на голову — ожидаемо, неприятно, мерзко. Составлять их приходилось в начале каждого месяца. Акула трепетно относится к бумажкам, свинья бюрократическая, собирает их — как дракон злато. Из всех бесполезных бумаг, покоящихся в душных пыльных кабинетах дома, можно было б сделать целый танк, — и уехать на нем отсюда к черту. Предварительно стрельнув в акулий кабинет ядром из самых мерзких бумаг, смоченных кофе и слезами. Как дети стреляют бумажными шариками из стержня от ручки в спины ненавистных мучителей-воспитателей. За пару часов идиотские параметры роста-веса и наискучнейшие таблицы успеваемости обучающихся довели стальное терпение Ральфа Первого до температуры кипения. Шея затекла, виски саднили импульсами боли от накопившейся усталости, а гора незаполненных бумажек упорно не желала уменьшаться. Сколько времени он просидел за этой бредятиной — неизвестно. Стрелка наручных часов остановилась еще в районе десяти вечера. Сейчас, по ощущениям, не меньше двенадцати. Да уж, не так он планировал провести сегодняшнюю ночь. Как вообще можно быть таким извергом. И это в день первого снега. У Акулы точно огнетушитель вместо сердца. А ведь занятие на вечер ожидалось, как всегда, приятное. Отчего ноша заполнения зачетов в гордом одиночестве оказалась еще тяжелее. Стервятник радовал его своим посещением уже чуть ли не каждый день, периодически заваливаясь без стука, держа подмышкой шахматную доску и что-то насвистывая себе под нос. Но сегодня прийти, видимо, не пожелал, — словно чувствовал предстоящую пытку бюрократией и хотел вдоволь насладиться, наблюдая со стороны за страданиями Ральфа. С ним, без сомнения, работа шла бы продуктивнее. И не только потому, что Птица мастерски умел подделывать его подчерк, чем бессовестно пользовался и даже не скрывал. А потому что рядом с Стервятником в целом всё становилось лучше. Краше. Веселее. Не потому что играло неоновыми красками на фоне его траурных одежд, скорби и ядреных угольных стрелок. А потому что он умел отвлечь. Умел любой диалог превратить в увлекательную беседу, умел заинтересовать любой бесполезной мелочью, умел его понять — чего вообще никто не мог. Он мог бесстыдно закинуть костлявую лапу на плечо, провести острыми ногтями по шее, похлопать ресницами то ли в нелепом флирте, то ли потому что тушь засыхает. Мог мастерски засыпать аргументами в философских спорах и не понимать простых бытовых вещей. Мог быть ненавидящим и принимающим, быть очаровательным и отталкивающим, быть беспощадным и слишком нежным, мог… В сердце его, ральфовское, залезть мог. И нагло этим воспользовался. Забрался, гад, вскрывая клетку ребер, просто — словно у ребенка конфетку отнимал. А потом подул на лёд, что был вместно большой сердечной, — и та ожила. И теперь Ральфа от него не спасти, не сохранить. Только если слезами скупыми — на крышку гроба. А что, вполне драматично, и сколько смысла — Птице такое по душе. Любить его было, пожалуй, самой дурацкой затеей в жизни Ральфа. Он сам не понял, когда это началось. Никто во всем Доме не понял, даже всевидящий Табаки, даже всезнающий Сфинкс, — ни одна живая душа не могла назвать точную дату, когда Ральф Первый взял и полюбил Стервятника. А это тем временем случилось где-то между разговорами в коридорах, партиями в шахматы, совместной ненавистью к сигаретам с кнопками и разговорами по душам на кухне, чужими светлыми волосами в стоке душевой, поцелуями в щеку на прощание и красноречивыми взглядами. Вероятно, во вторник, когда Птиц, уснув с вечера на его диване, отправился в ванну, а Ральф поймал себя на том, с какой нежностью смотрит на отпечаток чужого лица на подушке. Они могли бы что-то с этим сделать. Он мог бы. Но не знал как. Да и не хотел. Любить его, вчерашнего дёрганного подростка с истерией и злобным взглядом, было так удивительно легко, так естественно. Будто бы так было всегда, будто каждый день, прожитый Ральфом, он неосознанно искал с ним встреч, неумело, слишком по-взрослому, заботился и смотрел с нежностью в глазах. Это не убивало. Но и сильнее не делало. Просто оставалось непоколебимым фактом, постоянно маяча где-то на периферии сознания и напоминая о себе то резким жаром в груди, то очередными сопливыми песенками, всплывающими в голове. Ральф даже решил обсудить это с Стервятником. Не для того, чтобы пришпилить к стенке фактом или, не дай бог, вогнать их самобытные взаимоотношения в какие-либо рамки. Просто, чтобы между ними не было недосказанности. Скрывать подобное от него казалось нечестным. Эта маленькая тайна касалась их обоих, и Птице полагалось знать о ней. Но времени на это в последние дни решительно не хватало. Стерва возился с птенчиками, кутая их от морозов и упаивая чаем от гриппа. Сам он никак не мог отделаться от вороха работы, оставшейся после последнего посещения комиссии, и внезапных поручений Акулы. Их хватало только на короткие диалоги и перекуры возле задней стены. Ральф надеялся, что сегодняшний внезапный жест доброй воли с шапкой к чему-то побудит Птицу, но, видимо, зря… — «Нет, сегодня я ни строчки больше не напишу…» — После череды романтических размышлений Ральф глянул на незаконченную таблицу, едва подавив рвотный рефлекс. Затем сгреб бумаги в кучу, двигая к краю стола, полез руками в карманы в поисках сигарет и собирался закурить. Но тут раздался тихий стук в дверь. — «Явление Христа народу» — Он даже усмехнулся, запихивая пачку назад в карман, с треском поднимаясь и направляясь к двери: — «Даже постучать изволил» — Картина, царящая в коридоре, была до того абсурдна, что Ральф даже приподнял брови в удивлении. Большая Птица, обвязанный, аки древнекитайский монарх, в разноцветные платки с восточным орнаментом, подпоясанный бинтом, балансировал на здоровой ноге, удерживая вторую по-птичьи на весу, и приветливо улыбался. В руках у него помимо трости и цилиндра покоился заимствованный из столовой поднос с двумя потрескавшимися кружками и маленьким чайником. А на голове был собран аккуратный пучок, заделанный с помощью двух огрызков от карандашей. — Позвольте пригласить вас провести вечер в приятной компании во время традиционной чайной церемонии — Отрапортовал Стервятник, едва не заваливаясь на дверной косяк. — Что за боевой костюм? — Ответил вопросом на вопрос Ральф, подхватывая его под локти и принимая поднос с сервизом. — Ханьфу — С готовностью ответил Птица, заходя внутрь комнаты и вешая свои немногочисленные пожитки. — Куда тьфу? — Машинально переспросил Ральф. После многочасового заполнение однотипных бумажек воспринимать иностранные слова мозг отказывался. Идеальным местом для подноса оказался письменный стол, заботливо устеленный скатертью из отчетов. — На ваше знание азиатской культуры, очевидно — Стервятник насупился, бухаясь в специально для него притащенное к письменному столу кресло. И затем продолжил с умным видом: — Ханьфу — традиционный костюм в Китае, который является необходимым элементом многих обрядов и церемоний, в том числе, чайной — — А чай, судя по всему, необходимым элементом не является — Заключил Ральф, глядя в пустой керамический чайничек. — По традиции, именно хозяин дома угощает напитком гостей, таким образом укрепляя позитивную энергию их дружеской связи — Хитро ответил Птица, играя с кольцом на среднем пальце. Ральф усмехнулся, проходя на кухню и стукая по кнопке электрического чайника. Ага, дружеская связь, как же. В гробу он такую дружбу видал. Нужный ему пакетик с лепестками белого чая, заботливо подаренный Стервятником, нашелся в верхнем ящике. Птичий вожак был доморощенным чайным ценителем, потому от всяких плебейских «индийских слоников» нос воротил, и пил исключительно выпендрёжные сорта. Как Ральф заметил, стремление к красивой жизни было ему свойственно вообще во всем. Поэтому еще после первых их ночных посиделок у него в кабинете периодически появлялись вязанные мешочки или пакетики с рассыпчатыми листьями, используемые исключительно в подобных случаях. — Белый чай? Замечательный выбор — Птица прошуршал на кухню, теряя с каждым шагом элементы своего «костюма», падающие яркими акварельными мазками ткани на кафельный пол. Заглянул ему за плечо, опираясь бедром на ящик. — Вы же помните, что его нельзя заваривать кипятком? — — Угу — Ральф, конечно же, таких интимных подробностей заваривания чая не помнил. В прочем, раз Стерва приковылял на кухню, значит заниматься этим планировал самостоятельно, а его роль была чисто эстетической. Постоять рядом, насладиться умелыми движениями чужих рук, поддержать ненавязчивый диалог. Как правило, начинал их сам Птиц. Спустя пару минут заваривания чая и обсуждения философии церемонии, действо медленно перетекало обратно в кабинет, где сидеть было всяко удобнее. К этому моменту остатки национального костюма были потеряны где-то на кухне, и Стервятник, уже в повседневном черном, рассуждал об очищении души с помощью горячительных напитков и верности выбираемого намерения. В настоящий вечер было решено беспокоится о здоровье, и направлять позитивную энергию их флюидов на то, чтобы многочисленные чахоточные третей наконец перестали чихать и кашлять. Ральф порывался вернуться к заполнению отчетов, то и дело чиркая что-то в табелях, но беседа увлекала его с головой, и дело шло с низкой эффективностью. Спустя первый выпитый чайник Птица подметил, что Ральф быстрее освободится от бюрократической ноши, если ему помочь. И с кряхтением прокрался на кухню, заваривая уже куда более крепкий черный чай. А после потребовал выделить себе половину бумажек. — Поверьте, подчерк никто не отличит– Стервятник убеждал его всеми правдами и неправдами. — В прошлый раз ты вписал «коллективное выращивание кактусов» в графу «занятия на свежем воздухе» — Ральф отбивался, как мог. — Да я знал что ли, что он их читать будет — Птица цыкнул. — Тем более, практически не сорвал — — У тебя нездоровая мания к заполнению бумажек — Ральф сдался, отделяя половину оставшихся бумаг и двигая их на противоположную сторону стола. Он чувствовал себя последним идиотом, отстаивая право сражаться с кучей отчетов в одиночку. Стервятник стоял у него над душой уже добрых минут десять, и нельзя сказать, что это способствовало сосредоточению на работе. — Нездоровая мания у меня к вам — Буркнул Птица, хватая отвоеванные бумаги, бесцеремонно усаживаясь прямо к нему на колени и склоняясь над письменным столом. Ральф двадцать седьмой раз за вечер тяжело вздохнул. Сам по себе юноша весил едва ли больше мешка с картошкой, но вот груз морального достоинства давил знатно. Работать дальше стало совсем невозможно. Нет, Ральф упорно продолжал заполнять отчеты, вернее делал вид. Потому что сосредоточится на бумажках, когда на тебе сидит объект любовных мук и покусывает кончик карандаша, выводя буквы — нереально. Получается только завороженно пялится на его аккуратные движения. Ни одной светлой мысли в голове. — Холодно у вас здесь — Потоки сознания прерывает голос Птицы. Он растирает плечи, кутается посильнее и смотрит вбок, на него, из-под редких ресниц. О, отлично, Стервятник опять решил поиграть в любимое «угадай что я имел ввиду». Ральф слишком измотан, чтобы гадать, что там он на этот раз хочет: объятий или плед. Если не понравится, значит просто скажет об этом. В конце концов, оба взрослые люди. Мужчина обвивает его свободной рукой, прижимая чуть ближе к себе, продолжая заполнять какую-то очередную ересь с непроницаемым выражением лица: — Сейчас согреешься — — Вообще я думал, вы плед мне подадите — Птица лукаво улыбается, довольно кошачьи щурясь. Врет, как дышит. Садится удобнее, разваливаясь на нем, и вытаскивает наконец карандаши из волос, распуская те волнами обожжённой пшеницы по плечам: — Но так тоже неплохо — — Пиши давай — Ральф убирает от себя прядь чужих волос и борется с невыносимо сильным желанием поцеловать его в горбинку на носу. И даже не пытается уткнуться в бумаги. — Вы на меня пялитесь — Констатирует Стервятник, не отрывая взгляда от записей. — Тебя это напрягает? — Ральф думает, что он совсем с ума сошел, раз позволяет себе осторожно поглаживать чужие ребра через ткань черной водолазки. — Не особо — Птица вяло пожимает плечами. Затем размашистым движением ставит подпись на очередной бумажке и тяжело вздыхает: — Если у меня и есть страсть к документам, то она точно не взаимна — Бесполезную бумажную волокиту они бросают на середине. Заканчивается чай, и курить хочется. Они перемещаются на кухню. Стервятник заползает на окно, все-таки прихватив плед, и сидит в нем, как в гнезде. Только голова дурная видна, да чашка в руках. Ральф стоит рядом, оперившись рукой на свободную часть и выдыхая терпкий сигаретный дым в узкую щелочку приоткрытого окна. Птица покусывает губы, глядя в пустоту, задумавшись о чем-то своем. Пауза ни неловкая, но ожидающая. Они оба понимают, о чем им нужно поговорить. Но никто не собирается начать. А молчание, меж тем, затягивается. — Слушайте, Ральф. — Вдруг слышится птичий голос. Стервятник морщится, затягиваясь и медленно переводит взгляд с небытия на него и принимает сигарету. Соскребает по дурной привычке пепел с той кончиком ногтя. — Я думаю, я вас люблю — Ральф двигает к нему пепельницу, смиряя рассеянным взглядом, чтобы в следующую секунду зайтись глухим кашлем от таких новостей. От неожиданности Птица роняет окурок в пепельницу, двигаясь к нему и принимаясь стучать по спине. — Ты как к этому наблюдению пришел вообще? — Вопрошает хрипящий Ральф. Откашлявшись, вцепляется в чужую чашку с страшной силой. Вот и поговорили. Он конечно хотел сообщить о своих чувствах, но явно не стал бы делать это в такой прямой форме, и уж точно не надеялся на подобное от Стервятника. Хотя, пытаться что-либо предугадать в его случае было гиблым делом. — Тебя, случаем, сегодня никто не приложил головушкой об стену, пока я снег чистил— — Я думал — Птиц вяло пожимает плечами. — Ты вообще слишком много думаешь — Ральф качает головой, вглядываясь в собственное отражение на глади чая. Затем поднимает взгляд, сталкиваясь с чужими руками. Трещинки на черных ногтях повторяют морозный узор. — Сфинкс перестанет философствовать, когда ты перестанешь думать — — Если я кого то и полюбил, — Стерва тяжело вздыхает, заваливая голову набок: — То это проклятье должно было пасть на вас — — Твои проявления любви, конечно, достойны отдельной трактовки от Фрейда, но… — Ральф поднимает голову, стукаясь об оконную ручку и растирает ушибленный затылок: — Ладно, ты меня серьезно проклял — — Нужно что-то с этим делать — Птица смотрит на него слишком серьезным взглядом, прожигая дырку во лбу. — Иначе в один момент кому-нибудь сорвет крышу, а там… — Он наотмашь ведет ладонью, показывая, что метафоричное «там» вполне себе очевидно, чтобы проговаривать его вслух. — И что же, например? — Ральф приподнимает брови, наблюдая, как собственные пальцы совершенно неожиданно оказываются на птичьих, соприкасаясь с приятным холодом колец на тех. — А что обычно делают, когда кого-то любят — Стервятник все продолжает топить его отражение в своих желтых омутах, не намереваясь отступаться. — Все по разному. Маяковский, например, от любви вообще застрелился — Ральф прекрасно понимает, к чему ведет этот разговор. — А вот это уже искажение фактов. Отчего он застрелился достоверно только ему самому и известно — Птица уже начинал злится, покусывая кончик ногтя. События начинают развиваться в противовес его планам. — Что ж теперь, всем убиваться из-за этого? Да и сложно с оружием… — — И далее: виски, в который вдарить? Мучала не дрожь, но задумчивость. Черт! Все не по людски — Ральф с тяжелым смехом роняет голову в локти, стукаясь лбом о подоконник. К цитированию стихов они прибегали часто. Обычно, так же вставляя строки в середину диалога и завершая друг за другом. Благо, схожие вкусы на поэзию позволяли. — Я вас любил безмолвно, безнадежно. Как дай вам Бог другими — но не даст — Переключив наконец свой шальной взгляд на пустоту небытия, медленно продолжает за него Птица. — Он буду на многое горазд, не сотворит — по Пармениду — дважды сей жар в груди, ширококостный хруст, чтоб пломбы в пасти плавились от жажды… — Продолжая цитировать, Ральф отстраняется от окна, вдруг хватая его за тонкое запястье и притягивая к себе. И за пару секунд в голове мелькает целый ураган мыслей. От том, насколько это все неправильно, что они вместе с их глупой любовью обречены, что ничего хорошего из этого не выйдет. До того, что он сейчас взорвется, если не поцелует его, что точно знает, что именно Стервятнику и нравится. — Коснуться — «бюст» зачеркиваю — уст! — И ничего больше не видно, кроме чужих пронзительных, желтых, как лунный диск, глаз. Второй рукой Ральф упирается в стену возле чужой головы, чтобы не свалится на него — ноги слишком сильно дрожат. И наконец прижимается к чужим губам, только сейчас понимая, как же сильно он этого на самом деле хотел. Стерв жмется к нему, царапая цепкими когтями за заднюю поверхность шеи. В зрачках у него — черти от удовольствия пляшут. Добился таки своего, треклятое пернатое. Целоваться с ним — какое-то гребанное мазохистское удовольствие. Тереться о сухие тонкие губы своими, проводить языком по зубам, ощущая их неровную поверхность и бесконечно теряться в этом аромате хвои и чего-то травяного. Он бессовестно перенимает на себя инициативу, вылизывая все чужие губы, и будто бы нарочно дразнит, попеременно прижимаясь грудью к чужой. — Крышу у меня от тебя уже сорвало, поздняк метаться — Ральф отстраняется первым — кислорода не хватает — и прижимается носом к чужому костлявому плечу. — Чего? В смысле? Давно? — Запыхавшийся и растормошенный, Птица вычерчивает одному себе понятные узоры на его плечах. — В прямом. Давно. И окончательно– Ральф с животным удовольствием трется щекой о его тело. Дурацкое желание раствориться в нем захватывает целиком и с головой. — Неожиданно — Стервятник бормочет себе под нос, царапая острыми ногтями его спину. — Такой вариант я, честно говоря, не рассматривал — — А вариант вернуться в кабинет и дождаться, пока я закончу с бумажками, ты рассматриваешь? — Ничего не изменилось. От их откровенности мир с ног на голову и, как говорит Шакал, из ушей в подмышки, не перевернулся. По крайней мере, Ральф старается в это верить. — И что мне за это будет? — Птица наглеет, запихивая ледяные ладони в ворот его водолазки. — Даже не знаю — Мужчина пожимает плечами, отстраняясь от него и распрямляясь во весь рост. — Стеклянный чайник для заваривания из того набора пойдет? — — И чашки — Стервятник сверкает желтыми глазами, с кряхтением спускаясь на пол. Ральф учтиво подает ему руку, подхватывая его под локоть. — И чашки — В комнате царит полутьма, и явно теплее, чем на кухне. Но Птица все равно с прежней наглостью залезает к нему на колени, заворачивая их обоих в один плед. Заполнять ничего он, конечно, уже не собирается. И Ральф этому не сильно возражает. Первый час Стревятник еще пытается что-то рассказывать, вдохновленно вещая о поэзии Бродского, Маяковского и литературных направлениях двадцатого века. Но с каждой минутой его голос становится всё тусклее и тише, слова едва вяжутся в предложения. Вскоре он засыпает, уложив дурную голову на чужое плечо, так и не до рассказав про глубокий символизм в поэме «в горах». Ральф слушает его спокойное сердцебиение еще пару минут. Затем с тяжелым вздохом подхватывает его под бедра и спину, осторожно транспортируя на диван. Будить его совсем не хочется. Пусть уж спит теперь. Мужчина сидит рядом с ним еще пару минут, нежно проводя по щеке, убирая волосы за ухо. И силой заставляет себя вернуться к дурацким бумажкам. Быстрее закончит — быстрее уснет. Стопка бумаг уже практически подходит к концу, когда ручка начинает выпадать из ладоней, глаза слипаются, и в голове фоновым шумом гудит отказывающее сознание. В итоге, Ральф засыпает прямо за столом. Утро приходит к нему горьким послевкусием чая и затекшей шеей. Ральф проклинает себя за решение остаться спать за столом, стукается локтем об край стола и едва не падает со стула, матеря это утро почем свет стоит. Первым делом взгляд падает на диван. Пустой, конечно же. Не думал же он, что Птица останется здесь с утра. Но на душе все равно гадко. Дальше взгляд перемещается в сторону стола. Бумажки лежат ровной стопкой, хотя вчера он однозначно не складывал их. Сверху на них пришпилен криво оторванный листок, на котором виднеются высокие стройные буквы, старательно выцарапанные черной ручкой. Протирая кулаком воспаленные белки, Ральф вчитывается в каллиграфичное: «Когда любят, — помогают». И расплывается в глупой улыбке.