aurora polaris/полярное сияние

Очередной раскат грома вдалеке заставляет Гарри поднять глаза и, согревая кружку с кофе в ладонях, наблюдать за тем, как дождь, грозивший все утро, все-таки начинает хлестать по окнам. Уже второй день подряд ему приходится оставаться дома из-за непогоды, но он не слишком-то и против. Хотя он и предпочитает проводить время в саду, ему также нравится сидеть у самого большого эркера на нижнем этаже и слушать, как обрушиваются весенние бури. Даже тусклые лучи солнца, скрытого за темными тучами, выглядит идиллически и освежающе по сравнению с затхлыми комнатами, в которых он проводил все свое время раньше. Они по-прежнему принимают пищу в кабинете, расположенном рядом со спальней, только потому, что официальная столовая внизу кажется Гарри чересчур большой и пышной для двух человек, но, несмотря на это, теперь он проводит как можно больше времени вдали от их личных покоев. Это большой дом с множеством комнат, которые можно изучить, но он не настолько огромен, чтобы в нем можно было заблудиться. Он также наконец-то встречает двух других эльфов, хотя они часто слишком заняты, чтобы просто поклониться или сделать реверанс по дороге к их следующему заданию, когда он машет им в знак приветствия. По другую сторону коридора от каморки, которую Гарри обычно занимает в дождливые дни, находится музыкальная комната с начищенным до блеска пианино, но инструмент выглядит так, будто к нему давно не прикасались, кроме как для того, чтобы вытереть пыль. Здесь есть еще одна небольшая библиотека, в которой, к удивлению Гарри, хранятся в основном старые маггловские книги, и скорее всего, они такие же нетронутые, как и пианино, как он догадывается по их безупречному состоянию, расставлению на полках не по содержанию, а по высоте и ширине корешка, цвету обложек и переплета. Предки Тома, полагает он, были не настолько заядлыми чтецами, сколько старались казаться. Это неизменное стремление «поддерживать видимость» очень сильно ощущается в большей части нижнего этажа, если быть до конца честным. Мебель и утварь напоминают музей, поэтому он не хочет прикасаться к большинству из них. Каморка, в которой он проводит больше всего времени, это единственная уютная комнатушка, в которой хотя бы создается впечатление, что в ней когда-то жили. Он не думает, что Том часто сюда спускается, но наверху, рядом с лестничной площадкой, есть еще одна комната, которая служит ему чем-то вроде второго кабинета. Здесь же он проводит совещания лишь в тех редких случаях, когда кто-то приходит, чтобы отчитаться ему напрямую, как он говорит. Обычно таких гостей принимают строго по каминной сети в другой гостиной, расположенной внизу, хотя название этой комнаты никак не вяжется с ее наполнением. В комнате царит стерильная чистота и порядок, и есть только несколько жестких стульев, и ни один из них не находится достаточно близко к камину, чтобы можно было хотя бы посидеть и погреться, когда их заставят ждать, пока Гобиас не проводит их наверх. Том явно не стремится к тому, чтобы гости часто здесь появлялись. Камин даже не подключен к сети большую часть времени, если никого не ждут, а гостевые спальни тоже могут быть только для виду. Гарри сомневается, что кого-то приглашали остаться на ночь. Он понимает желание вернуть родовому поместью былую славу, но почему бы не сделать его более пригодным для жизни? Он не может придумать, как предложить это Тому, чтобы это не выглядело невежливо. Мягкие шаги заставляют его перевести взгляд от окна к открытой двери, в которую входит Гобиас. С тех пор как Гарри перестал проводить все свое время в их покоях, защищенных Фиделиусом, домовой эльф взял привычку заходить к нему, чтобы проведать, а не просто появляться на месте, вероятно, все еще помня о том разе, который так его напугал. — Еще кубок, молодой господин? — слова небольшие, предложения короткие, но они никогда не произносятся тоном, который можно было бы принять за снисходительный. Гарри стало в разы легче понимать эльфа, когда он не отвлекается и смотрит на него, когда тот говорит. Он опускает взгляд на наполовину полную кружку, остывающую в его руках, а затем поднимает взор обратно и качает головой. Гобиас стоит и терпеливо ждет, пока Гарри вспомнит, и осторожно улыбается, когда тот пытается выговорить. Задумчивый, сосредоточенный вдох перед тем, как произнести первый звук, язык прижимается к небу. — Н-н-нет, — наконец удается ему. — нет, с-с-спасибо. У него все еще возникают проблемы с тем, как произносятся звуки ‘s’ и ‘th’, которые всегда хотят превратиться в знакомое шипение его родного языка. Гобиас все равно гордо смотрит на него. — Очень хорошо, сэр. Гобиас вернется за кубком позже. Гарри снова качает головой, прежде чем тот повернется, чтобы уйти. — Эээ, я… я… могу… с-с-сам отнести… — говорит он, все более запинаясь и приостанавливаясь, пытаясь составить более длинное предложение. Гобиас выглядит еще более гордым, и он достаточно вежлив, чтобы подождать, пока Гарри закончит, прежде чем покачать головой. — В этом нет необходимости, сэр. Гарри считает, что уже потратил достаточно времени Гобиаса, и решает, что не стоит настаивать. Он просто улыбается и кивает, что Гобиас воспринимает как согласие. Он признателен эльфу за его терпение и готовность помочь ему попрактиковаться в английском, ведь сам Том, несмотря на предписания доктора, не слишком-то этим озабочен. Он слышит этот язык в речи Тома, только когда тот разговаривает с Гобиасом, и даже тогда ему приходится сосредоточиться на том, как он говорит, чтобы заметить разницу. Том каждый раз немного раздражается, чувствуя, как внимание Гарри фокусируется на отдельных слогах, и пытается проглотить их, словно не одобряя. Конечно не одобряет, этот надоедливый, очаровательный придурок. Можно подумать, что он становится немного счастливее только от того, что внимание Гарри фокусируется на нем, когда мальчик говорит, но вместо этого он еще сильнее надулся, когда Гарри сказал это, подтвердив давние подозрения, что он будет скорее стервозным, чем самокритичным, если ему укажут на его недостатки. Хотя, если честно, никому не нравится, когда кто-то так поступает, и Том поспешил заметить, что на самом деле он не сказал ничего такого, так что разве справедливо со стороны Гарри было бы укорять его в том, что он не может ничего поделать с этим? Гарри тихо хмыкает в свою чашку, делая очередной глоток, и снова задумывается об этом. Есть что-то такое в том, чтобы иногда вынуждать Тома сердиться и дуться, что зажигает в нем какую-то детскую злобу. Любопытство на мгновение загорается в его глазах, вызывая его еще более широкую ухмылку. Тому было бы не так любопытно, если бы он знал, что именно так позабавило Гарри в этот момент. Ему также не было бы так любопытно, если бы его время, проведенное вне дома, не было всегда омрачено потаенной скукой и нетерпением снова оказаться дома. Честно говоря, мужчина почти ничего не рассказывает ему о том, чем занимается вне дома, но при этом всецело рассчитывает на то, что Гарри будет делится о том, как прошел его день, как только он вернется, что не может не раздражать. И это действительно вывело бы из себя, если бы его вдруг не охватило радостное, колоссальное облегчение от того, что он дома, как только Том оказался с ним в одной комнате снова. Если бы он не осознавал, насколько сильно они оба могут наконец-то расслабиться после нескольких ужасных часов разлуки. Если бы Том не выслушивал бессмысленный треп Гарри об экспериментах с добавлением меда в напитки, чтобы не расходовать так много сахара, словно это чертова Нагорная проповедь. Фаза медового месяца — вот что за фраза приходит ему на ум, а вместе с ней и то тягучее, пронизывающее чувство в животе, которое возникает всякий раз, когда они слишком долго не отводят друг от друга взгляд во время минуты тишины, или когда кончики пальцев Тома скользят по внутренней стороне его запястья, или ненавязчиво пробегаются по боку, или когда Гарри чувствует себя достаточно смелым, чтобы еще раз чмокнуть его в щеку, чтобы немного унять раздражение после дразнящего замечания, которое он сделал в начале недели, когда Том жаловался после того, как Гарри обозвал его за то, что тот опять дулся. И, конечно же, Том каждый раз замечает это, не заметить буквально невозможно. И так же невозможно избежать того обжигающего чувства, которое он получает в ответ. Теперь это происходит все чаще и чаще, этот шар предвкушения, который все разрастается и разрастается, и он знает, что тот однажды лопнет, только непонятно, когда и кто из них неизбежно ударит кулаком в метафорическое стекло между ними первым. Черт, он делает это снова прямо сейчас. Гарри делает успокаивающий вдох. По крайней мере, их ощущение друг друга не такое острое и полноценное, когда Том не рядом. Тем не менее, ему нужно думать о чем-то другом, чтобы не отвлекать другого мужчину, пока тот работает. Отставив пустую чашку в сторону, он отворачивается от окна и дождя и берет в руки один из своих дневников. Один из них предназначен для воспоминаний, для фиксации на бумаге тех коротких вспышек образов и отрывочных мыслей, которые, кажется, указывают на что-то, что он еще не может понять. Он надеется, что таким образом сможет выявить проявляющиеся закономерности и сложить эти маленькие детали в нечто большее, и, похоже, это уже работает. Иногда простое прочтение того, что он написал ранее, помогает открыть что-то еще, еще один крошечный фрагмент в огромную головоломку истории его жизни, похожую на своеобразный беспорядочный дневник. Другой же дневник предназначен для практики разговорного английского. Грамота, как заметил Том, может задействовать другую часть мозга, нежели речь, но эти два вида деятельности все равно должны быть связаны, и когда-то, как он уверен, так оно и было. Гарри предполагает, что, как и большинство детей, он, вероятно, умел говорить до того, как научился читать и писать. Насколько сложно будет сделать то же самое в обратном порядке? На первой странице дневника — просто алфавит, а также небольшие группки букв, такие как ‘tw’, ‘th’ или ‘sch’, которые, как он понимает, должны звучать по-другому, когда они вместе, а не по отдельности. Если ребенка сначала учат, что забавные значки на листе бумаги обозначают знакомые ему звуки, то Гарри приходится переучиваться и восстанавливать связь между буквами и соответствующим им звукам, которая, как он убежден, все еще погребена в его подсознании, как некая путаная обратная фонетика. На самом деле запомнить, как они должны звучать, когда он смотрит на них, проще простого. Заметны сдвиги и в слуховом восприятии. А вот заставить его идиотский, упрямый язык произносить одни и те же слоги, не чувствуя себя при этом полным болваном с лимоном во рту, — вот что оказывается самой большой проблемой. Отчасти для этого и предназначен остальной дневник. После первой страницы, к которой он всегда возвращается в качестве разминки, идут слова и короткие предложения, над которыми он может потренироваться в одиночестве, без тревоги и смущения, которые возникают в присутствии слушателей. Он также часто пробует читать книги вслух, но, следует отметить, что он сначала выписывает из них некоторые вещи — дополнительный шаг, который, кажется, помогает ему каким-то образом укрепить связь между мыслью и чтением. Сейчас он остановился на нескольких цитатах из сборника поэзии, которые переписал вчера, — не столько из-за того, что они привлекли его внимание и взбудоражили в нем что-то, сколько из-за необходимости лингвистических упражнений. Они более длинные и насыщенные теми звуками и буквами, которые заставляют его запинаться, чем те, которые ему будет комфортно попробовать прочитать в присутствии Гобиаса. — Пепел, — тихо произносит он через некоторое время. — На рукаве c-c-старика. — он останавливается, а затем пробует снова. — С-сстарика. С-старика. Рукав. — еще одна короткая пауза, прежде чем продолжить. — Пепел роз-роззового лепестка. Пыль, поднявшаяся с-столбом, выдает разрушенный дом. Гарри откидывает голову на спинку кресла и с его губ срывается разочарованный выдох, как у выхлопного двигателя. Глубокий сосредоточенный вздох. Разжать стиснутые челюсти. Так, теперь пробуем еще раз. — Я был с-c-самим с-собою, но понимал, что я не только я. А он еще… довоплощался… В итоге он проводит большую часть времени, перемещаясь туда-обратно между двумя строфами, упрямо не желая двигаться дальше, пока не сможет произнести их практически идеально. Том застает его в середине одного из таких повторов, когда возвращается домой, уже достаточно уверенным в себе после нескольких, постепенно улучшающихся попыток, чтобы не останавливаться, пока не закончит, когда он чувствует, как другой мужчина бесшумно входит в комнату. Он закрывает тонкий блокнот, лежащий у него на коленях, и поднимает глаза с ноткой внутреннего недовольства. — Я не знал, что у нас в доме есть Элиот, — вот и все, что говорит Том, все еще стоя в нескольких футах от него с застывшим выражением лица. — Ты мог бы знать, если бы проводил время за чтением книг внизу. Несмотря на издевку в словах, его улыбка мягка и печальна на фоне этой странной… едва ли не мрачности, которую он ощущает от Тома сейчас, что сильно отличается от той раздражительности, обычно вызываемой его языковой практикой. Он тоже неосознанно перешел на парселтанг, но не стал исправляться, раз уж Том здесь. Том неловко переминается с ноги на ногу, потом понимает, что выглядит неуклюже, и садится напротив. — Может, ты будешь почаще читать мне вслух, раз уж тебе так удобно? Это предложение должно отвлечь его от странной реакции, и оно действительно делает это, заставая мальчика врасплох своей искренностью. — Ты уверен? В смысле, да, если хочешь. Я могу это делать. — У тебя прекрасный голос для этого, — делает комплимент мужчина. — Ты бы так не говорил, если бы слышал меня раньше, — смущенно замечает Гарри и тут же вспоминает, что Том не любит, когда он преуменьшает свои достоинства. — А раньше мне нравились стихи? — спрашивает он, пытаясь отвлечь внимание. Наступает звенящая тишина, прежде чем Том наконец отвечает: — Мы не обсуждали наши литературные предпочтения. — Тогда что же мы обсуждали? — он старается не показывать этого, но когда такое случается, становится так обидно. Как могут два человека, так тесно связанные между собой, как они, упустить столько вещей друг о друге, которые другие пары с легкостью бы выяснили? — Личную философию, — отвечает Том гораздо охотнее. — Особенно ту, что касается истории и текущих событий. Гарри хмыкает. — Думаю, мне стоит добавить больше подобных тем в свой список для чтения. Может быть, это пробудит во мне что-то еще. — Я знаю несколько книг, с которых ты можешь начать, если готов перейти к более сложным текстам. — Ты был моим учителем в прошлой жизни? — нахально спрашивает Гарри, вызывая усмешку старшего. — Боже, нет, ты можешь себе это представить? Хотя, как бы это ни было забавно, в юности я подумывал о такой карьере. — он ухмыляется, и озорство озаряет его черты так, что можно предположить, будто он собирается отомстить за частые поддразнивания Гарри. — Возможно, мне повезло, что я пошел другой дорогой, поскольку я часто слышал из достоверных источников, что ты был ужасным учеником. Гарри оскорбленно ловит ртом воздух, хотя, возможно, и вовсе не по той причине, на которую рассчитывает Том. — Вы хотите сказать, что знали меня, когда я еще учился в школе? Как скандально, мистер Гонт! — Гарри аж начинает светиться от гордости, когда это вызывает еще больший смех у его собеседника. — Действительно, мы встречались несколько раз в годы вашего обучения, мистер Поттер, но уверяю вас, в тех первых встречах не было ничего неподобающего, на что вы намекаете. Гарри прикусывает губу и застенчиво отводит взгляд, хотя именно он заговорил на эту тему более… открыто, чем обычно. — Итак, я был плохим учеником, — говорит он, пожимая плечами, очень явно меняя тему разговора снова. — Думаю, это не слишком шокирует. — Твои учителя ошибались, дорогой. Гарри поднимает на него глаза, пораженный внезапной серьезностью его тона, хотя Том по-прежнему улыбается. Он наклоняется вперед и берет руки Гарри в свои, намеренно проводя большим пальцем по чернильному пятну на одной из костяшек пальцев Гарри. — Доказательства находятся прямо передо мной. Будучи предоставленным самому себе, имея возможность изучать то, что интересует тебя больше всего, в своем собственном темпе, ты достигаешь своих целей в образовании такими темпами, которых даже я не ожидал. — он еще больше сияет, крепче сжимая руки Гарри. — Похоже, что самостоятельное обучение дается тебе лучше, чем требования формальной педагогики. Это напоминает мне другого блестящего студента, которого я когда-то знал. Гарри закатывает глаза от очевидной лести самому себе, но не может скрыть, как сильно его распирает от всех этих похвал. Позже, после ужина, Гарри снова оказывается внизу, но на этот раз уже в музыкальном зале. Дождь не прекращается весь день, хотя сейчас он стал слабее и тише. Уже не в первый раз он желает, чтобы в их комнате наверху были окна, и он мог слышать его, лежа в постели. Возможно, Тому комфортнее, когда комната, где они ночуют, еще более изолирована от мира, чем весь остальной дом, но Гарри не против, чтобы меры предосторожности были чуть мягче. Он задается вопросом, что нужно сделать, чтобы убедить мужчину хоть немного их смягчить. Со всей этой защитой он уже чувствует себя здесь в большей безопасности, чем Королева, окруженная дворцовой стражей в любое время суток. Он изучает проигрыватель, стоящий в дальнем углу комнаты, — любопытно, работает ли он еще. Как вообще можно завести старый граммофон? Он не уверен, видел ли он когда-нибудь такой вживую, но даже если и да, то процесс его настраивания, очевидно, не запомнился ему так же, как правильное завязывание шнурков или заваривание чая, и он лишь в некоторой степени уверен, что все еще знает, как шнуроваться, поскольку не имел возможности попрактиковаться на своей единственной обуви — паре ботинок из эластичной кожи, которые Гобиас подарил ему вскоре после того, как ему стало разрешено выходить на улицу, а вместе с ней и одежду, которая действительно пришлась ему по размеру. Он оставляет граммофон на время, не желая рисковать сломать что-нибудь, если будет продолжать возиться с ним, и начинает копаться в деревянном шкафчике под ним. Здесь хранятся виниловые пластинки, аккуратно сложенные на вертикальных полках, специально предназначенных для того, чтобы с легкостью складывать и вынимать отдельные пластинки. По чехлам, в которых они хранятся, можно сказать, что их использовали больше, чем книги, которые он просматривал в библиотеке рядом. Значит, в этой комнате все-таки жили, думает он, что в значительной степени объясняет одинокое кресло рядом, которое кажется почти необычайно удобным по сравнению с жесткими диванами, расставленными вокруг неиспользуемого пианино для лучшего обзора. Присмотревшись, он понял, что хрустальная пепельница и пустой деревянный портсигар на столике рядом с ним были бы неуместны в любом другом уголке дома, хотя эльфы хорошо потрудились, убирая даже намек на дым, который мог когда-то окрасить обои в желтый цвет или оставить неприятный запах на ткани кресел и портьерах. В нескольких шагах от него стоит небольшая барная тележка с парой квадратных стаканов и пустым графином, расставленными так, будто они ждут, когда их наполнят и осушат еще раз. Он отворачивается, улыбаясь, и возвращается к полке с пластинками, чтобы попробовать угадать, какие из них когда-то были самыми любимыми. Как всегда, он понимает, когда Том входит в комнату следом за ним, не поднимая глаз. Должно быть, он уже заканчивал составлять законопроект, над которым работал, когда Гарри оставил его в кабинете. — Этот дом — капсула времени, — благоговейно замечает он, когда мужчина подходит ближе и указывает на год производства, напечатанный на чехле пластинки в его руке. — Самая свежая дата, которую я могу найти на любой из них, датируется 1943 годом. — Неудивительно. Как я уже сказал, он стоял заброшенным довольно долгое время, — говорит Том, похоже, будучи почти довольным этим фактом. Он бездумно пролистывает несколько альбомов, которые Гарри уже разобрал. — Я узнаю некоторые из этих названий, но далеко не все. — О? Большой поклонник старины, да? Кривая полуулыбка растягивает уголки рта Тома, казалось бы, против его воли. — Не совсем, — сухо отвечает он. — Вообще-то я не люблю маггловскую музыку, — признается он мгновение спустя. — Тогда почему это здесь? Ты мог бы переделать все, как тебе нравится, вместо того чтобы восстанавливать этот памятник времени, в котором ты не был… — он замолкает и поднимает взгляд, потому что тревожная, холодная мертвенность, которую он вдруг ощутил, не похожа ни на что, что он когда-либо чувствовал от этого человека прежде. Том смотрит не на него, а на пожелтевший листок бумаги, который он вытащил из чехла пластинки, куда тот был аккуратно вложен, — судя по всему, это старая рукописная накладная. Под большим пальцем мужчины, что сильно сжал листок посередине, Гарри может разглядеть название магазина и нацарапанную внизу пометку: «Держится в резерве для Т.Р.». Клочок бумаги внезапно исчезает в шипящем, сдерживаемом ярком холодном пламени, и Том на мгновение сметает оставшийся пепел на кончики пальцев, прежде чем произнести заклинание заклинание, чтобы он исчез. — Посмотрим, работает ли еще эта старая штуковина, а? — говорит он непринужденно и берет с вершины стопки случайную виниловую пластинку, чтобы поставить ее на проигрыватель, а затем начинает вращать рукоятку. Гарри смотрит на него. Неужели Том всерьез рассчитывает, что он просто проигнорирует все, что произошло? — Ты в порядке? — спрашивает он. — Конечно, в порядке, дорогой, — пробормотал Том, продолжая крутить дурацкую ручку и не поднимая на него глаз. — Ты прекрасно знаешь, что не можешь лгать мне в открытую, Том, — замечает Гарри, слегка раздражаясь, потому что его задевает, что этот человек все равно пытается это сделать. Раздражение сменяется беспокойством, когда Том просто игнорирует его. — Мы можем просто выкинуть все это… — Нет, — прерывает его Том, тон его резок. — Почему нет? — возражает Гарри, не останавливаясь. — Тебе ведь даже не нравится маггловская музыка, как ты только что сказал, так почему бы не выбросить? — он меняет тон, смягчая голос, чтобы успокоить, когда задает вопрос, который, как он понимает, может оказаться рискованным: — Кто такой Т.Р.? Рука, поворачивающая рукоятку аппарата, на полсекунды замирает, почти незаметно сжимая ее, а затем продолжает движение. Гарри сначала думает, что его опять игнорируют, но после нескольких оборотов Том, видимо, заканчивает счет и останавливается. Опираясь обеими руками на шкафчик и по-прежнему отвернувшись от Гарри, он говорит: — Никто больше не имеет значения. — Верно, — недоверчиво говорит Гарри на этот неответ. — Они так мало значат, что ты перестроил это место под мавзолей для них. — Я не поэтому… — Том обрывает себя, сжимая челюсть и зажав переносицу кончиками пальцев, словно пытаясь унять головную боль. — Тогда назови мне причину, — терпеливо просит Гарри. Вместо ответа Том опускает тонарм, чтобы игла мягко опустилась на крутящуюся пластинку. Все в полном норме, потому что, осторожно прощупывая ментальное поле между ними, Гарри понимает, что ему не нужно слышать ответ вслух, чтобы узнать его. Оно снова возникает между ними, когда постепенно вторгаются чувственные звуки духовых инструментов, заглушая шум и пощелкивания старого, истертого диска, а Том вместо этого говорит с нарочитой непринужденностью: — Не думаю, что мне знакома эта песня. Это сдвоенный, ломкий отголосок одиночества, отверженности и нежелания, в котором они оба выросли, вместо того чтобы жить в том месте, которое должно было стать домом, даже таким несовершенным и странным, как этот. Именно этот отголосок и заставляет Гарри протянуть руки и обнять мужчину, который с готовностью отзывается, несмотря на свое прежнее состояние. Вопреки тому, что Том ранее утверждал, что ему не нравится маггловская музыка, Гарри не чувствует от него никакого отвращения к женскому голосу, нежно напевающему о мужчине, который оставил её, и тот лишь мрачновато-иронично фыркает у него над ухом, где соприкасаются их головы. Один из них начинает неосознанно покачиваться и увлекать другого за собой, хотя он, честно говоря, не уверен, кто именно. Это никак нельзя назвать танцем, даже если мысль о нем и поселилась в глубине сознания Гарри, ведь они оба сейчас слишком погружены в себя для этого. Он напевает строчку в такт женскому голосу, но этим его причуды пока что ограничиваются. — Ты смелее меня, знаешь ли, — мечтательно признает он. — Я не мог заставить себя пройти через парадные ворота. За вратами вырисовываются унылые снежные завалы, оголенные пальцы Гарри крепко вцепляются в металлические прутья, несмотря на декабрьскую стужу. Некогда уютный коттедж устоял, несмотря на странную дыру, которая расползалась по большей части крыши и половине второго этажа. Руки Гарри сжимаются, но он почти не замечает этого, уже отворачиваясь от дома, когда к нему приближается странная старуха. Глаза ее мутны от катаракты, и от нее несет гнилью. Его друг тревожно сжимает его руку под Мантией, но они оба все равно следуют за ней в мрачный дом, который пахнет еще хуже. А может, это всё-таки и она, теперь, когда Гарри ближе, чем ему когда-либо хотелось, он продолжает следовать за ней в убогую комнатушку наверху. — Прекрати, — говорит ему кто-то прямо на ухо, и он напрягает слух, чтобы расслышать, когда женщина оборачивается и что-то говорит. Гарри вздрагивает в руках, все еще удерживающих его на месте, когда женщина перевоплощается из ужасного костюма для монстра, скрывающегося внутри, когда она открывает рот: — Не смотри, не вспоминай об этом, пожалуйста, останься мыслями со мной, — и на лестнице раздаются ужасающие звуки, и он знает, что уже слишком поздно, уже чувствует, как его тело медленно сминают и сдавливают узорчатым хвостом: — Нет, это не по-настоящему, все в порядке, я с тобой, шшш… Гарри задыхается, змея обхватывает его, руки вокруг его талии то сжимаются, то разжимаются, словно не зная, сжимать им сильнее или нет. Потом они исчезают, но потом обхватывают уже его лицо и заставляют смотреть в пылающие алые глаза. — Ради бога, любимый, перестань думать об этом и просто посмотри на меня, ладно? Я смотрю. Гарри смотрит, но глаза все еще красные. Он прячет лицо в воротник рубашки Тома с тихим хныканьем, снова крепко прижимаясь к мужчине, теперь, когда он вспомнил, как это делается. Том судорожно вздыхает и снова разжимает руки, понимая, что опасность миновала и Гарри вернулся к настоящему. Он целует Гарри в висок и поглаживает его по спине, повторяя: — Все хорошо, я с тобой. Сердца обоих бьются в груди друг друга одинаково беспорядочно, но теперь они постепенно успокаиваются. Это длилось не более нескольких секунд, возможно, минуту или две — последние такты песни только начинают затихать, когда запись заканчивается, — но Гарри чувствует себя полностью выжатым. То ли потому, что он чувствует это тоже, то ли потому, что разделяет усталость Гарри, Том опускается в стоящее рядом кресло, не выпуская мальчика из своей хватки. При любых других обстоятельствах, если бы он вдруг оказался на коленях у мужчины, его лицо запылало бы от смущения и волнения, но сейчас он просто устало вздыхает и переносит свой вес на мужчину, практически падая в его объятия. — Мне жаль. Поскольку Гарри все еще чувствует себя немного растерянным и как раз раздумывает, стоит ли извиняться за то, что испортил момент, который они разделяли ранее, то ему на секунду кажется, что эти слова произнесены им самим, прежде чем он осознает, что они на самом деле были произнесены шепотом над его кожей, а затем еще один мягкий поцелуй впечатывается в удивительно чувствительное место прямо под его ухом. Еще один барьер преодолен, ведь Том никогда раньше не целовал его в какое бы то ни было место, а теперь сделал это уже дважды. — Ты ничего не сделал, — замечает Гарри. Пальцы скользят по его спине, а затем останавливаются, зарываясь в его рубашку, и Том больше ничего не говорит в течение минуты. Он опускает лицо, пока его бровь не коснется челюсти Гарри. — Боюсь, наш… спор неожиданно спровоцировал что-то в тебе. — он снова вздыхает и, словно не в силах удержаться, целует основание шеи Гарри. — Я не могу предсказать, какие открытия ты совершишь, когда твой разум начнет дергать за нити, так безнадежно спутанные между собой. Гарри нечего на это ответить. Он начинает понимать, почему Том может быть не в восторге от того, что Гарри восстановит свои воспоминания, если их будет значительно больше, чем сейчас. Он шевелится, но только для того, чтобы сесть поудобнее и прислонить голову к плечу Тома, испытывая благодарность и облегчение от того, что какой бы застарелый ужас ни решил ни с того ни с сего всплыть в его мозгу, по крайней мере, его утешительное присутствие поможет ему справиться с ним.

***

Примечание переводчика: Гарри считает Тома домом, это так мило🥺 Спасибо всем за большой актив и извините за долгое отсутствие! По правде говоря, глава должна была точно выйти к началу сентября, но у меня как обычно все не по плану. Я взяла себе отпуск (впервые за полгода!) и сразу же побежала переводить. (перевела за 3 часа 2 страницы, но мы это опустим) Наконец еду отдыхать, и надеюсь что смогу порадовать вас новыми главами! (во всяком случае постараюсь) Примечание автора: Trav'lin' Light - Billie Holiday, Paul Whiteman and his Orchestra Приношу извинения за намеренную описку в стихотворении Т.С. Элиота «Литтл Гиддинг». Название главы также взято из поэмы. В общих чертах оно затрагивает темы цикличности истории/времени и надежды на возрождение после периода страданий и войн, так что, возможно, оно обращено к Гарри на подсознательном уровне, который он еще не осознает. 👀 Если говорить более конкретно, то речь идет о Блице и воздушных налетах на Британию во время Второй мировой войны... так что для Тома это может быть немного другим. 😶